Седьмая кулиса

Глава 1

Дом, у которого была сцена

В Ледвике море можно было услышать даже на театральной площади. Оно не показывалось между домами, зато по вечерам воздух приносил к крыльцу «Меридиана» запах мокрой древесины и водорослей. Элис Грей, прожившая здесь почти месяц, перестала замечать запах и начала замечать другое: люди, проходя мимо нового фасада, больше не ускоряли шаг.

На старых фотографиях театр выглядел изящнее. Архитектор, построивший его в прошлом веке, не рассчитывал, что один из боковых входов придётся заложить после пожара, а над другим навесят железный навес. Элис сняла навес, раскрыла окна верхнего фойе и настояла, чтобы служебные двери открывались наружу. Последнее решение вызвало больше возражений, чем всё остальное вместе. Дверь, которой пользуются каждый день, казалась труппе своей собственностью; дверь, которой пользуются только в беде, была будто ничьей.

— Вот эта больше не должна запираться во время спектакля, — сказала Элис, показывая Томасу Грею светлую створку в конце прохода.

Инспектор попробовал нажать на ручку. Дверь подалась легко. За ней была короткая лестница к улице.

— А ту, рядом с седьмой кулисой, по-прежнему запирают?

— Это вход в старое хранилище декораций. До него отсюда ещё двенадцать шагов. Его закрывают, когда ставят высокие холсты: сквозняк проходит под сценой. Но этот выход остаётся свободным. Я написала об этом на плане так крупно, что дирекция решила, будто я ей не доверяю.

— Ты ей не доверяешь?

— В вопросе дверей — никому.

Они пришли раньше остальных. Томас приехал из уездного управления после полудня, взяв два дня отпуска, которые начальник считал давно истраченными. Элис закончила приёмку работ и получила от продюсера приглашение на генеральный прогон. Нору оставили у тётки Мэри: девочка протестовала не против разлуки, а против того, что взрослые увидят сценический корабль прежде неё. Томас обещал рассказать, как он устроен, не открывая развязки пьесы.

Эдмунд Роуэн ждал их в пустом зрительном зале. Ему предложили место в первом ряду; он выбрал середину восьмого, откуда, по его словам, можно было видеть не только актёров, но и тех, кто смотрит на актёров. На коленях у него лежала сложенная программка.

— Вы снова пришли ради дела? — спросил Томас.

— Ради пьесы. Я не знал, что Элис пригласила инспектора для проверки пожарных дверей.

— Это я сама, — сказала Элис. — В театре три сотни мест. Мне спокойнее, если хотя бы один зритель знает, где выход.

Роуэн посмотрел на сцену. На ней стояли две стены, составленные из высоких серых полотнищ. Между ними виднелась дверь без косяка: не настоящая, только лёгкая рама на колёсах. Дальше уходили в полумрак кулисы, занумерованные маленькими жестяными табличками. Седьмая скрывалась за поворотом, если смотреть из зала.

— За ней и случился старый пожар? — тихо спросил он.

Элис отрицательно покачала головой.

— Огонь начался в бывшей красильне, за другой стеной. Но люди помнят название кулисы лучше, чем план. Газеты писали, что за седьмой было теснее всего. Потом каждый стал уверен, что именно там находилась запертая дверь.

Она говорила спокойно, как человек, которому надоело спорить с легендой, но не с опасностью, породившей её. Томас заметил на её пальцах следы графита. Утром она всё ещё правила чертёж.

Роуэн развернул программку. На титульной странице стояло: «Дом, который слышит море». Пьеса Сесила Ардена. Ниже — фамилия режиссёра Ричарда Слоуна и крупное имя ведущего актёра Гарольда Уикема. Роуэн помнил Уикема по лондонской сцене: голос, которым тот умел наполнить зал, не повышая его, и привычку делать паузу перед чужой важной репликой. Некоторым актёрам такая пауза казалась щедростью. Их партнёры знали, что она бывает и способом украсть внимание.

Из-за кулис донёсся стук молотка и короткий женский смех. После него кто-то решительно сказал: «Не сегодня». Томас, не разбиравший слов, повернул голову; Роуэн сложил программку так, чтобы фамилия автора осталась снаружи.

— Вы знаете Ардена? — спросила Элис.

— Знаю две его пьесы. Обе умнее своих героев. Если новая окажется иной, это будет приятная неожиданность.

Сверху зажёгся рабочий свет. На сцену вышел мужчина в сером жилете с карандашом за ухом. Он не посмотрел в зал и поднял к потолку обе руки. Кто-то наверху ответил ему двумя короткими щелчками.

