Я всегда был идеалистом…

Информация от издательства

Издано при поддержке Некоммерческого научного фонда «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого»

Редакционная коллегия:

А. Г. Реус (главный редактор), Н. Ф. Андрейченко, Ю. Б. Грязнова, Г. А. Давыдова, С. Б. Крайчинская, С. А. Малявина, А. В. Русаков

Редакторы-составители:

Г. А. Давыдова, А. В. Русаков

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Текст. Некоммерческий научный фонд «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого», 2024

© Примечания редактора, указатель имен. А. В. Русаков, 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

Предисловие к многотомному изданию «Учение Георгия Щедровицкого»

Перед вами главный проект моей жизни – издание Учения Г. П. Щедровицкого. Ничего более существенного и полезного для людей я сделать не в силах.

Идея издания появилась с момента смерти Георгия Петровича в 1994 году. Появились отдельные книги. Их вышло около двадцати. Но это не было целым. А целое замысливалось то в хронологическом подходе, то в тематическом, собирались деньги, работы начинались и останавливались, при этом публикация Учения становилась, на мой взгляд, все более актуальной задачей.

В начале 2021 года я понял совершенно отчетливо, что человек не вечен и, если не начать, все может расползтись и исчезнуть. Единственным утешением могла оказаться только та работа по архиву Георгия Петровича, которая была проделана в последние годы. Этот архив собран, оцифрован и с ним удобно работать[1].

В этот раз составители предложили вместо хронологии и тематической логики логику подхода. И мне, после некоторых размышлений, эта идея показалась правильной. То ли потому, что я являюсь адептом СМД-подхода (системомыследеятельностного), то ли потому, что, будучи управленцем, понимаю, что самое главное, что подлежит трансляции в нашей среде, – это подход, то есть набор способов, инструментов интеллектуальной работы, которые позволяют нам мыслить мир, деятельность и мыследеятельность, участниками которой мы являемся.

Несмотря на политический флер, который в последнее время окружает Учение, когда разным как бы методологам приписывают серьезное политическое влияние на происходящее в России, я должен сказать, что «методологи» не оказали никакого, повторяю, никакого влияния на политические реалии.

При распространении Учение может кардинально поменять картину мира и, следовательно, мир как таковой. Но этот процесс займет как минимум сотню, а то и две сотни лет (хотя сетевые эффекты могут ускорять такие процессы).

Это не означает, что адепты Учения асоциальны. Нет, как люди они могут действовать: как управленцы – управлять, как образовыватели – учить, растить людей, способных меняться.

Люди живут лишь мгновенье, большинству попытка присоединиться к Великому и в нем существовать не нужна, ибо последствия зачастую несопоставимы с жизнью.

Жизнь апостолов, проповедников христианства – тому подтверждение. Только одному из них удалось умереть своей смертью – остальные были уничтожены людьми с предельной жестокостью. Но никто из них, несмотря на отсутствие интернета в то время, не исчез.

Это сравнение может показаться вычурным, но для меня оно житейское: если у тебя появилась идеология, то есть набор идей, которые после критического осмысления ты себе присвоил, превратив в подход, то они тобой движут, и ничего с этим не поделаешь.

Подход – это не концепции, это идеи и инструменты, реализуемые в живом мышлении, деятельности, коммуникации, мыследеятельности. Отдельные конкретные концепции могут быть ошибочными или неполными, а подход будет оставаться актуальным. Посмотрите на историю философии – там беспрерывно ошибались всю ее историю, но это, к счастью, не мешает человечеству философствовать.

Методология – это Учение, оно предполагает человека в деятельности, то есть человека, который постоянно практикует это Учение. А как только перестает практиковать, Учение исчезает.

Самое трудное – передать читателю Учение как подход. Поэтому мы решили, что предисловие должно состоять из живого текста тех, кто работал и продолжает работать в школе Щедровицкого, использует и развивает это Учение. Они ответили на вопрос: «Зачем это Учение нужно и что я делаю с ним?»

