Богом данный

Глава 1. Лиза

Тем злополучным вечером я увидела его впервые. Я занималась тем, что неторопливо размазывала грязь по полу. Стены серые, пол серый, затоптанный, а швабра ярко-салатовая, и это мне нравилось, хотя её я тоже ненавидела. Хотя, в тот период своей жизни я ненавидела всех, особенно этих мужчин. Мне казалось, что они специально игнорируют коврик у дверей и топают своими грязными ботинками, оставляя на полу осеннюю грязь. Им нравилось унижать меня, Лизу Муромскую, девочку, что играла на трех музыкальных инструментах, а в обеденный перерыв читала Шекспира. Они хотели меня сломать, и порой мне казалось, что у них получается.

Так вот, вернусь к нему. Я старалась не поднимать глаз от пола, мне так было легче. Шваброй вперёд, назад, сунуть в ведро, отжать и снова. Но в этот раз на движении вперёд моя салатовая подружка по несчастью уткнулась в лакированные ботинки. Они буквально сверкали, и вдвойне удивительно, почему же от таких блистательно чистых ботинок грязные следы? У меня в зобу дыхание сперло. Да, я ничто. Я значу для них меньше, чем тот же коврик. Но… сколько можно?

– Там есть коврик, – сказала я выпрямившись. – Возле двери.

И потом только подняла на него глаза. Медленно, очень медленно, боясь его гнева и одновременно ликуя – я дала хоть какой-то отпор! Дорогие ботинки, брюки идеально выглажены, галстук… Галстук повязан небрежно, и мне ужасно хочется его перевязать – это я могу мастерски, но желание глупое. Наконец добираюсь до лица, голову приходится задрать, так как мужчина гораздо выше меня. И смотрю в его глаза. Они абсолютно непроницаемы, по таким не понять, что у человека на уме. Он может с равным успехом рассмеяться или просто заехать мне по лицу, мне хочется сжаться в предчувствии этого удара.

– Богдан Львович, – влез сопровождающий мужчину парень. Наверняка – охрана. – Я…

– Не стоит, – остановил он парня, хотя тот явно горел желанием поставить меня на место. – Девушка права.

И… вернулся назад, тщательно вытер ноги о коврик. Растерянный телохранитель сделал то же самое. Мимо меня прошли молча, а я, не понимая, зачем мне это, за ними следом, швабра салатовая волочится по полу. Дверь в кабинет закрывалась медленно и я успела уловить обрывок разговора.

– Это что за чудо со шваброй? – спросил тот, что Богдан Львович.

– Это городская сумасшедшая, – засмеялся Виктор.

Дверь закрылась, я остановилась перед ней. Так и есть – сумасшедшая. Нормальная бы сюда не попала, нормальная обходила бы это место за сотни метров, как минимум. А я – здесь. Я искреннее ненавижу каждый сантиметр этого здания, которое практически стало мне тюрьмой. Тогда, несколько месяцев назад, когда меня притащили сюда и истерзанную, причём не столько физически, сколько надорванную душевно, бросили на пол перед Виктором, он сказал:

– Отмыть и на панель.

И забыл про меня, зачем я ему нужна? А я… я не хотела, я не могла. Мама бы в гробу перевернулась, попади я на панель. Хотя, она бы и за смерть Василька… не думай, Лиза, не думай о том, чего не можешь изменить.

– Нет, – твёрдо сказала я прямо с пола. – Я просто повешусь и все.

– Думаешь, мне тебя жалко? – хмыкнул Виктор, снова обратив на меня внимание.

– Думаю, вам дороги ваши деньги…

Он засмеялся. Он вообще любил смеяться, этот человек, который так легко ломал чужие судьбы.

– И что ты можешь, кроме как трахаться?

– Я могу играть на фортепиано. На скрипке. Ещё виолончель, но немного хуже.