— Хью Ларк, — сказала Элис. — Помощник режиссёра. Если театр откроется вовремя, заслуга будет его. Если опоздает, виноватой объявят меня.

Хью велел передвинуть лёгкую дверь на полметра влево. Рабочий толкнул раму слишком резко, и она скрылась за седьмой кулисой. Хью пошёл вслед за ней. Через минуту он появился в другом проходе с рулеткой и раздражённо сообщил, что в будущих спектаклях дорога должна оставаться свободной. Он говорил о сцене, не о пожаре. Элис услышала и то и другое.

Глава 2

Строка для чужого голоса

До вечера репетировали третью сцену. Ричард Слоун остановил её семь раз и каждый раз утверждал, что остановка последняя. Внизу сидели Элис, Томас, Роуэн и продюсер Вивиан Марш; ближе к проходу устроился сэр Освальд Фенвик, председатель театрального попечительства. Он время от времени открывал карманные часы. Никто не спрашивал его, сколько времени: часы служили выражением недовольства.

Гарольд Уикем играл человека, вернувшегося после долгого отсутствия. Лилиан Верн — хозяйку дома, которая знала, почему он не должен открывать одну из дверей. В этом не было ничего необычного для пьесы. Необычным было то, как Лилиан избегала смотреть на партнёра между репликами. Она обращалась к нему лишь тогда, когда того требовал текст.

— Снова, — сказал Слоун. — От слов про фонарь.

Лилиан взглянула в суфлёрскую будку, хотя не нуждалась в подсказке.

— «Они зажгут фонарь, когда придёт прилив», — произнесла она.

Уикем прошёл за серую раму и исчез за седьмой кулисой. В ту же секунду белый свет на декорациях стал синим. Томас почувствовал, как Элис рядом выпрямилась: не от красоты перехода, а от того, что в темноте рабочий стол у стены едва различался.

— Свет слишком поздний, — сказала она.

— Зато фраза слишком ранняя, — ответил Роуэн.

Слоун услышал только её.

— Нам требуется минута темноты, миссис Грей. Иначе Иона не успеет сменить плащ.

— Мне требуется, чтобы человек видел край ступени, — сказала Элис. — Плащ можно сменить на освещённом месте.

Режиссёр вздохнул и позвал Дэвида Крейна, отвечавшего за свет. Высокий молодой человек показался в боковой галерее с блокнотом в руке.

— Нужен огонёк у рабочей ступени, — велел Слоун. — Невидимый залу.

— Если сделать его невидимым залу, актёр тоже может его не увидеть.

— Тогда сделайте видимым актёру, — ответил Слоун. — Вы понимаете, чего я прошу.

Дэвид ничего не сказал. Он спустился проверять кабель. Хью Ларк отметил правку в своём толстом экземпляре пьесы. Роуэн успел заметить, что в отличие от актёрских листов страницы у Хью были скреплены кольцами и испещрены знаками на полях. Человек, которому принадлежит порядок чужих выходов, редко доверяет память самому спектаклю.

На следующем прогоне Гарольд не ушёл вовремя. Лилиан произнесла: «Я оставила фонарь у двери», сделала два шага и остановилась, ожидая ответной фразы. Уикем стоял посреди сцены и смотрел на Ричарда Слоуна.

— Это не мой уход, — сказал он.

— Ничей, — сказал Слоун. — Продолжайте.

Из будки донёсся голос Милдред Эш — негромкий, отчётливый, с такой ровной интонацией, что его нельзя было спутать с актёрским. Она подсказала Лилиан следующее предложение. Лилиан повторила его почти дословно. Позже Роуэн не мог уверенно вспомнить, было ли там слово «уже»; он помнил только, что Гарольд обернулся к будке раньше, чем к партнёрше.

— Не трогайте эту строку, — сказал он, когда Слоун снова остановил сцену.

— Вы решили ставить спектакль за меня? — спросил режиссёр.

— Нет. Я предлагаю не отдавать актёру два противоположных сигнала в одной минуте.

— Мизансцена останется прежней. Строку я просмотрю вечером.

Вивиан Марш поднялась со своего места. Ей хотелось напомнить обоим, что оплаченный зал уже завтра ждёт журналистов и приглашённых зрителей. Но она увидела, как Фенвик убрал часы, и села обратно. В театре решения иногда принимались молчанием человека, который не держал на руках ни одной страницы.

