Негерой (воспоминания о неслучившемся)

Про себя решил – настучу в местный МИД обязательно. Узнаешь у меня, как трезвого русского капитана КГБ, сука, останавливать!. Я не мог сходу разгадать эту загадку. Мне становилось все интереснее, захотелось немного повыступать.

– Сержант! (Хватит поощрять бесстыжего копа перспективой офицерского погона). Вообще-то солнце мне никогда не мешает. Ни днем, ни ночью. Я – слепой!

Тут уж негр совсем обомлел, даже как-то изменился в лице и стал меньше ростом.

Не знаю, понял ли мой прикол гаишник или нет. Он нервно моргнул, слегка поклонился и совершенно серьезно произнес:

– Тогда счастливого пути, сеньор! Прошу вас, будьте предельно внимательны!

Я кивнул. Ну, а что? Не обниматься же с ним? На часах не было еще 9 утра. Словно сдавая экзамен на права, я посмотрел в зеркало заднего вида, включил левый поворотник, затем первую и не быстро, но и не медленно выехал в крайний ряд. Машин не было.

Перед тем, как тронуться, я вытянул левую руку и почти коснулся ладони полицейского. У меня в кулаке была зажата купюра небольшого достоинства, что очевидно заметил сержант. Я чуть разжал пальцы и купюра, как живая, перекочевала в кулачок (не кулачок, конечно, а прям-таки, кулачище) моего, как я надеялся, нового друга. Ну, чистый фокусник, а не полисмен!

В зеркало было видно, что «гаишник» даже не смотрит в мою сторону. Наверное, ошалел от радости или ищет новую жертву, чтобы остановить за слишком тугой узел галстука.

Даааааа… Высокие отношения тут между участниками дорожного трафика, думал я. Нет, «спасибо» за купюру я от сержанта не ждал, а вот на благодарность какую-нибудь мелкую в будущем рассчитывал. Не раз позже, проезжая мимо его поста, «хлебного», как оказывается, при любой власти, я подружился с сержантом Жозе Вентурой. Угощал его сигаретами. Дядя любил «Кент» в мягкой пачке, наверное, контраст нравился – пачка белого цвета. Бывало баловал русским шоколадом – 5 девок – пять плиток плюс коробочку конфет супруге Луизе. Иногда ссужал немножко денег.

– О, сеньор! Как я вам благодарен! У нас опять задерживают зарплату, но я все долги обязательно вам верну! Обязательно! Верьте мне! – Лопотал обычно растроганный Жозе.

Понятно, что он мало, чем мог мне помочь в шпионских делах, в отличие от своего шефа – начальника районной полиции, с которым познакомил меня позднее. Для этого пришлось неожиданно «потерять» местные права, а душка-шеф, которому меня представил Жозе, за скромную по нашим меркам мзду через два дня сварганил мне новую «ксиву». Все оставались довольны друг другом еще очень долгое время…

Мне было велено явиться домой из Кабралии с соблюдением строжайших мер предосторожности. Козе было понятно, что ЧП с «Гектором» – дело рук вражеских спецслужб. В этом с самого начала ни у кого из посвященных не было ни капли сомнения. Вот только каких – американских, английских, французских? И они, садюги, ждут сейчас нашей ответной реакции. Может, и не нашей, а чьей-то другой. Ведь факт сотрудничества «Гектора» с нами противником, скорее всего, не установлен. Ни я, ни Пашка, вроде бы, не «прокалывались», да и сам агент вел себя очень осмотрительно.

«Грубое» обращение со своими помощниками, если это даже примитивное похищение (а вдруг, убийство!) в любой разведке мира обычно не прощают. В ПГУ, например, действуют железные законы: «Сам умри, а агента сохрани» и «Око за око, зуб за зуб». Иначе нельзя, раздавят!

Значит, реакция на варварский поступок рано или поздно последует. Как правило, очень жесткая и ее обязательно ждут. Чтобы понять, «чьих» был агент, противник внимательно следит, кто первым «задергается».

Готовя по указанию Центра экстренный вылет из Кабрали, где я к тому времени отработал уже почти три года в качестве заместителя резидента, пришлось в посольстве и дипкорпусе напустить туману. Об истинных целях моего вызова в Москву знали, кроме меня, двое – шеф и шифровальщик. Я взял грех на душу, «разболтав» по секрету всем знакомым, что нам надо срочно быть дома в Союзе у постели умирающего деда жены, очень богатенького Буратино. А как же иначе, вдруг сказочное наследство уплывет в руки более шустрых наследников! Наскоро состряпанная легенда подействовала и многие стали смотреть на меня и Машу, кто с плохо скрываемой завистью, а кто и с уважением.