Теперь засмеялись все. Наверное, забавно смеяться вот так, когда ты сильный, когда вас много, а жертва всего лишь сломанная девочка. Я нашла в себе силы и встала.

– Я могу мыть пол, – сказала я. – У вас тут очень грязно…

Мне и правда выдали швабру, ведро, показали, где набрать воду. И я водила туда-сюда по полу и не понимала – зачем ему это нужно? Долг, который мне в наследство Василек оставил, был таким несметным, таким огромным, что шваброй его не отработать. Но… он ждал. Наверное, того, что я сломаюсь, других вариантов у меня не было.

Грязный коридор никуда не делся, но он был пуст. Иногда мне даже казалось, что если я уйду, то этого никто даже не заметит, но проверять боялась, слишком свежи воспоминания. Сейчас же я осторожно поставила швабру у стеночки и прошла в кабинет, который выходил окнами на парковку. Окно было приоткрыто, холодно, я сразу же его закрыла. Прижалась носом к стеклу – запотело от моего дыхания.

– Ну же, – попросила я, сама не зная, чего.

Хотя нет, знала. Я хотела видеть, как он уходит, этот Богдан Львович. Он никак не вписывался в уже устоявшееся течение моей дерьмовой жизни. Как элемент пазла, который приблудился из другого набора и портит всю картину. Протерла стекло рукавом и снова вгляделась, на улице тем временем начал накрапывать дождь, я с тоской подумала о том, сколько ещё грязи мне натащат.

А потом я увидела его. Телохранитель нёс над ним зонт. У машины, это был чёрный автомобиль класса люкс с наглухо затонированными окнами – он остановился и закурил. И посмотрел. Просто на здание, а казалось – на меня. Я успокоила себя тем, что он не мог найти взглядом меня среди десятков тёмных окон. Точно не мог. Дверца автомобиля хлопнула, я вздохнула и вернулась к своей верной подружке – салатовый швабре.

– Эй, барышня-крестьянка, – окликнул меня Стас.

Стас – порождение этого места. Такое же больное и злобное, как оно само. Я ненавидела его, пожалуй, больше всех, хотя и пыталась убедить себя, что он недостоин моей ненависти, но получалось плохо. Пожалуй, больше всего меня поразило то, что он читал Пушкина и прозвище мне подобрал удивительно верно.

– Что?

Один господь знает, как я не хотела отвечать, я мечтала просто сделать вид, что не вижу его, пройти мимо, а лучше – ударить. Сильно, наотмашь. А по факту ударить меня мог он, поэтому я ненавидела его, но всегда отвечала.

– Ты правда Черкеса отправила ноги вытирать?

В моей голове, пощелкивая, закрутились шестерёнки. Я многое узнала в этой обители зла, даже того, чего лучше и не знать. Поэтому вспомнила сразу – Черкесов Богдан. Черкес. Тот, чьё имя лучше не упоминать, а если упоминать, то шёпотом. Конкурент нашего босса, а порой и партнёр, в зависимости от ситуации. И даже наши ребята, а это те ещё отморозки, признавали, что он страшный человек

– Тебя это не касается, – ответила я, как можно спокойнее.

Главное – не показывать ему, как я его боюсь. Хотя, он наверное и так это отлично знает…

– Он от тебя мокрого места не оставит, – посмеиваясь сообщил мне Стас. – Он твою швабру тебе засунет в…

– Не все такие уроды, как ты, – выкрикнула я.

Воистину, сегодня в меня вселился бес. Наверное, я буду долго жалеть о том, что сделала в этот день, буду пожинать плоды. Но… сейчас осознание этого меня не остановило. Я ударила его. Получилось не так сильно, как в мечтах, но очень даже звонко. Я поняла, что случилось – я устала бояться. Наверное, я готова к тому, что они меня растопчут. Ударила его, а у него лицо такое удивленное, я глаза сразу закрыла, чтобы не видеть его ярости… Скулу обожгло болью, такой, что слезы выступили, а он схватил меня за волосы…

– Стас!