После репетиции Роуэн встретил Милдред у узкой двери суфлёрской будки. Женщина была невысокой, со светлыми волосами, которые она убрала под чёрную сетку. На руках у неё были две книги: рабочий текст и маленькая тетрадь, обтянутая синей тканью. Она несла их бережно, но не как чужие драгоценности. Так несут вещи, без которых завтра придётся начинать работу сначала.

— Гарольд прав? — спросил Роуэн.

— Гарольд всегда прав после того, как произнесёт своё мнение достаточно громко.

— О строке.

Она посмотрела на него внимательнее.

— У пьесы есть сказанный текст и текст, который слышат с колосников. Между ними бывает расстояние. До премьеры мы его уменьшим.

Роуэну понравился точный ответ. Милдред увидела это и, кажется, пожалела, что дала ему повод продолжать разговор. Она простилась, не назвав своего имени: он знал его из программки.

Глава 3

Двенадцать причин остаться

Вечером в кафе напротив театра накрыли длинный стол. За ним должны были сидеть люди, без которых «Меридиан» не откроется, и те, без кого он, возможно, открылся бы спокойнее. Слоун прибыл последним, хотя первым попросил всех явиться к семи. Вивиан Марш поставила рядом с ним свободный стул для Сесила Ардена, автора пьесы. Арден пришёл ещё позже, с дорожным чемоданчиком, словно готов был в любой момент доказать, что лишь проездом.

Роуэн сел на краю. Ему было неловко участвовать в чужом рабочем ужине; Элис убедила, что место оплатил попечительский совет как благодарность за его помощь в организации архива театра. Он помог разобрать старые афиши, что не было ложью, но не могло объяснить особой заботы Фенвика о его присутствии.

За столом разговор двигался по отдельным парам. Эдвард Мэллори, художник декораций, убеждал Вивиан, что серые стены задуманы серыми, а не просто не успели быть окрашены. Перси Нокс, бутафор, разыскивал небольшую латунную подпорку от старого пюпитра. Она нужна была не на сцене, а в складской описи; исчезновение одной вещи портило число, а не спектакль. Хью Ларк пообещал поискать утром и попросил не поднимать из-за этого весь склад.

У дальней стены Клара Мейсон перелистывала тонкую тетрадь. Клара была дублёром Лилиан и пришла на ужин в том же платье, в каком час назад подавала на сцену плащ. Роуэн видел, как она быстро закрыла тетрадь, когда Лилиан подошла за стаканом воды. Та ничего не заметила. Роуэну показалось, что Клара не столько скрывала запись, сколько берегла её от чужой оценки.

Дэвид Крейн и композитор Адриан Белл спорили о длине музыкального перехода. Дэвид показывал восемь пальцев, потом два, потом чертил на салфетке горизонтальную линию. Белл улыбался, но улыбка не была согласием.

— Вы можете сыграть восемь тактов тише, — сказал Дэвид, — но не можете утверждать, что их нет. У меня свет связан с концом фразы.

— Отрежу их до начала прогона. Партитура моя.

— Часы не ваши.

— Световые часы не висят на стене, — ответил Белл. — Они у вас в ухе.

Лилиан, проходившая мимо, едва заметно коснулась локтя композитора. Дэвид замолчал. Томас увидел этот жест и отвёл взгляд: частная близость среди людей за общим столом не становилась его делом оттого, что он инспектор.

Рядом с Элис сидел Фенвик. Он расспрашивал о стоимости будущего обслуживания здания так подробно, что она наконец спросила, собирается ли попечительство сохранить театр на ближайшие годы.

— Пока публика согласна платить за места, — ответил он.

— Тогда стоимость дверных доводчиков будет меньше вашего годового расхода на отопление.

— Вы умеете превращать любой вопрос в вопрос о дверях, миссис Грей.

— Только когда он такой и есть.

Уикем ужинал почти молча. Он отодвинул рыбу, съел хлеб и дважды смотрел в сторону Ардена. Драматург не отвечал взглядом, хотя однажды они оказались достаточно близко, чтобы говорить без свидетелей. Роуэн заметил, как Гарольд положил ладонь на внутренний карман пиджака. Там что-то лежало, из-за чего пиджак чуть оттопыривался: узкая тетрадь или сложенные листы.

Когда подали чай, Гарольд встал. Вивиан подумала, что он произнесёт тост. Он сказал только, что завтра после прогона желает поговорить с попечителями при всех занятых в пьесе. Фенвик поинтересовался темой. Гарольд ответил, что тема касается имени на афише.