Но начнем мы с ответа на этот вопрос самого Георгия Петровича Щедровицкого.

Фрагмент стенограммы лекции во Владивостоке (1989 г.)

Итак, я представляю одно из методологических направлений, развивающихся в нашей стране, так называемую системомыследеятельностную методологию.

И первое, что я должен здесь сказать искренне и откровенно, это то, что методология является организованностью антинаучной по своей устремленности, поскольку исходит из представления, что эпоха господства науки уже кончилась, науки больше нет, поскольку она умерла, и все, что бродит здесь, по коридорам вашего университета и разных НИИ в разных городах страны, во всех без исключения, есть скорлупки…

Это трупики, которые пытаются делать вид, что они живут. И дело не в том, что люди плохие или хорошие, а дело в том, что наука умерла как социальный институт. Но не в том смысле она умерла, что ей вообще делать нечего. Нет, она будет существовать еще очень долго, решать свои задачки без конца и края, поскольку их очень много и границ науки нет, но это не то, что нужно для жизни.

И поэтому мое представление таково, что в конце XX века формируется совершенно новый тип и в этом смысле новый социальный институт, который называется методология. Он приходит на смену науке в одной из основных функций, которые наука выполняла последние 200 лет, скажем так осторожно, – задавать крышу для всей системы мышления, быть объемлющей формой, синтезирующей знания разного рода и деятельность разного рода. Вот эту функцию наука уже больше не может выполнять. Отчасти потому, что она не связана теперь с философией, во многом потому, что она выполняет функции ретроградные и консервирующие: сдержать и не пущать. И надо сказать, что советская власть использует эту функцию науки на полную катушку.

Сейчас, по моему убеждению, в нашей стране нет более реакционной силы, нежели наука, и думаю, что не только сейчас, я думаю, что это последние 100 лет уже всюду проявляется не только в нашей стране, но и во всех других. И происходит все это во внутренних структурах научного мышления и научной деятельности.

И на смену ей приходит другая форма организации мышления и деятельности, с самого начала ориентированная на практику и практические результаты, то есть фактически форма мышления, захватывающая и организующая все формы человеческого действия, ориентированная исходно на внедрение или практические приложения, но одновременно освобождающая теоретическую часть науки от непосредственной замкнутости на практику, поскольку складывается такой дополнительный метаслой, который и обеспечивает связь научных теоретических исследований с практикой. Причем способы практического использования научных знаний обсуждаются до разработки самой науки.

И вот эта новая форма методологии, или новая форма организации мышления и деятельности, формируется в конце XX века и, как мне представляется, будет основной формой человеческого мышления в XXI–XXII и ближайшие века, пока не будет вытеснена другой, следующей за ней в этом историческом контексте формой организации человеческого мышления и деятельности.

Вот тут я выдохну и спрашиваю, кто, коллеги, не согласен и хочет возразить или что-то спросить?

Студент. Я хочу сказать, что ничего нового здесь нет.

Г. П. Щедровицкий. Отлично, я рад, что приехал в ваш город, это мой первый приезд, и, что бы я ни говорил, мне каждый раз говорят, что говорю я давно известные банальности. Мне очень приятно, но я думаю, что вы недаром есть окно в мир, восточное окно страны.

Я понял ваши замечания, я бы хотел, чтобы эта квалификация осталась до конца. Я больше боюсь, что я с вами разойдусь, чем то, что вы меня примете.

Студент. Использование науки как реакционной силы – это характерно для любого отстающего строя? Или только для нашего? Советского? Это специально используется как реакционная сила?