Мучитель замер, я тоже, и глаза открыла. Щека у Стаса горит красным, в глазах бешенство, но остановился. Он здесь всего лишь чуть более никто, чем я. Никто, облеченное малой властью, достаточной лишь для того, чтобы мучить меня.

– Отпусти, – сказал Виктор. – Не трогай её больше…

Пальцы разжались, выпуская мои волосы, я не сумела удержать равновесие и упала на мокрый пол. С тоской посмотрела по сторонам – ведро опрокинули, измучаюсь собирать воду…

– Иди к себе, – теперь он ко мне обращался.

– Я?

Не удивительно, что я не поверила. Обычно я страдаю до последнего посетителя, меня мучают из принципа. Виктор кивнул и повернулся к Стасу.

– Пусть идёт. А ты лужу эту вытри и выкинь куда-нибудь ведро это, люди ходят, а здесь порнография на полу, позорище.

Пнул ведро, оно откатилось в сторону и ударилось об стену. Дешёвый пластик с хрустом треснул. Я вздохнула – жалко ведёрко. Оно у меня розовое, и противоречит серому миру на пару с салатовой шваброй. Но долго томиться я не стала – пока отпускают надо идти.

К сожалению далеко я уйти не могла. Просто потому, что некуда. От мамы мне досталась трёшка. Потом её продали и поменяли на однушку. Потом – на комнату в коммуналке. А потом и комнату у меня забрали за долги Василька. Зарплату мне не платили из принципа, могу сказать, что за четыре месяца мытья полов мой астрономический долг уменьшился аж на восемьдесят тысяч рублей. Смешно.

Я спустилась по лестнице на цокольный этаж, именно по нему мы курсировали, чтобы не беспокоить тех, кто прожигает свои жизни наверху. Мой путь вёл на кухню ресторана. Там всех сотрудников немудрено, но бесплатно кормили. На ужин у меня спагетти с мясной подливкой. Что же, бывало и хуже, гораздо хуже.

– Горе луковое, – буркнул Атхам, старый повар узбек. – Ешь.

И поставил передо мной тарелку с куском чизкейка. Вот если кого-то я здесь ненавидела меньше всех, так это Атхама. Возле него можно было отогреться, но порой я злилась, что он не помогает мне, хотя разве он мог… с пирогом я расправилась и пошла наверх. Геенна огненная, в которой я обитала, включала и гостиницу. Номеров было всего двадцать, от люкса до эконом. В них – водили девчонок, которых снимали здесь же. Здесь вообще все можно было, только водились бы деньги.

– Одиннадцатый свободен, – сказала Люська и бросила мне ключ. – Но если ночью будет запара, не обессудь.

Да, я спала в тех же номерах, в которых трахали проституток. К слову, они были элитными, правда, от этого не особо легче. Я сама могла бы трахаться на этих кроватях, если бы не странная доброта Виктора.

Обычно запара, как их называли девочки администраторы, случалась в пятницу, часто в субботу. Тогда часто все номера бывали заняты, горничная будила меня и я досыпала остаток ночи сидя на стуле в кладовке. Сегодня – четверг. Велик шанс проспать до утра. Номер безлик, но почти уютный. Чистый. Когда не хватает горничных на уборку, меня направляют сюда, а вообще Виктору нравится, когда я страдаю рядом и обычно я намываю его офис.

Я упала на простыни, пахнущие кондиционером для белья, и сразу же провалилась в сон. Снился мне Черкес. Точнее даже не он, а его глаза. И во сне я пыталась понять, что же они прячут? Какие мысли, какие желания? Что они несут мне, такие же хмурые и непроницаемые, как дождливое октябрьское небо?

– Золушка, подъем! – гаркнули мне прямо в ухо.