Кстати, дед, горячо любивший свою единственную внучку, действительно помер, но где-то лет через десять после описываемых событий. Царство ему Небесное! Заслужил, ведь судьба у него была нелегкая: пережил гражданскую, раскулачивание казаков на Дону и Кубани, страшный голод 30-х. Геройски воевал в Отечественную, получив тяжелое ранение под Прагой. А сыновей каких воспитал! Один – летчик-испытатель, герой Советского Союза. Младшенький – доктор наук, профессор.

После смерти дед оставил внучке Маше целое состояние: маленькую хатку в кубанской станице, старенький мотоцикл «Урал», на котором гарцевал до 85 лет, и видавшее виды двуствольное ружье Тульского завода. Из него старичок устраивал салюты по случаю рождения внуков и правнуков, пугая местного милиционера. Да еще перепало 500 целковых «гробовых» и штук 15 кур, которых старик очень любил, холил и лелеял до самой смерти.

К Машиному мужу (ко мне, то есть) дед во время наших нечастых визитов относился с пиететом. Как же, единственный дипломат в семье (про мое шпионское ремесло дед не знал). Жаль только не чистокровный казак! Мать-то нашенская, из станицы Крыловской, а отец чуток подкачал – москаль. Не смертельно, лишь бы жил с внучкой, как они с покойной Дарьей, душа в душу, да казачат нарожали побольше.

Любил старина со мной, ученым человеком, разговоры всякие разговаривать, но исключительно про международное положение. Обращался ко мне всегда с подчеркнутым уважением. Мол, а скажите мне дорогой, Сергей Иванович, правду ли наши казаки гутарят, что скоро война будет с Америкой или германцем. Деликатно так, стесняясь, спрашивал, правильно ли понимает диковинное на Кубани слово «альтернатива», услышанное по телевизору в программе «Время». Мне, безусловно, льстило такое внимание к собственной персоне. Но и усмешку вызывало. Как же, нашел дед великого дипломата, без совета которого Андрей Андреевич Громыко и шагу ступить не может. Мое первое посещение кубанского деда состоялось в первом отпуске. А в посольстве в Лоренсии-то я тогда занимал скромную должность атташе. Но для деда она звучала гордо, примерно как есаул….

Ну, в общем, легенда с наследством сработала на все сто процентов. Но, на всякий случай, полетели мы с Марусей домой по сложному маршруту через Мехико, Франкфурт-на-Майне, Варшаву. Береженого Бог бережет, сказал резидент, приобняв нас на прощание. Примерно таким же запутанным маршрутом, петляя как заяц по первой пороше, прибыл в Белокаменную из Лоренсии напуганный Пашка.

В Москву мы с Марией прилетели рано утром. В Шереметьеве нас встречал мой близкий друг и коллега Вовка на своем потрепанном «Москвичонке». С порога обрушил на нас шквал вопросов: чего, мол, прикатили в отпуск в этакую рань, по нашей зиме, что ли, соскучились, придурки (за окном уже лежал первый снег). Вежливо так осведомился о нашем здоровье, самочувствии наших детей и близких.

Соблюдая протокол, дурашливо спросил, какие погоды нынче стоят там, за океаном, о видах на урожай в Кабралии сахарного тростника. Продолжая дурачиться, поинтересовался, почем на тамошнем рынке колониальные товары. Я мгновенно, как мы с Вовкой любили, парировал суровым голосом: «Если ты, убогий, хочешь узнать, что тебе, козлиной голове, привезли в подарок, то какие ж с фронта гостинцы!» Фраза, конечно, не моя, Михаила Александровича Шолохова из «Тихого Дона», но Вована она впечатлила и не надолго заставила замолчать.

Пустая квартира негостеприимно встретила нас застоявшимся затхлым воздухом и толстым слоем пыли на всем. Неудивительно, даже родителям велено было не сообщать о нашем внезапном приезде. Привыкшая и не к такому бывалая Маруся, пошатываясь от усталости после тяжеленного перелета, незаметно для окружающих, чуть ли не вставляя спички в глаза (почти двое суток в воздухе), мгновенно стала наводить в квартире марафет.