Г. П. Щедровицкий. Все очень здорово, коллеги, но, по-моему, такого отстающего строя еще никогда раньше не было. По моему глубокому убеждению, социализм есть особая форма феодальной организации, причем раннефеодальной. И в этом смысле мы вернулись, но я не знаю, к какому веку? К VIII веку или к XII, тут могут быть споры, но во всяком случае мы отлетели лет на семьсот-восемьсот от всего остального человечества в этой исторической хронологии. Но я думаю, что нельзя сказать «всякого», понимаете! Все то, что делается у нас, есть вещь, с моей точки зрения, совершенно специфичная и неповторимая. Поскольку мы с вами первыми произвели социалистический переворот, построили социализм и сейчас переживаем первую в истории человечества антисоциалистическую революцию.

Студент. Такого нет, ее развитие все равно приведет к тупику.

Г. П. Щедровицкий. Я вас, с одной стороны, понимаю, но, с другой стороны, мы первыми все это проходим. И дальше я напомню эту фразу Александра Зиновьева: «Чего они там гордятся? Советский Союз сегодня показывает дорогу всему человечеству». Поэтому и Англия, и Западная Германия еще через 2–3 десятка лет пойдут тем же путем.

Студент. Вы говорите, что методология – это некая отрасль знаний, которая имеет такую мощную прагматичную…

Г. П. Щедровицкий. Прежде всего не отрасль знаний, есть нечто другое, я поэтому употребил другие слова. Есть новая форма организации мышления и деятельности.

Студент. Вы говорите о мощной прагматичной направленности, вы говорите, что методология приходит на смену науке.

И может быть, когда наука была оторвана от практики, она развивалась как научное знание. Это с одной стороны, а с другой стороны, мне очень не нравится, что вы науку и методологию ставите как оторванные от других знаний, ну, скажем, от того же искусства, с неким знаком качества. Наука и методология – это знания с высшим знаком качества, а все остальное – там, религия и т. д. – это все дерьмо!

Г. П. Щедровицкий. Я вас понял. Главное, мне нравятся ваши слова. Итак, я не ставлю никакого знака качества сравнительно с религией, искусством и т. д. Я – методолог, а следовательно, самый терпимый человек из всех людей. Я должен видеть и понимать все и разное, и принцип у меня каждый раз такой: а вот, оказывается, и такое еще бывает, все так интересно!

Я в этом смысле как ботаник: цветочек новый нашел и его в клеточку записал. Поэтому всего этого нет, хотя я понимаю, что я мог создать такое ложное впечатление, но подчеркиваю – у меня этого нет! Я абсолютно терпим и ставлю все в один бесконечный ряд; такое тоже бывает. Но дальше я обсуждаю то, что меня занимает, и то, что задает области, в которых я работаю.

Я формировался как научник, человек с соответствующей сциентистской идеологией. И первые идеи методологии формировались как идеи наук особого типа. Потом выяснилось, что это ошибка. Это был тот переходный этап, когда мы работали в старых категориях и считали, что наука – это очень здорово, и вроде методологию надо строить как науку, но в соответствии с гегелевским принципом, воспринятым дальше Марксом и описанным Лениным в известных работах.

Вот с этого мы начинали. И в ходе своей дальнейшей работы вынуждены были отказаться, как от ошибочного и ложного.

И в этом месте я обсуждаю очень интересный поворот: я применяю исторический подход, рассматриваю науку не как навечно заданный коридор, по которому можно двигаться, а рассматриваю как особую историческую форму, исторически преходящую форму организации мышления и деятельности, подчеркиваю этот момент, мышления и деятельности, а не знаний! Но дальше я начинаю обсуждать момент знаний.

И когда я характеризую особенности методологического мышления и деятельности, я говорю, что если начинать с плана знаний, то вроде бы там, в методологии, все начинается с обсуждения возможных способов употребления имеющихся или полученных знаний. И здесь эта позиция употребления или задействования, включение в мышление и деятельность является определяющей. И по этому параметру я сопоставляю науку и методологию.

И я могу здесь шаг следующий сделать, отвечая вам, и зафиксировать это как жесткую оппозицию. А именно: наука тоже есть особая форма организации мышления и деятельности, хотя обычно наука себя осознает и определяет иначе, она начинается со знаний, получения знаний и употребления знаний, оценок знаний на истинность и многое что другое.