Я ещё не проснувшись поняла – Стас. Стас, мать твою. Он и я, в номере больше никого, даже Виктора, который мог за меня заступиться, приди ему в голову такая блажь. Темно ещё совсем, я спросонья не могу понять, который час, я ожидаю агрессии. Отползаю к спинке кровати, прижимаю к себе одеяло, хотя я никогда не сплю раздетой – здесь это непозволительная роскошь.

– Я говорил тебе, что аукнется?

Я слышала улыбку в его голосе. Мерзкую, ненавистную улыбку, от которой меня передергивало, а ещё тошнило – но это уже от страха. Господи, как я не хотела быть здесь!

– Что тебе нужно?

– Вставай и топай в душ. Там шмотки какие-то в пакете, сказали надеть. И не вздумай чудить.

– Зачем?

– Виктор час с Черкесом говорил… настало получать за грехи свои, Лизавета Муромская.

И снова засмеялся. Вышел, хлопнув дверью. Я метнулась следом – заперто. Потом к окну, но это уже из категории фантастики – четвёртый этаж. Может и правда, в петлю? Но… странным образом хотелось жить. А ещё отчего-то верить, что человек, который просто вытер ноги, когда его об этом попросили, в этом мире отморозков, хоть чем-то отличается от них. А ещё я понимала – не сделаю, что попросили, они придут и сделают сами. О, они гораздо сильнее и изощреннее меня. Я вытряхнула пакет – в нем платье. Оно невероятно лёгкое, голубого цвета. Оно как небо, но не то, что сейчас. Это майское небо, невесомое и бесконечное…

Я приняла душ и даже не разревелась. Толку реветь? Расчесала мокрые волосы. А затем надела платье. Оно определённо не было новым. Легко пахло незнакомыми мне духами, сладкими и терпкими одновременно. Я могла бы сказать, что мне противно надевать чужую одежду, но после нескольких месяцев в аду моё мировосприятие несколько изменилось. Туфель к платью не было, поэтому я надела свои кеды, и принялась ждать.

Пришли за мной только через полчаса, когда мои волосы уже чуть подсохли и стали завиваться – вообще, они у меня прямые, но от влажности вьются. Стас открыл дверь, увидел меня в платье, хмыкнул, показал на выход, я послушно пошла. Иду и высчитываю, смогу ли убежать? Нет, сейчас не смогу. Быть может потом, когда они перестанут быть такими бдительными… Вниз, через подвал в контору, в кабинет Виктора. Черкес здесь, я сразу же узнаю его спину, прямую и напряженную. Он оборачивается, смотрит на меня, очень внимательно смотрит, а потом кивает и меня вытаскивает в коридор.

– Собирай манатки, – хохотнул Стас.

– Зачем?

Я настолько растеряна, что не понимаю ничего, совершенно ничего.

– Тебя продали, барышня-крестьянка. Как крепостную. Раз и не стало Лизы.

– Как продали?

Мне никто не отвечает. Я понимаю одно – сейчас меня отсюда увезут. Куда – непонятно. И радоваться этому факту не выходит. Это место – мой персональный ад, но он мне знаком, до самого последнего котла, в котором булькают души грешников. А впереди – неизвестность, и я не хочу в неё, не могу, не буду.

– Лови.

В меня бросили пуховиком. Одна из немногих моих вещей, которую я с собой принесла. Купить новый мне было не на что, а тогда я наивно надеялась, что он будет мне нужен. А по факту – просто не выходила на улицу. Кстати, сапог у меня нет… дрожащими руками натянула старый пуховик на небесное платье, застегнула молнию. Она, упрямица, всегда барахлила, а сейчас застегнулась, словно по маслу.

И стою, в пуховике, платье, в кедах, к груди прижимаю рюкзак со своим барахлом. Рюкзак большой и тяжёлый, но в нем почти нет вещей – большую его часть занимает футляр из полированного дерева, единственный уцелевший осколок моего прошлого. Пытаюсь осмыслить – не выходит. Смотрю на выход, такой невыносимо далёкий, и понимаю, что не выйдет – там всегда дежурит охрана. Это вообще на редкость защищённое место… из кабинета вышел тот самый парень, телохранитель.