Пока я доставал из багажа привезенные Вовке и ребятам из отдела небольшие презенты (известно какие – вискарь, заморские сигареты и знаменитый кофе), жена быстренько протерла стол и, как заправский Кио, расстелила волшебную скатерть-самобранку. Откуда все взялось! Выпили по-быстрому – коллеге надо было возвращаться на службу.

Каюсь, но этого времени мне с женой с лихвой хватило, чтобы сплоченным дуэтом навешать Вовке лапши на уши по поводу свалившегося на нас наследства. Для подтверждения легенды Маруся даже стала заказывать по телефону билеты на ближайший рейс до Краснодара.

Удовлетворивший свое естественное любопытство коллега, довольный привезенными дарами, попрощался и выскочил из дома, заедая на ходу благородный двенадцатилетний «Чиваз» извлеченным мудрой Марусей из неведомых закромов мускатным орехом.

Мера предосторожности простенькая, но в наших условиях нелишняя. Хоть и холодно сейчас за окном, но мужественные и неподкупные гаишники иногда вылезают из берлог, оберегая покой советских граждан на дорогах. Конечно же, в случае чего Вовка мог отбиться от алчных стражей порядка. В его нагрудном кармане, согревая душу, лежала красная книжица – волшебная комитетская «ксива». Иногда она выручала лихача, любившего, как и все русские, быструю езду да еще и подшофе. Но это, если у мздоимца с полосатым жезлом хорошее настроение и нет в роду родственников, репрессированных в 37-ом году кровавой ЧК, хихикнул острый на язык Вован.

Проводив друга, мы рухнули в кровать, которую хлопотунья Маруся непонятно когда к моему удивлению ухитрилась застелить свежим бельем. И забылись богатырским сном до следующего утра.

В МИД, слегка проверившись по пути от греха, я прибыл на следующий день аккурат к 9.00, прихватив сувениры для своих немногочисленных старых знакомых и приятелей со Смоленки. Встретили меня радушно, с объятиями, дружескими похлопываниями по плечу и благодарностью за привезенный колониальный товар. Потом – те же вопросы: почто внезапно приехал? Те же ответы – сказочное наследство.

Далее обязательный заход в кабинет к моему «любимому» тамошнему начальству. С вручением стандартных гостинцев, дежурными, но теплыми улыбками и пустыми вопросами. Имена и отчества друг друга вспоминали с трудом. Жаль, такие милые люди, а видимся редко.

Потом я по-тихому слинял из МИДа. Прошелся пешочком по любимому до комка в горле Арбату (мои детство и юность, как-никак) и к обеду образовался в Конторе, как и было приказано. Меня ждали, конечно, но встретили не особо торжественно, без пафоса.

Что нового мог я рассказать о своем агенте? За последние три года я встречался с ним всего несколько раз – в Аддис-Абебе, Дакаре и дважды в Португалии. «Гектор» приезжал туда по делам своего ведомства, тоже, между прочим, иностранных дел, где он служил в ранге одного из заместителей министра. Я – по делам своего, в составе каких-нибудь делегаций на переговорах по важнейшим международным проблемам. Ну, например, «выращивания бананов на Гавайских островах».

Встречи с ним проводились накоротке. «Случайно» сталкивались где-нибудь в пустынных коридорах отеля на встречных курсах. Место и время, естественно, согласовывалось заранее. Быстренько заходили за угол: он мне желанную папочку со свеженькими документами, а ему в ответку такую же с иностранными дензнаками. И все, разбежались. Времени сесть, по душам поговорить, как когда-то в Лоренсии, не было – кругом местная и иностранная контрразведки всех цветов и оттенков кожи. Дай Бог ноги унести.

Кстати, прибывшего в Москву из Лузанвиля инкогнито Пашу мы, посовещавшись с Марусей, решили на период «смутного времени» и поиска в Центре «крайнего» разместить у себя. Тем более, что все его домашние остались в Лоренсии. Так спокойнее! У нас мальчонка будет «одет, обут и накормлен», под присмотром всегда, на коротком поводке. А то мало ли какие фантазии могут прийти в его кудрявую головушку. Парень он из себя видный, упакован по последней моде, да вдобавок все карманы забиты чеками «Внешпосылторга».

Каждый божий день после возвращения из Леса и плотного ужина говорили мы с Павлом только о нашем «Гекторе». Других тем, как вы понимаете, у нас просто не находилось. Жена тихонько беззлобно ворчала: «Накурили-то, хоть топор вешай». Однако опустевшие бутылки меняла на полные безропотно. Понимала, умница, что у нас в душе творится!

