Седьмая кулиса

Восемь тактов

Адриан Белл принёс на дневную репетицию новую партитуру. На первой странице третьей сцены он перечеркнул восемь тактов и написал сверху «без повтора». Дэвид Крейн стоял рядом, пока он объяснял оркестрантам изменение. Крейн попросил карандаш и сделал такую же помету в световой ведомости.

— Синий сразу после фразы флейты? — переспросил он.

— После неё, — сказал Адриан. — Флейта не меняется. Исчезает то, что было между ней и выходом Гарольда.

— Тогда свет придёт раньше.

— Мы вчера об этом говорили.

— Вчера вы сказали, что подумаете.

Адриан оглянулся на Лилиан. Она поправляла ворот костюма и делала вид, что спор её не касается. Он уступил лишь в одном: попросил сыграть новый переход дважды, чтобы Дэвид проверил момент. Крейн согласился. Он был точен в своей работе, но время измерял не секундной стрелкой. С начала музыки до синего света было столько-то фраз, а не столько-то минут.

Хью Ларк пришёл с толстым режиссёрским экземпляром и списком задач. Он напомнил, что в вечернем прогоне перед третьей сценой закроет дверь старого склада в двадцать часов девять минут, как просила Элис. Воздух из помещения шёл прямо на лёгкую стену, которую Эдвард ещё не успел окончательно укрепить. Хью показал всем маршрут через новый пожарный выход и подчеркнул: закрытие склада не означает закрытия пути со сцены.

— Мне нужно, чтобы эта дверь оставалась открытой до моего ухода, — сказал Уикем.

— Ваш плащ висит перед ней. Даже если она заперта, вы до него дойдёте.

— Я говорил о двери после плаща.

— Зачем вам старый склад?

Уикем не ответил. Слоун решил, что актёр хочет найти там уединение в антракте, и попросил не усложнять вечер. Хью сделал на полях отметку: «20.09 — склад. Седьмая свободна». Это были не слова пьесы, и поэтому они не попали в экземпляры актёров.

В суфлёрской будке Милдред услышала разговор, не поднимая головы. Она держала мягкий карандаш и стирала слово в своей книге. Сначала она написала другую строку на полях; потом, решив, что край листа слишком заметен, перенесла её поверх печатной. Резинка сделала бумагу шероховатой. Милдред прикрыла страницу ладонью, когда Клара Мейсон подошла к будке.

— Можно сверить мои реплики? — спросила Клара.

— После прогона. Сейчас мне надо отметить музыкальные изменения.

— У меня запись со вчерашнего вечера. Слоун снова хочет переставить уход?

— Он хочет, чтобы Гарольд перестал спорить о нём.

Клара не возражала. Она считала Милдред самым надёжным человеком за сценой. Суфлёр не делил людей на звёзд и замену, не сердился за забытое слово, а после спектакля не напоминал, кому помог. Клара не знала, сколько усилия иногда требуется, чтобы быть таким человеком. Милдред дождалась, пока она уйдёт, и записала новую реплику ещё раз. На этот раз достаточно крупно, чтобы прочесть в полутьме.

Чуть позже Роуэн заглянул в оркестровую яму. Он хотел услышать, как выглядит новый переход, потому что вчерашний уже не совпадал с тем, что описывала программка. Адриан отмахнулся от точного времени.

— Если вы спрашиваете, когда море станет синим, то после флейты. Если спрашиваете, сколько будет на часах, спросите у Хью. Я не ставлю метроном на городскую башню.

Роуэн улыбнулся. В зале слова композитора прозвучали бы как шутка о театральной свободе. Внизу было видно, что он просто защищает свой способ работать. Ни один из них не заметил, как Милдред за суфлёрской решёткой закрыла книгу прежде, чем из соседнего прохода подошёл Уикем.

Глава 8

Часы у рабочей двери

После дневного прогона Хью велел всем, кто работает за сценой, проверить свои часы. В прошлую неделю костюмерка опоздала на смену декорации, потому что настенный циферблат в её комнате шёл медленнее, чем часы у пульта. Слоун назвал это недостатком дисциплины. Хью купил недорогие часы для служебного прохода и попросил Дэвида сверить их с часами на площади. Тот ответил, что проверить может, но во время спектакля всё равно будет действовать по музыке.