– Чего стоишь? – грубо поинтересовался он у меня. – Давай топай.

Схватил меня за руку, потащил на улицу. Тут – капли с неба. Такие холодные, отрезвляющие. Тут лужи, вода сразу же пробирается внутрь тряпичных кед, хозяйничает там, я поджимаю пальцы ног – теплее не становится. Меня запихивают в машину, захлопывают дверь, ревет двигатель. Я кручу головой, пытаюсь увидеть Черкеса, куда он делся? Но… везут в неизвестность меня в одиночестве.

Глава 2. Богдан

Наверное, первое моё воспоминание из детства это не мама, не какие-то важные события, это дом. Именно дом, хотя внешне он походил на самый настоящий средневековый замок. Мы приходили сюда раз в месяц. Было далеко, мы ехали сначала на метро, потом на трясущемся трамвае, потом ещё минут пятнадцать пешком. Тупиковая дорога упиралась в кованые ворота, за ними и был дом.

– Это наш дом, – говорила мама. – Настоящий, ничей больше.

Держала меня за руку. Матери я не помню, а вот слова её, ощущение моей ладони в её, помню отлично. Иногда становилось жарко, но я все равно держался, боялся выпустить мамину руку. Прижимался носом к прутьям, старательно смотрел.

Он был величественным, наш дом. Смотрел на меня забитыми глазницами окон. Тогда, в конце восьмидесятых, времени моих первых осознанных воспоминаний он был заброшен. Мама говорила, что когда-то здесь был музей. Потом – просто склады. Одно время его даже планировали снести. А на деле – даже вандалы обходили стороной его мрачную громаду.

– Он всех выживает, наш дом, – в голосе мамы удовлетворение. – Ждёт нас.

И я верил в это. В деда Мороза не верил, не верил в коммунизм, который все грозил наступить, а в итоге окончательно развалился, а в дом верил. Как и в то, что он должен нам принадлежать, да что там – принадлежит по праву. Все моё детство было полно этим домом, рассказами о нем, о нашей семье, которая когда-то была одной из самых влиятельных в этом городе. Крупицы воспоминаний, которые передавались из поколения в поколение, перетекали ко мне. Мама повторяла раз за разом, словно стараясь, чтобы я запомнил.

Мамы не стало в девяностом. Мне – пять лет. Я сам вызвал скорую, я это умел, мама научила, на всякий случай. Равнодушная тётка забрала меня с собой и отвела туда, где чертовски много детей и совершенно нет любви. А всем так её хотелось, этой любви. К новенькой нянечке, которая могла и хотела дать тепло, тянулось столько рук, что она не выдержала и уволилась. Видеть чужую боль постоянно под силу не всякому. А меня перевели в другой детдом, потом в ещё один… В другом городе.

– Я Черкесов Богдан Львович, – упрямо твердил я по ночам, шёпотом, свернувшись под одеялом с головой. Не знаю зачем, но система дала мне другие имя и фамилию, не хочу даже вспоминать об этом. – У меня есть дом, который меня ждёт.

Я пробыл там три года. Да, точно, мне было восемь, когда всех мальчиков от семи до девяти лет выгнали в актовый зал, и выстроили шеренгой. Нас много было – самый большой детдом в городе.

– Наверное, усыновлять будут, – авторитетно сказал тот, что стоял справа от меня.

Я в сказки не верил – время было голодное, а больших детей всегда брали неохотно. Но оказывается, сказки бывают. В зал вошла женщина. Она была пожилой, но старухой её назвать язык бы не повернулся. Она была красива. От неё пахло так сладко, что у меня живот свело голодным спазмом – вспомнились булочки с ванилью, что нам пекли на праздники.