Когда в 70-х, отучившись на одном из факультетов нашей разведбурсы, я пришел в Ясенево, меня определили в направление Куркова. Старшие товарищи сказали, что мне повезло. Мол, мужик он толковый, опытный, а главное всегда стоит горой за своих ребят. Направленец долгих разговоров со мной не разговаривал, не до меня было. Молча привел в соседний кабинет, открыл дверь без стука и, немного оробевшего, подтолкнул внутрь.

– Иваныч, нашего полку прибыло. Принимай молодое пополнение. Прошу любить и жаловать. – В кабинете сидели за рабочими столами и лихо строчили на пишущих машинках два мужика. Один – помоложе, с виду всего лишь лет на пять старше меня.

– Слава, – представился он, слегка привстав, и, дружелюбно улыбнувшись, протянул широкую ладонь. Тому, кто оказался Иванычем, было лет 40–45. Он бросил на меня короткий изучающий взгляд. Скупо процедил: «Привет, как сам?». Пожал руку и, не дожидаясь моего дежурного ответа на свой дежурный вопрос, вновь уткнулся в машинку. Слава с хитрющими глазами и широченной доброй улыбкой на лице вышел из-за стола, обнял меня за плечи и пафосно сказал: «Старичок, если бы ты знал, как мы тебя ждали…». Направленец и Иваныч безмолствовали!

Я тогда еще абсолютно здоровой печенкой, не отравленной вредным импортным алкоголем, тоскливо почувствовал неумолимое приближение беды. И она не заставила себя долго ждать. Не разжимая цепких объятий, Славка подвел меня, вернее сказать, подтащил мое безжизненное тело к большому металлическому сейфу, угрюмо стоящему в углу кабинета. Поколдовав немного над ключом, жестом фокусника, достающего из цилиндра кролика, приоткрыл одну створку. Оттуда на меня, как Ниагарский водопад, полились потоки каких-то документов, подшивки иностранных газет, папки-скоросшиватели, материалы ТАСС и всякая фигня.

Спиной уловив на себе негодующий взгляд направленца (что же у тебя, раздолбая, за бардак в сейфе!), Слава поспешил его успокоить, мол, это все несекретные… Удивительно, но не одна бумага не упала на пол, так ловко Славик плечом перекрыл льющийся из сейфа могучий поток, к счастью, действительно несекретной документации. Иваныч, комментируя ситуацию, мрачно изрек:

– Ну, Слав, везет тебе. При старом-то режиме тебя за такое «образцовое» ведение делопроизводства знаешь куда отправили бы? Не за бугор круасаны заморские жрать, а поближе. Туда, куда Макар телят не гонял! Это еще при самом удачном раскладе…

Но Славика в этой компании, как я понял, почему-то любили и даже позволяли милые шалости и даже дерзости. Но все в меру. Улыбнувшись какой-то удивительно обезоруживающей лучезарной улыбкой, от которой в кабинете стало светлее, он игриво произнес:

– Дяденьки-командиры, простите засранца, Христа ради! Не сердитесь, война все спишет!

Я восхитился мерзавцем, во дает прикурить! В присутствии таких особ за словом в карман не лезет. Вот бы мне так!

В ответ на дерзкую реплику Курков загасил сигарету, виртуозно выматерился в адрес Славы, в то же время как бы намекая пострелу, что его юмор понравился и вышел. Мы остались втроем. Театр одного актера – Славика – продолжал моноспектакль для одного благодарного зрителя – Иваныча. Слава правой рукой вновь открыл сейф. Удивительно, но бумаги больше не вываливались. За ними я даже разглядел стройные ряды картонных коробок (мне со страху показалось штук сто!) с делами на агентуру. Левой рукой юный юморист сунул мне под нос какой-то документ (позднее я узнал, что он закреплял передачу мне совершенно секретных дел, ранее числившихся за разгильдяем Славой) и ручку. Далее произнес ласково, но с такими металлическими нотками в голосе, что у меня закололо в правом боку. «Мамма Мia! Аппендицит мне же вырезали в 9 лет», – похолодел я от ужаса!

– Подпиши вот здесь.

Я рассчитывал, что этот процесс должен был занять у нас недельки полторы, не меньше. Хотел было прямо сказать об этом шустрому Славику, но в горле пересохло и из него вылетели какие-то нечленораздельные звуки.

