Методологические проблемы теории мышления

До сих пор мы все время говорили о продуктах научной деятельности и отчасти – об объектах. Но кроме того, должны быть проблемы и задачи, средства и процедуры. По-видимому, если уж мы переводим всю проблему в генетический план, то необходимо будет рассмотреть, как идет развитие процедур, развитие средств и смена задач.

Несколько простеньких иллюстраций. Существовали и были зафиксированы процедуры измерения прямых отрезков. Когда затем начали измерять кривые линии, то в качестве средств первоначально применяли те же самые прямые отрезки. В каких-то границах точности это давало вполне приемлемые результаты, но не обеспечивало необходимой однозначности. Это привело к постановке особой задачи сравнения кривых линий и выложенных на них в процессе измерения ломаных линий. Тем самым фактически были созданы новые объекты из отношения кривых и ломаных линий. Иначе говоря, объектом стала кривая линия, на которую наложена ломаная.

Теперь мы можем спрашивать себя: каково отношение между кривой и ломаной? что произойдет, если мы изменим длину единичного отрезка ломаной? И т. д. и т. п. Нетрудно заметить, что таким образом мы будем создавать и новые предметы, и даже новые объекты деятельности. И каждый раз это будет приводить к постановке нового вопроса и фактически новой задачи. Но вместе с тем мы будем непрерывно менять и средства нашей деятельности, потому что для ответа на каждый из этих вопросов придется создавать новые средства.

Теперь мы можем вернуться к вопросу об отношении между практикой, искусством и наукой. Можно считать, что практика выдает нам новые объекты, а наука должна выдавать новые предметы, то есть новые связки между объектами и замещающими их знаковыми структурами. Искусство же дает предписание к деятельности. Важно, наверное, подчеркнуть, что создание нового предмета связано с созданием новых объектов или с заданием новых границ их выделения. И для предмета это не менее важный процесс, чем создание новой знаковой формы. Особый вопрос: каким образом научные знания могут выступать затем в качестве средств научной и практической деятельности?

Нетрудно заметить, что я решаю здесь две задачи. Во-первых, мне нужно ввести средства, которыми вы будете пользоваться в дальнейшей работе, – для этого я рассказываю вам об основных элементах, входящих в состав науки. Во-вторых, мне нужно задать вам объект, который мы рассматриваем. Это можно сделать двояким способом: либо указать на сами объекты – теории разного рода, скажем «Начала» Евклида или «Основания геометрии» Гильберта[49], но это очень сложный и во многом непродуктивный путь; поэтому я иду совершенно иным путем – я задаю изображения того содержания, которое мы имеем в виду, когда говорим о науке.

При этом – и это тоже важно выделить – я пользуюсь особыми средствами изображения: блок-схемами. И таким образом делаю зримым это содержание, то есть состав науки и связи между ее составляющими. Если бы я отбросил эти схемы и рассуждал чисто словесно, указывая вместе с тем на объекты, с которыми обычно имеют дело, то вам пришлось бы, с одной стороны, представлять их, а с другой стороны, самим, опираясь на мое описание, выделять в них то содержание, о котором я говорю. Но это очень трудное дело. И кроме того, я не могу рассчитывать на ваше знание этих объектов. Поэтому все, о чем я говорю и что вам нужно для понимания, я рисую. Это касается почти всего, что мы затрагиваем.

Когда мне нужно было показать вам разницу между описаниями и предписаниями, я нарисовал блоки и указал их связи с другими блоками. Предписание было связано особой связью с блоком деятельности, а описание тоже особой связью – с блоком объекта[50].

То же самое можно сказать о понятии деятельности. Если бы я спросил вас, что такое деятельность, то вы, очевидно, стали бы перечислять многочисленные определения деятельности в целом или определения ее различных сторон. И наверное, многие из этих определений были бы правильными. Но я все равно вряд ли смог бы ими пользоваться и уж во всяком случае не смог бы представлять себе деятельность как таковую предметной, то есть в соответствии с тем содержанием, которое мы фиксируем в этом термине.