Арден уронил ложку. Это услышали все, потому что перед тем внезапно замолчал Адриан Белл. Вивиан наклонилась к Гарольду и попросила отложить разговор до премьеры.

— Именно до неё, — сказал Уикем. — Позже будет казаться, будто мы воспользовались успехом, чтобы устроить скандал.

— А если успеха не будет? — спросила Клара.

Гарольд впервые за ужин улыбнулся.

— Тогда нам останется только правда.

Слоун потребовал, чтобы разговоры о правде подождали, пока актёры научатся выходить по той двери, которую он им указал. Он произнёс это как шутку. Милдред Эш, сидевшая с краю стола, не засмеялась. Она аккуратно отодвинула чашку от своих двух книг, чтобы на обложку не попала капля.

Глава 4

Старое имя

Наутро Роуэн пошёл в театральный архив раньше начала работ. Он обещал Элис принести снимок старого фойе: фотография могла помочь решить, где стояли первоначальные перила. Архив занимал комнату над кассой. В ней пахло клеем, картоном и свежим известковым раствором. Рабочие ещё не поставили постоянные шкафы, поэтому пачки афиш лежали по годам прямо на столах.

Самый старый альбом оказался тяжелее, чем предполагал Роуэн. Между фотографиями вклеили газетные вырезки. На одном снимке небольшая группа актёров стояла перед сценой, которой больше не было. Лица смотрели прямо в объектив с той серьёзностью, какая позже перешла к школьным выпускникам. Подпись называла среди них Молли Харт и Розу Харт. Роза была совсем молодой. Молли держала её за плечо, но смотрела не в камеру, а на открытую дверь за фотографом.

— Вам нужен этот год? — спросил кто-то от входа.

Клара Мейсон несла под мышкой тетрадь, знакомую по ужину. Роуэн показал на перила в углу снимка.

— Нужны они. Театр здесь изменился больше, чем я ожидал.

— Некоторые думают, что недостаточно.

Она поставила тетрадь на другой стол и подошла. Снимок её заинтересовал, но не удивил. Она знала альбом.

— Роза Харт погибла при пожаре, — сказала Клара. — У нас до сих пор спорят, сколько ей было лет. Газета написала двадцать один. В её старой карточке стоит девятнадцать.

— А Молли?

— Уехала. Или просто перестала играть. Здесь про неё ничего после того года.

Роуэн не попросил объяснить, почему Клара знает карточку Розы. Актёр, изучающий историю роли, порой ищет собственное оправдание там, где другой нашёл бы только чужую биографию. Клара перевернула снимок и показала ему штамп фотографа.

— Если Элис нужен более чёткий отпечаток, мастерская ещё существует. Её держит внук.

За дверью раздались шаги. Клара быстро закрыла альбом и придвинула тетрадь к себе. Вошёл Сесил Арден. Он был без чемоданчика, но в том же дорожном пальто. Увидев фотографию, он не подошёл.

— Режиссёр ищет актёрские экземпляры, — сказал он Кларе. — После вчерашнего я хочу сверить текст.

— Мой у меня, — ответила она.

— Это я вижу.

Арден протянул руку. Клара не дала ему тетрадь. Он не настаивал. Глядя на её пальцы, Роуэн понял: тетрадь была не экземпляром пьесы, а переписанными от руки репликами, возможно, с вариантами, которых в печатном тексте уже не было.

— Вы автор, мистер Арден, — сказал Роуэн. — Разве у вас нет собственного экземпляра?

— У автора их слишком много, мистер Роуэн. Ни один не похож на тот, который теперь играют.

— Это плохо?

— Для автора всегда. Для зрителя — не обязательно.

Арден улыбнулся с усилием. Он попросил передать Слоуну, что придёт на полуденную репетицию, и вышел. Клара подождала, пока шаги стихнут.

— У него есть собственный экземпляр, — сказала она. — Он хочет знать, какой из нас видит старую строку.

— Вы видите?

— Я записываю всё, что слышу на репетиции. Если строку убирают, я не вырываю страницу.

Роуэн взял нужный снимок для Элис. Оставшись один, он вернулся к подписи в альбоме. Почерк архивиста был ровным, чернила коричневыми. Одно имя показалось ему знакомым не по фотографии. Где он его видел, Роуэн вспомнить не смог.