– Да-да, – сказал изверг нетерпеливо, – правильно, подписывай тут. И указал царственным перстом! Пребывая в состоянии грогги, под холодным гипнотизирующим взглядом кобры, то бишь моего нового коллеги, я против своей воли несмело взял ручку. И… поставил роковую закорючку на своем, как тогда мне казалось, смертном приговоре.

Но это, по варварскому сценарию посвящения меня в рыцари, еще не было концом мучительной пытки. Молниеносно выхватив подписанный акт, Слава, явно любуясь документом, поцеловал его и аккуратно положил в красивую сафьяновую папку для бумаг. И только после этого из его уст торжественно прозвучала финальная фраза. Настал кульминационный момент!

Произнесена она была мастерски, голосом незабвенного Гамлета из монолога: «Быть или не быть…». Всякие там ричарды бербеджи, лоуренсы оливье, василии качаловы, иннокентии смоктуновские и прочие корифеи сцены отдыхают! Мало того, Слава, по системе Константина Сергеевича Станиславского сопроводил ее картинным жестом, указав на сейф. Придя на секунду в сознание, я подумал: «На этот раз могут отдыхать Кузьма Минич Минин и князь Дмитрий Михайлович Пожарский с известного памятника на Красной площади». А изрек Слава торжественно поистине гениальные слова:

– Серж, дорогой, теперь это все твое…

Вновь впадая в полуобморочное состояние, я услышал за спиной хриплый смешок Иваныча. Теряя последние силы, как подкошенный сноп рухнул на стул. За все оставшееся до конца рабочего дня время я не проронил ни слова, впав в полный ступор. Рассуждал о своей горькой судьбинушке, тупо уставившись в газету «Юманите».

Привиделся начальник отдела генерал Саныч, который срывает с меня эполеты перед строем коллег. Голосом Левитана он зачитывает приговор: «За утрату совершенно секретного документа…» Перед глазами мелькнули лесоповал, где я стою с топором в руках. Очаровательные пейзажи ласковой заснеженной Колымы, ставшей мне на долгие 25 лет родным домом. Еще подумалось с облегчением: «Хорошо хоть не расстрел. Слава Богу, в 70-е живем…».

Тупо уставившись в одну точку, я не замечал происходившей вокруг меня суеты. Сновавшего как шатл между нашим кабинетом и кабинетом Саныча направленца, приносящего и уносящего все новые шифртелеграммы из и в Туранию. Строчащего без перерыва «срочняки» с рекомендациями тамошнему резиденту Иваныча, который засыпал пеплом свой шикарный голландский пиджак из «Березки», прикуривая одну сигарету от другой. Он выпивал чашку за чашкой крепко заваренный услужливым Славой йеменский кофе.

Мне было невдомек, что весь отдел стоит на ушах – на севере Африки в Турании происходит попытка захвата нашего посольства толпой разъяренных туземцев. Они, понимаешь, протестуют против ввода наших войск в Афган!

Было ясно, что по мановению волшебной палочки мгновенно политизировавшиеся «борцы за демократию», еще недавно бегавшие по Сахаре за отбившимися от стада верблюдами, вряд ли представляют себе, где находится Москва, а где Кабул. Да это и неважно: их щедро финансировала и грамотно направляла праведный гнев умелая рука из Вашингтона, а может Парижа или Лондона. Скоро мы об этом узнаем точно, а пока главное – выстоять.

На следующий день моя обида на Куркова, Иваныча и Славу сама собой прошла. Направление по-прежнему напоминало дурдом, в котором отключили свет и канализацию. Кризис в Турании не миновал, но тамошняя резидентура держалась геройски. Все носились как угорелые с какими-то бумагами в кабинет Саныча и обратно. Сновали по разным этажам. Беспрерывно звонил телефон и шли переговоры с коллегами из других подразделений. В кабинете накурено было так, что глаза лезли из орбит. Рекой лился кофе, уже не йеменский – ангольский, но тоже чертовски вкусный. В этом броуновском движении, если присмотреться, присутствовала своя внутренняя логика. Была четкая система разделения труда. Каждый знал, чем ему заниматься в данный момент.