Поэтому я иду совсем другим путем: я задаю обязательную, необходимую структуру любой деятельности, рисую ее и благодаря этому вы получаете возможность оперировать с ней как с особым обобщенным объектом. В этом преимущество подобного метода работы. Если пользоваться аналогиями, то, наверное, можно сказать, что по своей функции подобная блок-схема деятельности выступает в такой же роли, в какой выступали чертежи в геометрии. Только тогда, когда они появились, стало возможным говорить о треугольнике как таковом, а не просто о треугольных полях. И тогда в ответ на вопрос: «что такое треугольник?», указывали уже совсем не на объекты, а на чертеж треугольника.

Так и здесь. Теперь, отвечая на вопрос»: что такое деятельность?», мы можем просто нарисовать эту блок-схему и сказать: «Деятельность – вот это».

§ 7. Перевертывание исходного отношения. Эмпирический материал науки

Обратите внимание на то, как я рассуждал. Мы начали с практики, искусства, науки, выяснили, что уже в искусстве возникают сложные знаковые структуры, причем они выступают в роли предписаний к деятельности, и потом лишь часть из них перерабатывается в знание об объектах. Это первый этап становления науки. Значит, постепенно искусство рождает в своих недрах другую, собственно научную деятельность, а продукты искусства соответственно этому становятся продуктами науки – знаниями. Но как только такое преобразование совершилось, происходит резкое перевертывание всех отношений – и мы будем сталкиваться с этим дальше буквально на каждом шагу.

Сначала движение шло от уже готовых знаковых структур к объектам: мы старались представить их как изображения, или модели, объекта. Но потом, когда весь этот механизм и все эти отношения поняты, мы можем ставить вопрос уже иначе: что является объектом и должно быть описано или изображено в знаковых структурах? Если начинать со знаковых структур, то мы можем ставить вопрос так: а какими должны быть эти знаковые структуры, чтобы они были описаниями или изображениями объектов?

Значит, сначала происходила сдвижка связки «предписание – деятельность» в другую связку «описание – объект»; потом последняя была осознана, были выявлены специфические черты нового продукта. И тогда стала возможной совсем новая постановка вопроса: что нужно сделать, чтобы получить описание определенного объекта? Теперь уже в исходном пункте мы имеем некоторый объект и вопросы относительно него, и мы должны выяснить, что нужно сделать, чтобы получить описание объекта, отвечающее на поставленный вопрос.

Тогда начинается работа по выявлению тех специфических процедур работы с объектами, которые дают возможность получать описание. Именно здесь впервые встает вопрос о некоторых специфических процедурах науки. Это процедуры исследования, изучения, анализа, синтеза представлений и т. д. и т. п. Раньше вопрос о всех этих процедурах просто не стоял, ведь там уже имеющиеся предписания преобразовывались в описания. А теперь мы исходим уже не из них, а из одних лишь объектов и вопросов относительно них, и тогда нам, естественно, нужен еще «метод», то есть процедуры получения, создания описаний, если можно так выразиться, «из ничего». Конечно, при этом понадобятся еще и особые средства, но об этом речь будет идти дальше.

Так мы приходим к вопросу: каковы же специфические средства, необходимые нам для анализа объектов и получения некоторых их описаний? Иначе говоря, именно здесь ставится вопрос об аппарате понятий науки – ее средствах и методе. Так мы приходим к новому структурному образованию, которое может быть изображено в схеме[51]:

Рис. 8

При этом происходит очень интересная вещь: на первое место выходят задачи, и именно они начинают определять и детерминировать всю работу по описанию объектов. Раньше мы исходили из того, что было уже создано искусством, и приспосабливали его продукты к специфически научным задачам. Теперь же на передний план выступили собственно научные задачи, которые и определяют всю последующую работу.

Я говорю все это с умыслом. Мне хочется довести до вашего сознания мысль, что в любой науке и научной работе самое главное – это именно задачи. И когда мы начинаем обсуждать, в частности, положение и строение науки логики, то мы тоже прежде всего должны обратиться к вопросу: в чем ее особые задачи, каковы они? И только ответив на этот вопрос, мы можем рассчитывать на плодотворное движение в решении всех остальных вопросов.

Чаще всего идут по другому пути: излагают средства науки или ее продукты. Например, вам расскажут, что такое «исчисление высказываний» или «исчисление предикатов». Но главное не в этом, а в уяснении того, что такое задачи науки и как они могут решаться. И не только уяснение этой стороны дела при усвоении науки, но и формулирование задач в ходе развития, становления самой науки – вот самое главное, что должно быть понято и отработано.