– Это четвёртый детдом за месяц, – озабоченно сказала женщина. Голос у неё был странным, то, что это акцент я узнал уже потом. – Наверное, мальчик уже не помнит свою фамилию…

Я сразу понял, что речь обо мне. Слова, вдолблённые мамой, держались в детской голове на удивление крепко. Их было два брата. Два брата Черкесовых. Один смог уехать перед революцией, а второй пытался спасти любимую девушку и остался. Оказалось – навсегда, через несколько лет его расстреляли.

– Я, – громко сказал я, делая шаг вперёд из шеренги. – Я Черкесов Богдан Львович, у меня есть дом…

У женщины подкосились ноги, она едва не упала, я даже испугался, что она умрёт, потому что вспомнил вдруг – мама так умерла. Просто упала на кухне на пол. Бросился к ней, но даже не за неё испугался, а за то, что придётся здесь остаться. Детдомовская жизнь приучает к определённому эгоизму… сколько лет уже прошло? Почти тридцать. Теперь у меня все есть, и дом тоже. Тот самый.

Вышел из машины, стою курю. Дождик моросит, плевать – одно название. Сергей крутится вокруг со своим зонтом, что только раздражает, недовольно гоню его прочь. Мне нужно побыть наедине с домом. С громадой, окна которой теперь светятся.

– Холодно, – не унимается Сергей.

Ещё бы не холодно – конец октября. Но я не спешу, мне нравится проводить время вот так, глядя на свой дом. Домище. Возможно, это три года в детдоме аукаются, но мне жизненно необходимо иметь свое, ничье больше, то, что ни с кем делить не придётся. Я курю, смотрю на парк. Мокрые голые ветки деревьев в жёлтом свете фонаря кажутся сюрреалистичными, мощеная камнем дорожка блестит от воды. Докуриваю, бросаю сигарету на землю – садовник утром уберёт, в конце концов, я плачу ему зарплату за это, и своих барских замашек стыдиться не намерен.

Каменной дорожке лет двести, не меньше. Она была в ужасном состоянии, но её отреставрировали. Иду, чеканя шаг, прислушиваюсь к эху шагов, что разлетается по пустом парку. Дверь передо мной предупредительно открывается. Ей тоже много лет, настоящий мореный дуб, который к счастью не разглядели под слоем ужасной краски, которой её покрыли в советах, и лишь поэтому не украли.

Сброшенное пальто не успело долететь до пола, было поймано и определено в положенное ему место. Время – скоро рассвет, холодный и дождливый, но все мои люди уже привыкли к тому, что я живу вне графика. Сначала в душ, к тому времени, как я спущусь уже будет накрыт ужин.

– Богдан Львович, девушка..

– Девушка? – переспросил я.

Я уже спускался к ужину. Несмотря на то, что кроме пары человек обслуги меня никто не видел, на мне рубашка и брюки, Ирма это в меня вдолбила. Она то не в детдоме росла, а в семейном поместье во Франции.

– Которую вы купили.

О да, я помнил о ней, хотя и старался гнать мысли прочь, переспросил, но прекрасно знал, что дом прячет её в своих недрах, и если прислушаться, возможно, я даже услышу биение её сердца – коли у дома на то будет особая прихоть.

– Что с ней?

– Я определил её во флигель, в западном крыле…

– Отлично.

Я прошёл в кабинет охраны. Камерами оборудованы почти все комнаты, я щелкаю мышью и нахожу нужную, вывожу на экран изображение. Она сидит в кресле, моя спонтанная покупка. Ноги поджаты, голубое платье задралось, обнажая бедра. Спит. К груди что-то прижато, увеличиваю картинку – это футляр со скрипкой, легко узнаваемо мной, Ирма пыталась сделать из меня человека, и скрипка была одним из обязательных пунктов. Где она её взяла, с собой притащила? Занятно. Я хмыкаю – так все гораздо запутаннее, но интереснее.