— Мне нужны часы не для света, — сказал Хью. — Мне нужно знать, когда закрывать склад и кого после этого искать с ключом.

Перси пришёл с пиджаком Уикема на руке. Актёр оставил его на примерке, и в карманах звенели мелкие монеты. Перси хотел повесить вещь так, чтобы никто не решил, будто пропавшую монету можно списать на реквизит. Он выбрал крючок у гримёрной, на виду у проходящих. Хью заметил, что крючок слишком близко к дороге, по которой будут носить лестницу. Они переставили лестницу, не пиджак. В театре маршрут одной вещи часто определялся тем, где уже находилась другая.

Клара слушала разговор с тетрадью в руках. Ей поручили стоять у правого выхода во время генерального прогона, если Лилиан понадобится замена. Клара попросила Хью показать, как оттуда добраться до суфлёрской будки, не пересекая сцены. Он провёл её через узкий проход за полотнищами. Путь был длиннее, чем казался из зала, и заканчивался у боковой створки будки. Милдред открыла её изнутри, услышав шаги.

— Если она забудет строку, подскажете раньше, чем я добегу, — сказала Клара.

— Так и должно быть, — ответила Милдред. — Ваша задача не спасать чужую память, а быть готовой к своей роли.

Клара поблагодарила. Хью улыбнулся: суфлёр редко выговаривал дублёру за желание помочь, но сейчас Милдред была права. Клара записала расстояние в тетрадь. Позднее ей предстояло рассказывать полиции, почему она не могла оказаться у левой кулисы сразу после изменённой строки. Пока запись была только практической пометой: «до будки длинный обход».

Элис вошла в проход с рабочим фонарём, который просила поставить у ступени. Он давал узкую полосу света вдоль края и не освещал сцену. Дэвид предложил выключать его на время синего перехода; иначе цвет может казаться грязным. Элис отказалась. Они проверили из зала: полосы никто не видел, пока полотнище висело ровно. Если сдвинуть его к стене, свет появлялся у нижнего края. Эдвард пообещал закрепить ткань коротким зажимом и подписал своё обещание на листе Хью.

Роуэн наблюдал за этими переговорами со стороны. Каждый участник знал свой кусок минуты: осветитель — свет, бутафор — пиджак, дублёр — обход, архитектор — ступень, помощник режиссёра — ключ. Никто не составлял для себя полный путь Гарольда, потому что этот путь был частью сцены, а не угрозой. Когда Хью объявил, что склад закроется по часам, Милдред спросила лишь, останется ли проход к плащу свободным. Хью ответил: останется. Вопрос был естественным для суфлёра, который обязан знать, где появится актёр после ухода. Поэтому никто его не запомнил как предупреждение.

Перед вечерним прогоном Хью закрепил новые часы у рабочей двери. Стрелки показывали время точно. Он задержался, чтобы убедиться, что минутная не цепляет стекло, затем пошёл за своим экземпляром пьесы. За спиной на сцене Адриан снова играл фразу флейты, теперь без восьми тактов после неё. Хью отметил звук, но не посмотрел на часы. Он не предполагал, что скоро ему придётся объяснять, почему один сигнал верен, а другой — только привычен.

Глава 9

Прогон для пустого зала

Вечером журналистов не пустили. Генеральный прогон объявили закрытым, и к восьми часам в зале осталось меньше десятка зрителей: Роуэн, Греи, попечитель, продюсер и несколько работников, не занятых в сцене. Вивиан Марш дважды пересчитала приглашённых. Она боялась не тайного посетителя, а лишней газетной заметки о том, что репетиция снова затянулась.

Слоун попросил играть без остановок. Уикем кивнул, но Роуэн видел, что тот ещё не забыл разговор с Милдред. Он держал пиджак поверх костюма до самого выхода и передал его Перси Ноксу только за минуту до третьей сцены. Перси повесил пиджак на крючок у гримёрной. Он не проверял карманы.