Вы остро почувствуете это, когда начнете заниматься научной работой. Есть физики или, например, химики, которые решают свои задачи. Вам придется приходить к ним, и вы должны будете уметь выделить свои специфически логические задачи.

В этом плане очень поучительны истории, происходящие с философами и логиками, когда они хотят заниматься конкретными вопросами методологии естествознания. Как правило, они не имеют своих собственных задач и поэтому очень легко скатываются на решение задач физики, химии, биологии и других наук. Так появляются «философские вопросы естествознания». Между тем собственно логические проблемы и вопросы являются совершенно особыми, и их надо уметь поставить, работая на материале физико-математических, или естественных наук. И самое тяжелое в нынешнем положении логической науки, на мой взгляд, заключается в том, что многие профессионалы-логики, если их спросить, не смогут ответить на вопрос: в чем специфические задачи логической науки? Чаще всего это будут ответы, что нужно изучать уже существующие исчисления и разрабатывать их дальше.

Итак, когда наука отделилась от искусства, главными стали задачи этой науки и их развертывание. Здесь мы вполне естественно переходим к вопросу о том, как именно они развертываются и как на их основе происходит развертывание средств и методов, а также объектов науки. Но это уже особый вопрос, требующий более подробного разбора.

Когда происходит указанное «перевертывание» задач, когда основной целью становится выработка описаний, то происходит разделение объекта и эмпирического материала.

До сих пор, обсуждая поднятые вопросы, я совершенно сознательно огрублял картину. В наших схемах мы изображали объектную область – и вместе с тем говорили, что объектные области, по сути дела, не существуют, ибо наука всегда имеет дело только с предметами различного строения.

Объект всегда бывает в чем-то задан, в чем-то представлен. Если, к примеру, мы возьмем исследовательскую деятельность К. Маркса при анализе буржуазных производственных отношений, буржуазной формации, то без труда заметим, что он фактически почти никогда не имел дела с объектами, или, говоря иначе, с объектной областью. Он читал газеты, знакомился с различными статистическими отчетами, следил за движениями акций на бирже и т. п. Следовательно, он всегда имел дело с каким-то описанием объекта, с особой формой его представления.

Но точно так же работает и физик. Даже физик-экспериментатор очень редко имеет дело непосредственно с объектами. Когда, к примеру, он изучает движение частиц с помощью камеры Вильсона, то он может наблюдать только линии конденсации, по которым он судит о движениях этих частиц. Это тоже особая форма представления самих объектов. Она существенно отличается от тех описаний, с которыми имел дело Маркс.

Но нам сейчас важны не их различия, а лишь тот общий момент, что объекты как таковые, как правило, не бывают даны непосредственно, а задаются через что-то другое и в чем-то другом. Поэтому, чтобы быть более точными, мы должны здесь писать не «объектная область», а «эмпирическая область», или «область эмпирического материала». Эмпирический материал может быть самым разнообразным, и в дальнейшем надо будет произвести классификацию возможного эмпирического материала, так как в зависимости от его характера исследование объектов и выработка знаний будут иметь существенно различный характер.

Но пока нам важно зафиксировать лишь сам факт различия объектов и эмпирического материала. Это единственный момент, который мы хотим подчеркнуть, вводя в схему новый блок (см. рис. 8). Понятие эмпирического материала охватывает все, с чем работает наука, работают ученые при выработке новых знаний. В принципе все это обязательно отличается от самих объектов. В частных случаях объекты могут входить в эмпирический материал, составлять его часть, но это должно рассматриваться уже как особый случай.

Кстати, в этом различении эмпирического материала и объекта выражается основной методологический принцип материализма. Другими словами, суть материалистического принципа состоит в разделении и противопоставлении друг другу эмпирического материала и объекта как такового.

Ученый всегда имеет дело только с эмпирическим материалом. Но он исходит из того, что этот эмпирический материал есть не что иное, как проявления объекта, обязательно существующего и создающего этот материал. Таким образом, этот принцип выступает как основная методологическая установка, определяющая линии научной работы: мы делаем установку на поиск объекта. В каком-то смысле объект фиктивен, то есть это не то, что дано нам непосредственно как таковое, а только то, что еще должно быть найдено, раскрыто, выявлено.