Скоро и для меня нашлась ответственная работа. Сначала я сбегал в буфет за бутербродами. Судя по зверскому аппетиту, было понятно, что хлопцы по домам не расходились. Работали всю ночь. Я даже почувствовал какую-то вину за то, что сам мирно продрых в своей теплой постельке. Поэтому следующее поручение – отнести шифртелеграмму на визу начальнику соседнего отдела – выполнил быстро и качественно. Только-только начиная въезжать в ситуацию, я ухитрился даже самостоятельно толково ответить на пару каверзных вопросов, возникших у генерала. Иваныч, увидев визу на телеграмме, и спросив меня, какие вопросы он задавал, скупо процедил: «Молодец. Может, и будет из тебя толк …».

Через недельку-другую я уже чувствовал себя в ставшем родным кабинете как рыба в воде. Славка готовился к выезду в длительную командировку в красивую самобытную страну и был уже, как у нас говорят, «на выданье». Поэтому торопился с передачей мне всех дел по этой самой стране, которую я и начал курировать. Фразу «теперь это все твое» Славке простил. Сам потом не раз ее говорил с важным видом желторотым цыплятам, только закончившим Бурсу, которым передавал дела. Слава толково натаскивал меня на кураторство, терпеливо объясняя круг моих обязанностей. Но времени на меня, да, честно говоря, и опыта у него было маловато.

Основная нагрузка по моему перевоспитанию (старшее поколение помнит Аркадия Райкина и его знаменитое: «А теперь забудьте все, чему вас учили в институте») легла на Иваныча. Постепенно он стал мне старшим братом, другом, наставником и отцом родным. Учил меня буквально всему: как говорить по телефону закрытой связи (это тоже искусство!), как готовить документы, грамотно вести порученные мне дела на агентуру, как находить подход к злым начальникам.

Как-то раз Иваныч произнес умную фразу, запавшую в мою молодую, жаждущий приключений и подвигов голову. Впрочем, он всегда говорил почти афоризмами. «Источников, – сказал дядька-наставник, задумчиво глядя в окно, будто пробегая мысленно свою абсолютно успешную и героическую работу в поле, – никогда не бывает много». Не поспоришь. Тем более, с таким мудрым аксакалом, за которым в Конторе тянулся шлейф легенд, отчего становилось не по себе. Разговоры с ним – язык не поворачивается назвать наши встречи лекциями – как правило, проходили один на один. В разных местах и в различных ситуациях…

Как бы сказали сегодняшние барды, Иваныч ни чем не выделялся в толпе. Собственно, это и было его главным отличием – средний рост, средний вес, средний возраст. Ни родинок, ни тем более родимых пятен, ни лысины. Довелось однажды прочитать инструкцию по приему на службы в органы НКВД, датированную аж 1938 годом. На удивление умная инструкция, особенно в части требований к внешнему виду. Так вот, к дядьке моему не было бы ни одной претензии, хотя когда «железные люди ЧК» писали эту бумагу, он только-только в школу пошел, причем, в начальную, а не в разведывательную.

Ну, это – к слову. Так вот, некоторое время назад мой наставник обмолвился о проблеме поиска источников информации. Говорил о том, как важно, если посчастливилось приобрести агента, не потерять его. Научиться по-настоящему беречь, холить и лелеять сей божий дар. И даже любить! Конечно же, любить! Без любви ничего не выйдет. Но вот только любовь эта должна быть не слепая, материнская, а рациональная.

– Если, конечно, слова «любовь» и «рациональная» хоть как-то сочетаются, – задумчиво произнес Иван Иваныч.

– Надо не только доказывать, сжав кулачонки, что твой – самый-самый, лучше всех на свете, – продолжил наставник, – но и зорко подмечать за ним все, даже на первый взгляд небольшие недостатки и грешки. Особенно чувствовать малейшие нюансы, изменения в его поведении. Для чего это нужно, думаю, объяснять не стоит, – еле слышно проборматал Иваныч.

– Ведь твой источник, твое выстраданное дитя в любой момент может попасть в поле зрения контрразведки. А уж как он там себя поведет, в «гестаповских» застенках… Одному Богу известно. Даже самый надежный, преданный и искренний наш друг и помощник, каким бы он не был стойким, скорее всего, может сломаться как ивовый прутик. Конечно, всегда были, есть и будут ребята мощные и несгибаемые. Но это, скорее, не правило, а исключение. И что мы с тобой, брат Серега, в результате получим и куда попадем?

Я, моргая ресницами (длинными и красивыми, как мне сказала одна прелестница), не поспевая за ходом мыслей философа от разведки, тупо молчал.