Лилиан Верн вышла на сцену ровным шагом. В первом действии она ошибалась дважды; сейчас слова возвращались к ней без усилия. Клара сидела в боковом проходе с тетрадью на коленях, готовая заменить её в случае болезни, хотя в театре никто не ожидал болезни во время одного прогона. Лилиан заметила Клару и показала ей едва заметный знак: указательный палец у губ. Это было не предостережение молчать, а их частный знак удачи перед трудной сценой. Клара улыбнулась, прежде чем снова сделаться серьёзной.

В восемь минут девятого на сцене зажгли настольную лампу. Роуэн посмотрел на часы не ради пьесы, а потому что Томас рядом тихо сказал Элис: «Если задержатся, мы пропустим последний поезд». Элис ответила, что можно переночевать в гостинице и уехать утром. С этой точки в памяти Роуэна началось отдельное время, не зависящее от музыки.

Лилиан произнесла прежнюю реплику о доме. Гарольд сделал шаг к серой раме. Должны были прозвучать слова о приливе, затем короткий обмен и только потом его уход. Вместо этого Лилиан остановилась. Роуэн видел, как её взгляд скользнул к тёмной решётке слева. Голос Милдред не долетел до восьмого ряда как целая фраза; он долетел как несколько согласных, после которых Лилиан произнесла отчётливо:

— Фонарь уже горит.

Гарольд повернул голову. Пауза длилась меньше секунды. Он ответил своим следующим словом, которого Роуэн не знал наизусть, и ушёл за седьмую кулису. Музыка поднялась сразу за ним. Белые стены стали синими.

— Быстрее, — сказала Элис почти беззвучно. Она говорила о переходе цвета, не о шаге актёра.

В проходе у стены Хью Ларк поднял фонарь с закрытым стеклом и вышел за сцену. Его обязанность заключалась в том, чтобы закрыть старый склад по часам и проверить, свободен ли коридор. На стене внизу висели большие часы. Хью сверился с ними перед уходом. Позже он был готов поклясться, что сделал это в девять минут девятого. Никто в зале не видел циферблата.

Следующая сцена продолжалась. Лилиан сказала два предложения в сторону двери. Из оркестровой ямы ответила виолончель. Клара успела записать на краю тетради слово «уже» и обвести его. Печатный текст у неё начинался иначе. Она намеревалась спросить после прогона, утверждена ли правка, потому что дублёр не может выйти на сцену с памятью о вчерашнем спектакле.

Милдред вернулась к следующей подсказке вовремя. Она видела в узком зеркале часть сцены и склонённую голову Лилиан. Голос её был таким же ровным, как днём. Лишь когда Слоун велел начать последний монолог, она положила карандаш не на страницу, а поперёк открытой книги. Эта мелочь не указывала на вину; утомлённый человек мог сделать то же самое. Но она запомнилась Кларе, пришедшей спросить о строке.

— После, — сказала Милдред, прежде чем Клара успела открыть рот.

Из-за седьмой кулисы никто не вышел.

Глава 10

Тяжесть, которая не падала

Первым искать Уикема пошёл Перси Нокс. Актёр должен был вернуться в другой одежде, но на крючке оставался плащ, приготовленный для его следующего появления. Перси подумал, что Гарольд спорит с Хью о складе. Он вышел за седьмую кулису и нащупал стену там, где обычно висел маленький рабочий фонарь. Фонарь горел, но заслонённая декорацией полоска света не попадала в зал.

Гарольд лежал на полу у деревянной рамы. Рядом лежал сценический груз, обёрнутый войлоком, чтобы не стучать при перестановке. Перси остановился так резко, что ударил плечом полотнище. Оно качнулось, и свет на мгновение показал лицо актёра. Перси не стал трогать его. Он окликнул Хью и побежал за врачом, жившим через площадь.