А я в этом месте говорю, опять же используя ваше слово, хотя меня предупреждали, что слов этих не надо в университете говорить, они могут быть поняты и восприняты неправильно, но вроде бы этот вопрос употребления знаний – это все есть дерьмо, как вы сказали.

А нужно организовывать мышление и деятельность, то есть творческие потенции людей, реализующиеся в мышлении и деятельности, и искать формы их организации в системной парадигме. И про это я говорю свою точку зрения в этих двух пунктах.

Итак, я не считаю, что наука или методология – что-то особое, исключительное. Наоборот, я говорю, что наука – это просто есть дерьмо давно умершее. А что касается методологии – от нас зависит. Поскольку она, методология, будет такой, какой мы ее сделаем. И надо обсудить вопрос, какой надо ее сделать.

В 50-е годы прошлого века одного из китайских лидеров попросили дать оценку Великой французской революции (это был то ли Дэн Сяопин, то ли Чжоу Эньлай, но точно не Мао Цзэдун). И он ответил, что прошло слишком мало времени для того, чтобы можно было дать этому явлению взвешенную оценку. В китайских формах мысли 250 лет – это небольшой срок.

В 2024 году состоятся ХХХ Чтения памяти Георгия Петровича Щедровицкого. Пройдет еще не так много лет, и оказывать воздействие на людей и события будет только Учение – не останется в живых никого, кто с ним участвовал в совместных работах и может о них рассказать. Сегодня на тех, кто еще жив и его помнит, лежит ответственность за формат предъявления этого Учения потомкам. Часть дела сделана – почти весь архив оцифрован, и с ним можно будет работать и через 250, и через 500 лет. Но архив – это не только массив проработанных в ММК идей, и стоит задача опубликовать избранные материалы наследия в формате, передающем не только сами идеи, но и принципы и методы работы Г. П. и созданного им движения.

Формат издания, предложенный Галиной Алексеевной Давыдовой, на мой взгляд, решает эту задачу: наряду с трансляцией корпуса идей, наработанных в СМД-методологии, нужно передать будущим поколениям и форму организации средств мышления, деятельности и способов употребления средств, которые при разработке этих идей и схем были употреблены, то есть подход. Это вроде бы и есть сущность методологии, в которой кроме слоя предметной работы должен быть и слой методов, который организуется и изображается сам по себе (в оппозиции к предметной работе) и может иметь самостоятельное существование, без привязки к конкретным идеям, на основании работы с которыми он был построен.

Применение, употребление, реализация идей и схем (а без реализации какой смысл в их разработке?) может осуществляться в нескольких пространствах: непосредственно в практике, это, так сказать, эмпирическое или техническое употребление схем, в социальном пространстве, в пространстве культуры, в историческом пространстве и в разных их гибридах – социотехническом, социокультурном, культурно-историческом. Назначение и функции одной и той же схемы в этих пространствах могут различаться.

Вопрос реализации идей и применения схем для меня ключевой, в семинарском периоде, когда разрабатывался основной их корпус, я не участвовал, аз есмь продукт игрового периода развития СМД-методологии, периода создания ее собственной социокультурной практики, так как в социальном пространстве СССР ей места не было. Но схема мыследеятельности была построена именно в игровой период, более того, мне кажется, что без ситуации с Марком Мееровичем на одной из игр, о которой так любил рассказывать Георгий Петрович, синтеза, или конфигурации, результатов мыслительного, деятельностного и коммуникационного периодов пришлось бы дожидаться еще долго.

Попал я в методологическое движение неожиданно, познакомившись с Георгием Петровичем в феврале 1982 года на школе-семинаре по деловым играм, где он делал доклад «Организационно-деятельностная игра как новая форма организации коллективного мышления и деятельности». Десятидневная школа-семинар проводилась ежегодно во время студенческих каникул, в 1982 году это было в Луге, под Ленинградом. Мне хватило полночи разговора с Г. П. в номере, его доклада об ОДИ на следующий день и участия в апреле того же года в ОДИ-15 в Одессе, для того чтобы резко поменять направление своей активности.