С этой точки зрения появление материализма как философской установки было очень сложным и не столь уж само собой разумеющимся процессом. Хотя очень часто вы можете встретить ложную трактовку материализма как философии признания непосредственно данного. В этом плане проблема объекта есть, с одной стороны, проблема «действительности» как противопоставленной «кажимости», или «явлению», с другой стороны – проблема «действительности» как противопоставленной знанию и его идеальным содержаниям. Это очень глубокие философские и логические проблемы, нуждающиеся в очищении от «мусора», которым они были «засыпаны» на протяжении своей долгой истории.

Дело усложняется еще из-за недостаточной дифференцированности понятий объекта оперирования и объекта как такового, то есть действительности, познаваемой человечеством. Но я называю все эти проблемы только для того, чтобы обратить на них ваше внимание и, может быть, стимулировать вашу исследовательскую работу в этих направлениях.

Реальный парадокс познавательной деятельности заключается в том, что мы работаем с эмпирическим материалом, расчленяем и анализируем именно его, строим определенные описания, но уже не описания эмпирического материала, а именно описания объектов, которые стоят за этим материалом, которые в нем представлены, репрезентированы. Таким образом, вся наша работа должна быть подчинена довольно «мистическому» принципу: обрабатывая эмпирический материал, мы должны изображать объекты как таковые. Мы, следовательно, делаем здесь тот самый трансцендентный «прыжок», который так много обсуждался в истории философии и которому было посвящено так много дискуссий в немецкой классической философии. Тогда, 150 лет назад, эта проблема была предметом прежде всего исключительно философского размышления, а сейчас с ней вплотную столкнулись физики, и мир открывает ее снова – теперь уже через мышление и способы работы физиков.

Так мы приходим к общей схеме, которую можно рассматривать как обобщение всех предыдущих схем[52]:

Рис. 9

Движение по этой схеме мы должны начать с проблем, которые создают установку на исследование. Затем идут описания, которые мы создаем в порядке решения проблемы. Описания создаются путем обработки или переработки эмпирического материала. За этим эмпирическим материалом мы утверждаем существование объекта, который, собственно, и описывается, и описание которого есть цель нашей работы.

Кроме того, в самом описании, в его отношении к эмпирическому материалу и объекту мы видим определенное содержание, возникающее благодаря проведенному нами сопоставлению и замещению этих сопоставлений в знаковой структуре описания. В этих отношениях замещения создается предмет; чтобы отметить это, мы обвели их пунктирной линией. Возникшее таким образом содержание выражается в некоторых онтологических картинах, или онтологических представлениях. Это – вторая форма задания предмета науки.

Наконец, нужно указать еще средства, выбор которых предопределяется, с одной стороны, проблемами, а с другой – характером обрабатываемого эмпирического материала.

Все это пока очень грубая и упрощенная картина того целого, с которым мы должны иметь дело, когда говорим о науке.

Теперь ко всей этой структуре можно приложить общий философский принцип движения от ограниченной истины к более полной и более объективной истине. Этот принцип есть требование, чтобы указанная структура развивалась таким образом, чтобы обеспечить описание, все более адекватное структуре объекта.

§ 8. Основной механизм развития науки

Обращение к этим вопросам является некоторым забеганием вперед. Но нам это сейчас очень важно. Наука, как она выступила у нас, бывает представлена в двух формах: во-первых, в форме описаний объектов и связанных с ними онтологических представлений и, во-вторых, в виде систем средств. Это две основные формы фиксации научного знания.

Но эти утверждения связаны с очень трудным и тонким различением самих знаний или описаний [объектов] и средств науки. Его можно проводить, с одной стороны, по функциональным критериям и признакам. Это наиболее легкая процедура.

Если понятия математики применяются в других науках – к примеру, в политэкономии или в биологии, – то там довольно нетрудно выделить сами средства и отделить их от описаний. То, что относится к области самой математики, будет здесь выступать как средство, а то, что относится к политэкономии или биологии, – как системы изображений. Проведенное функциональное различение можно затем переносить на саму математику: можно считать, например, что и в системе самой математики понятия математики существуют как средства, то есть как набор орудий, которые ничего не изображают и не описывают, а просто заготовлены именно как орудия для широкой сферы разнообразных применений. Тогда сама математика будет рассматриваться как некоторый «арсенал» средств.