Хью пришёл с ключом от старого склада. Он увидел груз, затем поднял глаза к креплению над проходом. Верёвка там оставалась натянутой. Петля, которая удерживала груз в обычном положении, не оборвалась. Хью хотел сказать это вслух, но в узкий проход уже входил Слоун, за ним Лилиан и Вивиан. Он отвёл их назад, чтобы не затоптали пол.

— Он упал? — спросила Лилиан.

— Не знаю. Не подходите.

Слоун закричал, чтобы все оставались на своих местах. На сцене ещё звучала музыка; оркестранты не сразу поняли, что приказ относится к ним. Адриан оборвал пьесу на половине фразы. Тишина после неё была гораздо громче.

Роуэн и Томас встретились у прохода. Томас уже снял пиджак, собираясь накрыть плечи Лилиан, но та отказалась. Он сказал Слоуну послать за местной полицией и врачом, хотя Перси уже сделал второе. До приезда врача Томас не позволил никому переносить Гарольда. Роуэн остался у края полотнища и не заглянул в проход, пока Хью не пригласил его. К тому времени ему было достаточно ясно, что дружеское любопытство закончилось.

Элис вывела Лилиан в освещённое фойе. Та села на скамью и вдруг спросила, правильно ли произнесла строку. Элис подумала, что женщина ищет в своей ошибке причину несчастного случая.

— Вы произнесли то, что услышали, — ответила она.

— Я не помню, слышала ли от Милдред целиком. Только начало. Гарольд ушёл, значит, решил, что так надо.

Врач прибыл за десять минут. Он побыл за кулисой недолго, вышел к Томасу и покачал головой. Точного времени смерти он не назвал. Сказал, что удар мог быть нанесён до того, как актёра нашли, а положение груза само по себе ничего не доказывает. Томас попросил не говорить об аварии как о решённом деле.

Дверь склада была заперта. Хью показал ключ и настенные часы, по которым он её закрыл. Вивиан сразу ухватилась за эту простую последовательность: Гарольд ушёл после синего света, затем Хью запер дверь, затем его нашли. Если несчастье случилось за запертой дверью, значит, он оказался там один.

— Он лежал до двери, — сказала Элис. — В месте, до которого можно дойти из будки и со сцены.

— Но он вошёл туда после света, — возразил Слоун. — Свет был в десять минут.

— Откуда вы знаете? — спросил Роуэн.

Режиссёр посмотрел на него, как на человека, не знакомого с расписанием собственного вечера.

— Так записано в ведомости.

— Ведомость показывает, когда свет должен был появиться. Я спрашиваю, кто видел часы.

Ответить не смог никто из стоявших рядом. Роуэн не настаивал. В кабинете Хью остался экземпляр, на его полях — настоящий час закрытия. Клара держала тетрадь с новым словом. А рядом с мёртвым актёром лежал предмет, который никто ещё не осмотрел как следует. Каждый из них по отдельности выглядел обычной частью театра. Вместе они уже не составляли несчастный случай.

Глава 11

Инспектор из Ледвика

Местный инспектор Джордж Хэвилл явился с двумя констеблями и не обрадовался, увидев у места смерти другого инспектора. Томас представился, назвал свой округ и объяснил, почему оказался в зале. Он не предложил помощь раньше, чем Хэвилл успел спросить о ней. Когда спросил, Томас ответил, что может восстановить свидетельские показания, пока люди ещё помнят порядок сцен. Хэвилл согласился, но попросил оставить осмотр его службе.

Роуэну он отвёл роль зрителя. Это было справедливо. Роуэн сел в пустом фойе рядом с большой вазой для зонтов, которые никто не решился забрать домой. Через стекло кассы было видно, как по площади бегут редкие прохожие. Театр светился всеми окнами. В такой час он скорее напоминал учреждение, где разбирают последствия представления, чем место, где его готовят.

Элис подошла с планом. Она уже показала Хэвиллу, что новый выход свободен и что место, где нашли Уикема, находится перед запертой створкой. Инспектор поблагодарил, но попросил не делать из архитектурного факта вывода о преступлении.

— Он прав, — сказал Роуэн.