Вместе с Зинченко, Реусом, Крайчинской, Теппером и другими участниками последней команды Г. П. мы разрабатывали и, что важно, реализовывали в семи городах СССР проект Сети методологических лабораторий, из которых предполагалось вырастить учебные заведения, работающие по лекалам СМД-методологии. Реализовать сумели только в Тольятти (это ТАУ – Тольяттинская академия управления, комплекс из детского сада, школы, вуза и послевузовской подготовки) и в Киеве (это лицей бизнеса «Лекос»).

Я хорошо знаю, что в методологическом сообществе подавляющее большинство считает, что схема мыследеятельности – это схема-принцип, что у этой схемы не может быть прямого (эмпирического) применения, да и с ее онтологическим статусом у многих сомнения. Мой опыт говорит мне обратное, я не представляю, как без этого руководства к действию организовать работу небольшого коллектива (обычно от 100 до 200 человек) студентов разных курсов ТАУ, ее выпускников и сотрудников, членов Методологической школы управления «Пестово», приглашенных мастеров своего дела и пр. Мы организуем по этой схеме продолжительную, сложную, коллективную работу на заданный результат (это перекликается с тем, что делает Василий Богин, организуя работу школьников по трем слоям мыследеятельности и выводя их в рефлексию того, что они сделали и прожили). Мы эту схему тоже не преподаем, лекций про нее не читаем, а я, помня декартовское «Большинство голосов не является доказательством», в дискуссиях в методологическом сообществе по поводу статуса схемы стараюсь не участвовать.

Коллингвуд в своей «Идее истории» утверждал: «История – это история мысли» – и разворачивал идею о том, что исторические события присутствуют в ней как внешние выражения мысли, и я, руководствуясь этим, хочу поделиться своим представлением о месте этой схемы в истории мысли.

Место и роль идей (того, что вечно тождественно самому себе) в человеческой жизни первым зафиксировал Платон в своем сократовском диалоге Πολιτεία, переведенном на английский как Republic, с термином city-state в тексте, на французский как République, а на русский как «Государство», и с постоянным использованием этого термина внутри текста.

Πολιτεία Платона признана в мире как корпус идей, оказавших чрезвычайно большое воздействие на последующую философскую, историческую, политическую, научную мысль (и продолжающих оказывать). В седьмой книге диалога Платон устами Сократа, беседующего с Главконом, вводит в знаменитом образе пещеры представление о мире идей как реальности и мире теней как зыбком отражении этой реальности.

Но я хочу выделить для обозначения места идеи мыследеятельности в истории мысли только то, что он чрезвычайно ярко живописал невероятные трудности выхода из мрака повседневности в мире теней в ослепительный мир идей и такую же мучительную сложность возвращения обратно того, кто в мире идей освоился. При этом Платон считал, что освоившийся в мире идей обязан вернуться в пещеру, чтобы просвещать других.

Эта тема сложнейшего перехода, скорее даже перескока или рывка, из повседневной реальности в идеальную действительность мысли и обратно занимала и волновала мыслящую братию и в античное время, и в катакомбный период христианства, и после его победы, и в «Темные века», и в Возрождении, и в период господства научной картины мира, и в настоящее время.