Я рассматриваю её долгих несколько минут. В комнате сумрачно, и картинка нечёткая, несмотря на мощность видеокамеры, но даже это мне не мешает. Мне интересно в ней все. Тёмные пряди волос, чуть спутанные падают на лицо, закрывая, пряча его от меня. Держать скрипку ей наверняка неудобно, я вижу, как край футляра впивается в кожу, наверняка оставит розовую полосу, которая потом медленно исчезнет. Одна рука безвольно повисла. На ногах носки, отчего-то, полосатые, что никак не гармонирует с дорогим платьем, и от этого кажется особенно интересным. Позади кресла, окно, под ним искусно спрятаны радиаторы отопления, девушка явно их нашла, потому что к резным панелями прислонены старые кеды. На просушку, видимо. Во сне она кажется особенно трогательной и беззащитной. Я мог бы сказать, что она не нужна мне, эта девушка, скопище чужих, досадных проблем, но…я тут же нашёл бы миллион причин, по которым она была мне необходима.

– Что с ней делать? – спросил Сергей.

 Я понимаю его озабоченность. В какой-то мере он моя правая рука, к выходкам хозяина давно привык, но сейчас он в замешательстве – девушек я не покупал ни разу. Ни разу не приводил в свой дом случайных и посторонних людей. Это – святая святых.

– Ничего, – пожал плечами я. – Пока. Не трогайте её, а сбежать она отсюда все равно не сможет.

Ирма смеялась над моей озабоченностью безопасностью, сохранением личной жизни в тайне. У меня были женщины, я был щедр к ним, но за исключением одного случая, это всегда был лишь обмен молодого красивого тела на материальные выгоды. А тот случай… мне кажется, что Виктор о нем знал. Не мог знать, но, тем не менее, знал.

– Как она тебе? – спросил он в тот день.

В голосе равнодушие. Оно показное, я знаю Виктора, как пять своих пальцев, он совершенно не умеет блефовать, для меня он – раскрытая карта. И сейчас в его голове лихорадочно крутятся цифры, алчность сквозит во взгляде. Виктор поднялся до максимального уровня, выше ему не пробиться, он это понимает и бесится, поэтому пытает выжать из ситуации по максимуму. Из любой.

– Обычная, – спокойно ответил я.

Её и правда можно было назвать обычной. Тело скрывал мешковатый халат, видимо, подобие униформы, но я знал, что её фигура совершенна. Волосы связаны в тугой хвост, но когда мокнут – вьются. У неё должна быть родинка на правой лопатке, небольшая, идеально круглая, тёмная и от того заметная. У неё всегда мёрзнут ноги. Я знал об этой девушке столько, что мне самому становилось страшно.

– И только?

Я кивнул. Виктор начинал терять терпение, мне даже жаль его стало.

– Сколько она должна?

– Шестьдесят пять тысяч долларов, – торопливо ответил он. – Было больше, но у неё имелась недвижимость. Ты должен понимать, что за эту сумму я её не отдам, она мне за четыре месяца нервов выпила на долбаный миллион баксов. Но, мы же друзья… поэтому сто тысяч.

– Хорошо.

Виктор опешил, видимо сам не ожидал, что я так легко и быстро соглашусь. Сто тысяч долларов это меньшее, что я мог бы сейчас отдать за невозможную девушку со шваброй, и как потом оказалось – со скрипкой.

– И та шарашка, которую ты перекупил в прошлом месяце… – и словно начиная оправдываться: – Она тебе все равно не нужна, Богдан, а я хотел букмекерскую открыть.

– Нет, – спокойно ответил я. – Не наглей. Я дам тебе сто тысяч, либо бери их и отдавай девушку, либо я пойду, пусть дальше полы моет. Чистота залог здоровья, а у тебя нездоровый цвет лица.