Но таким путем мы утеряем другую, очень важную сторону математики, где все ее понятия выступают как знания. Для того чтобы «закрепить» эти различения средств и знаний, нужно перевести их в материальный план, то есть показать, как их функциональные различия сказываются на самом материале и его структуре. А это очень трудно сделать, и сейчас мы еще не знаем многих моментов, которые для этого необходимы.

Простейшее предположение, с которым мы сейчас работаем, заключается в том, что мы берем знания (или описания) и средства в органической связи друг с другом и рассматриваем особый механизм, когда знания создаются с помощью и на основе средств, а затем возникшие в знаниях новообразования выделяются из них и фиксируются в особой форме именно как средства.

Мы предполагаем, что это осуществляется за счет сочетания и объединения двух различных по своим целям и строению процессов: в первом – решаются некоторые проблемы исследования и строятся новые знания; во втором – построенные знания становятся объектом особого рефлективного анализа, из них выделяются особые структуры, которые откладываются в «арсенал» средств науки. Затем на основе этих вновь полученных средств строится более широкий класс знаний, в них создаются новые элементы, которые затем опять анализируются и откладываются в «арсенал» средств. Так происходит вновь и вновь, и мы имеем круговорот изображений и средств, который можно рассматривать как один из основных, «скелетных» механизмов развития науки. Таким образом, если брать описанный механизм в целом, то функциональное различие описаний и средств выступает совершенно отчетливо.

Анализируя употребление знаний, мы, наверное, каждый раз без труда сможем решить, с чем мы имеем дело – с описаниями или средствами. Но кроме того, перед нами стоит еще одна задача – постараться выяснить, какие условия накладывают эти функциональные различия на материал и структуру самих описаний и средств. Можно ли из их функциональных различий вывести также и материально-структурные различия?

§ 9. Двойственность продуктов науки

Всякий процесс мышления, или, иначе говоря, процесс решения задачи, имеет сразу два существенно различающихся между собою продукта. Один – это знание об объекте, являющееся ответом на вопрос задачи. Второй – это тот процесс рассуждения, который был необходим, чтобы получить это знание; он оформляется в особом знаковом тексте. Эти два продукта имеют неравноценное значение с точки зрения механизма развития науки.

Возьмем простой пример. Античному математику и астроному Аристарху Самосскому надо было определить отношение расстояний Земля – Солнце, Земля – Луна[53]. Он его определил: между 1/18 и 1/20. Но, чтобы получить этот коротенький результат, ему пришлось проделать довольно много [мыслительных] движений: он измерял угловые расстояния между Луной и Солнцем, ввел особые подсобные знаковые средства (тригонометрические, арифметические, алгебраические), преобразовывал чертежи и соотношения и фиксировал свою работу в тексте. Таким образом, мы получили от него в наследство не только сам ответ относительно отношения расстояний Земля – Солнце, Земля – Луна, но и последовательность проведенных им сопоставлений, последовательность различных преобразований объектов и знаний[54].

Значит, Аристарх не только дал ответы [на поставленные им вопросы], но и, кроме того, чтобы получить эти ответы, построил особое рассуждение. И главнейшим продуктом с точки зрения дальнейшего развития науки оказалось именно второе, то есть схема построенного им рассуждения, те приемы и способы [мыслительного] движения, которые он применил. По этому рассуждению Аристарха, осуществляя различный его анализ, люди строили еще тысячи других рассуждений, которые позволяли им решать многочисленные, разнообразные задачи.

В этой связи мы введем ряд новых понятий. Мы будем говорить об «оформлении» процессов решения задачи, противопоставлять «оформления» самим процессам. В тексте рассуждения, таким образом, будут представлены оформления процессов решения. И мы должны понять, что второй продукт – оформление процессов решения задач – является для науки не менее, а часто куда более важным результатом. Именно из этого второго продукта появляется основное для науки – ее средства.

Здесь тоже возникает целый ряд очень важных и интересных проблем. В частности, необходимо разделить «средства» и «метод». Когда новое рассуждение построено и зафиксировано в своем оформлении, оно выступает как [«кокон»], как «скорлупка», охватывающая метод. Мы говорим о методе, имея в виду тот новый порядок [мыслительного] движения и те новые связи, которые были при этом построены. Но затем все это становится объектом специального рефлексивного анализа и откладывается в форму единиц

Notes