Например, жившие в катакомбный период, на рубеже второго и третьего веков н. э. Ориген Адамант (Александрия, греческая традиция) и Квинт Септимий Флоренс Тертуллиан (Карфаген, латинская традиция) проделали гигантскую работу по органическому соединению античных философских учений, в первую очередь Платона и Аристотеля, с текстами Священного Писания. У них впервые появляется логически проработанная идея Троицы, сложнейшая идеальная конструкция (понятие и термин «Богочеловек» ввел в оборот Ориген). Эти вольнодумцы не были канонизированы и в отцах церкви не числятся (Ориген через триста лет даже схлопотал анафему от Юстиниана, и из его работ мало что сохранилось), хотя признанные отцы церкви вовсю пользовались их идеями. Пафос их размышлений базировался на необходимости неминуемого выхода, прыжка человеческой сущности за пределы реального мира, тела, знаний к сущностям божественным, получившим впоследствии имя трансценденций. Эта линия продолжалась потом в «Темные века» и на западе, и на востоке. Боэций, Дунс Скот, Пётр Испанский (будущий Папа Иоанн XXI, автор трактата о логике, учебного пособия для многих поколений), Оккам, Буридан и др., не говоря уже об отцах церкви, куда входят и Исидор Севильский, покровитель интернета, компьютера и компьютерщиков, автор книги «Дифференции, или О подлинном значении слов» (это о различении слов и понятий), и Иоанн Дамаскин, автор «Точного изложения православной веры», и Иоанн Златоуст, и пр., и пр.

Если внимательно прорисовать линию: Credo quia absurdum («Верую, ибо абсурдно») Тертуллиана (155–220) – Credo ut intelligam («Верую, чтобы понимать») Августина Аврелия (354–430) – «Понимаю, чтобы верить» Пьера Абеляра (1079–1142) – «Я хочу испытывать раскаяние, а не знать его определение» Фомы Кемпийского (1379–1471) – «Вера не начало, а конец всякой мудрости» Гёте (1749–1832), то за ней явственно проступают трасцендентальные контуры выхода в мысль и возврата в действие. «Как бык для пахоты, конь для бега, а собака для поиска, человек рожден для умопостижения и действий, как некий смертный бог», как считал Аристотель.

Подвели итог этим поискам Кант, поставивший задачу создания трансцендентальной онтологии, и Фихте, поставивший задачу создания трансцендентальной этики. Кант не был немецким философом, он был философом, а вот Гегель, как говорил Воланд, «пожалуй, немец».

И здесь я не могу не процитировать фрагмент последнего публичного обсуждения Георгием Петровичем схемы мыследеятельности (где он, кстати, демонстрирует ее эмпирическое употребление прямо в зале, и это поздний Щедровицкий) в 1989 году во Владивостоке: «В схеме мыследеятельности мимоходом решена проблема, поставленная Иммануилом Кантом, – проблема трансцендентальности мышления, именно трансцендентальности. Тут механизм достаточно прост, можно сказать, что проблем такого уровня Кант поставил две: проблему трансцендентности, т. е. выхода к реальности, к основным гипотезам или допущениям о строении реальности, и проблему трансцендентальности, т. е. перевода идей, мыслей, знаний из формы одной интеллектуальной функции в формы другой интеллектуальной функции, ну, например, с языка восприятий на язык мыслей или что-то в этом роде. ‹…› в этой схеме мыследеятельности решается задача, поставленная Иммануилом Кантом, о создании трансцендентальной топики или трансцендентальной онтологии, и вроде бы это даже похоже на правду, во всяком случае так это можно проинтерпретировать».

С нетерпением и надеждой жду появления на свет первых книг, снимаю шляпу перед составителями, я на такой труд пока еще не способен.

Впервые я увидела Г. П. Щедровицкого в 1972 году на дискуссии о предложенном П. Я. Гальпериным предмете психологии. В отличие от остальных участников, которые противопоставляли предложению Гальперина свое представление о предмете психологии, аргументируя это в лучшем случае ссылкой на существующие в психологии традиции, Щедровицкий начал обсуждать вопрос, как вообще должен быть устроен предмет науки и что в связи с этим надо было бы сделать, чтобы дать психологии новый предмет исследования. Выступление поразило меня тем, что задавало новый уровень обсуждения (потом я узнала, что он называется методологическим) и благодаря этому позволяло мне – ученице Гальперина – увидеть новые задачи и направления размышлений в своей области.