— Я и не делала. Я только не хочу, чтобы город снова повторил о запертой двери то, что повторял пятнадцать лет.

— Слышала, как Слоун назвал время синего света?

— Он сказал «без десяти девять». Я говорю «синий свет» и сама вижу часы, хотя не видела.

— А на самом деле?

— Я слышала твой разговор с Томасом о поезде до музыки. Посмотрела на наручные часы, когда лампа на сцене зажглась. Было восемь минут девятого. Но на выход Гарольда я не смотрела. Я следила за ступенью.

Элис сказала это без оправдания. От свидетеля не требуется видеть то, за чем он не наблюдал. Роуэн предпочёл её ограниченную уверенность полной картине, которую уже составлял Слоун.

Хэвилл вернулся из-за кулис. Он попросил Элис оставить план, а Роуэна — вспомнить точные слова Лилиан перед уходом Уикема. Роуэн повторил: «Фонарь уже горит». Хэвилл записал и спросил, почему эта фраза важна.

— Потому что днём она сказала другое, — ответил Роуэн. — Или должна была сказать другое. У меня нет экземпляра.

— У актёров тексты меняются каждую минуту.

— Да. Но только некоторые строки меняют минуту выхода.

Хэвилл не стал спорить. Он велел констеблю собрать все экземпляры третьей сцены, не позволяя никому «исправлять» их после прогона. Вивиан немедленно возразила, что без текстов завтрашняя репетиция невозможна. Хэвилл сказал, что пока не знает, будет ли завтрашняя репетиция.

Томас привёл Хью. Тот устал и злился на себя за то, что десять минут назад думал о сквозняке, пока человек лежал в двух шагах от его маршрута. Он показал место, где закрыл склад, и объяснил, почему не увидел тело: повернул к двери со стороны рабочей лестницы, а седьмая кулиса закрывала пол у рамы. Днём Элис предупреждала, что за длинным полотнищем остаётся слепой угол. Хью решил, что лампы достаточно.

— В девять минут я был у двери, — сказал он. — Затем вернулся по наружному проходу. Когда зажёгся синий свет, я уже прошёл мимо будки.

— Вы помните свет после того, как закрыли дверь? — спросил Хэвилл.

Хью задумался.

— Нет. Я помню свет сквозь ткань, пока шёл к двери. Значит, до того. Но по расписанию он был позже. Я не думал об этом до вашего вопроса.

Хэвилл зачеркнул одно слово в своей записи, не показывая его другим. Свидетель исправил себя прежде, чем кто-либо предложил ему удобный ответ. Это не делало его показание истинным во всём, но давало ему цену.

Глава 12

Две версии одной минуты

На столе в репетиционной комнате собрали девять экземпляров пьесы. Два принадлежали актёрам, остальные — службам, которым нужны были не слова, а действия при словах. Хэвилл разложил их по владельцам. Слоун стоял над столом так, словно полицейский разбирал его личные письма.

В режиссёрском экземпляре Хью перед уходом было напечатано: «Они зажгут фонарь, когда придёт прилив». Далее шёл обмен в четыре реплики. После последней на полях стояла стрелка: «Уикем к седьмой». В экземпляре Клары рядом с тем же местом карандашом записали «фонарь уже горит», но стрелка осталась у прежней строки. У Лилиан печатный текст не был исправлен. Она сказала, что в полумраке услышала подсказку Милдред и подумала, будто Слоун утвердил правку во время перерыва.

— Я не спрашиваю, кто виноват в ошибке на сцене, — сказал Хэвилл. — Я спрашиваю, откуда появилась фраза.

Милдред показала свою книгу. Страница была чиста, кроме едва заметной серой полосы на месте одной строки.

— Я подсказала начало, — сказала она. — Лилиан могла закончить иначе. У меня здесь прежний текст.

— Почему вы стирали?

— Слоун попросил не трогать строку. До этого я записала другой вариант. Я стёрла его днём.

Слоун подтвердил, что велел оставить уход прежним. Он не мог сказать, видела ли Милдред его после ухода Гарольда: суфлёрская будка оставалась вне его поля зрения, когда он сидел в зале. Хэвилл забрал все книги, пообещав вернуть копии текста для работы, если будет решено продолжать.