Глава 5

Дверь на старом плане

Элис разложила на столе в фойе три чертежа: первоначальный, сделанный через год после пожара и новый, подписанный ею. Томасу понадобилось время, чтобы сопоставить их. Стены на каждом выглядели почти одинаково. Изменились только линии, по которым человек мог выйти.

— Здесь была красильня, — сказала Элис, положив ладонь на тёмное пятно старой копии. — Теперь это склад для электрического оборудования. Пожар обнаружили поздно. Служебную дверь на улицу тогда держали на цепи. В отчёте сказано, что её запер погибший машинист: боялся, что через неё будут пробираться без билета. Его самого нашли у другого выхода.

— Он не мог объяснить, зачем запер, — заметил Томас.

— И почему цепь была снаружи его смены. После пожара её сняли, но дверь заложили кирпичом. Город счёл это безопаснее.

Томас видел подобные решения: путь, однажды не сработавший, уничтожают, вместо того чтобы спросить, почему им не воспользовались правильно. Элис раскрыла новый план. Дверь восстановили не в точности прежней: лестницу расширили, защёлку убрали, а край ступени выделили светлой полосой. Возражений со стороны строительного надзора не было. Возражал попечитель Фенвик, потому что новая лестница заняла часть кладовой.

— Где в это время находилась седьмая кулиса? — спросил Роуэн.

— Почти там же, что теперь. Но кулиса — полотнище, не комната. Она может ездить по направляющей. Люди говорят «за седьмой», будто это адрес.

Роуэн попросил показать ему дорожку актёра. Элис обвела карандашом путь от сценической двери до бокового прохода, где Уикем должен был сменить плащ. Первые шаги проходили за полотнищем; затем человек пересекал узкий коридор. Дальше была служебная створка, которую Хью закрывал перед последней сценой, чтобы не тянуло на декорации. Запертое помещение оставалось за ней. Место смены плаща — перед ней.

— Если дверь закрыта, он всё равно может оказаться за кулисой, — сказал Роуэн.

— Конечно. Но не дойти до старого склада. Почему вы спрашиваете?

— Потому что вчера все говорили, что Гарольд исчез за запертой дверью. Я пытаюсь понять, что они на самом деле видели.

По лестнице спустился Эдвард Мэллори. У него на локте висели полотняные ленты, которыми крепили сценическую стену. Он не скрывал, что слышал последние слова.

— Актёры выходят за кулису, потому что на ней номер, — сказал он. — Дальше их ведут метки на полу. Если чертёж потребует от них думать, где настоящая дверь, спектакль закончится к полуночи.

— Я не прошу их думать об этом на сцене, — ответила Элис. — Я прошу вас не закрывать метки новой краской.

Эдвард показал ладони. На пальцах у него были синие и серые пятна.

— Сегодня ничего не крашу. Вчера приняли декорации. Завтра придёт попечительский совет, и, если они увидят старую фанеру под новым холстом, я снова услышу про смету.

Элис посмотрела на него. Приёмочный лист на декорации подписали ещё до того, как рабочие закончили последнюю стену. Сумма там была выше согласованной. Она знала это, но театр не был её заказчиком в части сценографии. Эдвард принял взгляд за предупреждение.

— Никакая стена не упадёт, — сказал он. — Я проверил крепления сам.

— Проверка не стирает неправильной даты на бумаге, мистер Мэллори.

Он бросил ленты на стул и пошёл дальше, не ответив. Томас спросил, собирается ли Элис сообщить об этом Вивиан. Она сказала, что уже сообщила письменно; ответ был обещан после премьеры. Любой в театре умел откладывать неприятную правду на день, когда занавес благополучно опустится.

Глава 6

Слова, которых нет в афише

Гарольд Уикем ожидал Милдред Эш в маленькой комнате для переплёта программок. Когда она вошла, он сидел у стола и не делал вид, что зашёл случайно. Перед ним лежала потрёпанная тетрадь в синей обложке. Милдред остановилась у двери.

— Вы взяли её из моей будки?

— Я нашёл её пятнадцать лет назад. Эту, не вашу. Ваша новая.

Он перевернул тетрадь корешком к ней. На внутренней стороне обложки было написано имя Розы Харт. Милдред не приблизилась. При виде почерка она изменилась меньше, чем при виде самого предмета: бледность пришла к лицу только тогда, когда Гарольд открыл середину.

— Вы сказали, что она потеряна.

— Я сказал, что не дам её Ардену. Это я и намерен исполнить.

— Но вы собираетесь показать её всем остальным.

— Страницы о пьесе. О пожаре — только тем, кто обязан их прочесть.