— Если она подсказала новую строку, — сказал Томас, когда они остались с Хэвиллом, — Гарольд ушёл по ней. Но она была раньше по пьесе, не обязательно раньше по часам. Музыка могла растянуть сцену.

— Я спрошу композитора, — ответил Хэвилл. — Врач уточнит промежуток.

Роуэн попросил минуту с черновой партитурой. Адриан Белл, сидевший у окна, сразу показал, какие восемь тактов вычеркнул. Он не попытался скрыть сокращение: напротив, считал его единственной удавшейся переменой за два дня.

— Сколько времени занимал пропущенный кусок? — спросил Хэвилл.

— Зависит от музыкантов. Две минуты, если не спешат. Минута сорок, если Слоун топает ногой.

— Вы сказали Дэвиду?

— При всех. Он отметил у себя.

Дэвид принёс ведомость. У синего света стояли две записи: печатное «20.10» и карандашное «после флейты, без повтора». Он объяснил, что старую цифру не зачеркнул, поскольку она обозначала время, рассчитанное в первоначальной репетиции. Для работы он слушал флейту. Его палец всё ещё был испачкан синей краской от переключателя, которым обозначали эту часть сцены.

— Значит, вы могли включить свет в восемь минут? — спросил Хэвилл.

— Я не смотрел на часы. Если музыка короче, конечно, мог.

Слоун снова заговорил о расписании. Хэвилл поднял руку. Цифра в ведомости больше не была свидетельством о минуте. Томас достал маленький блокнот и нарисовал две линии: одна — что было предписано, другая — что люди совершили. Пока они почти совпадали. Лишь одно слово и восемь тактов отводили их друг от друга.

— Мы всё равно не знаем, кто был у Гарольда, — сказал Хэвилл.

— Пока нет, — ответил Томас. — Зато знаем, что закрытая дверь не исключает встречу до неё.

Роуэн думал о другом. Милдред объяснила стертое слово до того, как полиция установила, что музыкальный переход был сокращён. Она могла действительно исправлять книгу после дневного приказа Слоуна. Но тогда почему Лилиан услышала именно стёртую фразу вечером? Этот вопрос зависел не от того, что можно увидеть на бумаге, а от того, сколько раз человек успевает произнести одно и то же прежде, чем стирает.

Глава 13

Пропавшая подпорка

Перси Нокс показал Хэвиллу склад. В ящиках лежали бутафорские письма, безопасные бокалы и старые ручки от мебели, слишком красивой, чтобы выбрасывать её целиком. Полки были подписаны его аккуратным почерком. Он сначала заявил, что всё на месте, потом признал отсутствие латунной подпорки, о которой спрашивал за ужином.

— К чему она крепилась? — спросил Хэвилл.

— К пюпитру. Тяжёлая ножка с винтом. Пюпитр давно сломан, ножка осталась для описи. Я обнаружил пропажу вчера утром.

— Почему не сообщили сразу?

— Потому что год назад меня уже предупреждали за недостачу. Тогда пропали две серебряные ложки, а потом выяснилось, что Вивиан забрала их для фотографии. Предупреждение из дела никто не вынул.

Хэвилл записал. Томас не стал говорить, что незначительная вещь теперь могла быть орудием убийства. Перси и так понял по тому, как инспектор осмотрел его руки.

Груз, лежавший рядом с Уикемом, принадлежал сценическому набору, которым удерживали полотнища при перестановке. Он был тяжёл, но обёрнут войлоком. Хью утверждал, что груз не мог упасть сверху: страховочная петля оставалась целой, а путь падения был бы иным. Эдвард Мэллори показал крепление и нехотя согласился. Перси добавил, что утром груз стоял у стены, а не висел. Слоун же объявил, что ничего не помнит о его положении, поскольку режиссёр не обязан знать каждую сценическую деталь. Он сказал это раздражённо; Роуэн не стал считать раздражение ложью.