Я всегда был идеалистом…

После этого я перечитала все тексты Г. П. Щедровицкого, которые нашла в университетской библиотеке, и они совершенно очаровали меня четкостью и строгостью рассуждения – тем, что я любила в математике и чего мне не хватало в гуманитарных дисциплинах. В конце концов мне удалось попасть на семинары Щедровицкого, сначала на открытый в ЦЭМИ, а потом и на квартирный. Участие в этих семинарах изменило меня, во многом предопределило мои интересы, интеллектуальные возможности и в целом представление о достойной и осмысленной жизни.

Какие важные умения дал мне опыт участия в методологических семинарах и команде Георгия Петровича? Первое – это опыт живого мышления, когда публично, в высоком темпе оформляется проблема и коллективно ищется ее решение.

Несмотря на то что в те годы на факультете психологии было несколько профессиональных семинаров, я практически не встречала там совместного размышления. Участники других семинаров обменивались обычно результатами своих исследований или своими идеями, а семинар Щедровицкого давал возможность участвовать в самом процессе мышления.

Что это мне дало? В отличие от многих моих знакомых я этого не боюсь. Как преподаватель, как участник обсуждений, на которые я иногда попадаю, как фасилитатор, я спокойно встречаю ту ситуацию, где мне надо отвечать на вопрос, ответ на который я не знаю. Я готова публично (надеюсь, что слушая других, по крайней мере стараясь слушать) этот ответ искать. И в какой-то мере я это умею. В частности, благодаря игротехническому опыту, полученному в команде Георгия Петровича, я примерно понимаю, как можно запустить и поддерживать живое мышление в группе.

Второе, что мне дал этот опыт, – это отрефлексированные средства рассуждения в недопредмеченных или распредмеченных ситуациях и техники такого рассуждения. Это важно, в частности, в междисциплинарных ситуациях, в междисциплинарном обсуждении, но не только. У нас в гуманитаристике мы, как правило, работаем в недопредмеченных ситуациях. Умение удерживать рациональность свою и группы в таких ситуациях – этому меня научил семинар. Я бы говорила о значении семинара для меня как о разновидности современного высшего образования.

К конкретному содержанию схем, идей и тезисов я отношусь более критически. Что-то мне до сих пор нравится, как схема мыследеятельности, что-то мне абсолютно не нравится. Это содержание исторически конкретно, кое-чему там уже 60–70 лет, оно отвечает на вопросы, актуальные для другого времени и для другой страны. На мой взгляд, главным в семинаре был способ работы. То, что, к сожалению, мы не смогли транслировать, но в какой-то мере его можно восстановить по текстам. И если отвечать на вопрос, что стоит взять с собой в XXI век, я бы брала в первую очередь это.

На мой взгляд, сложившиеся в методологическом семинаре практики и методы коллективного мышления по-прежнему интересны и, к сожалению, недостаточно проанализированы. В частности, кто сейчас вспоминает о такой замечательной технике рассуждения, как восхождение от абстрактного к конкретному через псевдогенетическое разворачивание схемы. На мой взгляд, совершенно великолепная вещь, не всегда применимая, конечно.

Очень интересна, на мой взгляд, возникшая на семинаре и развитая на организационно-деятельностных играх практика пространственного мышления, то есть «мышления в многих досках». В наиболее известных публикациях оно было редуцировано до работы на двух «досках» (онтологической и оргдеятельностной), но важно, что их могло быть неограниченное количество. Поколение П. Г. Щедровицкого и С. В. Попова работало с четырьмя, пятью, шестью «досками». В плане искусства мышления здесь и сейчас – это тоже очень перспективно.

Принципиально важным «интеллектуальным изобретением» семинара было искусство и техники постановки вопросов. Любое обсуждение на семинарах Г. П. Щедровицкого строилось как ответы докладчика на вопросы участников семинара. Фактически умение и желание задавать вопросы было основным условием полноценного участия в семинаре. К сожалению, в 80-е годы прошлого века эта практика прекратилась, но я до сих пор помню тот опыт живого мышления, когда за один вечер небольшой компанией можно было разобраться со сложной междисциплинарной проблемой, задуматься над перспективами развития гуманитарного знания или обнаружить новое направление профессиональных разработок. На основе этого опыта в последние девять лет мы с В. Е. Карастелевым в Лаборатории интерактивного вопрошания разработали ряд техник работы с вопросами, которые показали свою эффективность как в образовании, так и в бизнесе. Думаю, что эту работу можно рассматривать как удачный прецедент анализа практик методологического коллективного мышления и разработки на этой основе техник, отвечающих на современные вызовы.

И наконец, по последовательности текстов можно восстановить опыт самопроблематизации, в которой жил Георгий Петрович и тащил с собой семинар. Семинар отчаянно сопротивлялся. Поколения семинара уходили, когда он отказывался от каких-то предыдущих схем, а Георгий Петрович двигался дальше. Это совершенно замечательная история, которую я ни у кого больше не встречала, – человек, который на протяжении 40 лет постоянно двигался в режиме самопроблематизации.

Сначала я бы хотел напомнить: Георгий Петрович неоднократно утверждал: «Мы прямые наследники Аристотеля. Между нами никого нет».

Зачем мне методология? Что я делаю с этим Учением, исходя из той деятельности, которой я занимаюсь? Я занимаюсь разработкой философии деятельности, необходимой составляющей которой, на мой взгляд, является методология. Я знаю, что такое представление не согласуется с часто цитируемым империалистическим представлением Георгия Петровича о методологии от 1991 года «как универсальной формы мышления, организованной в самостоятельную сферу мыследеятельности и рефлексивно, в том числе и исследовательски, охватывающей все другие формы и типы мышления». Зато мое представление согласуется с другим его, более ранним предложением времен деятельностного подхода – создать на основе идеи деятельности, цитирую, «новую метафизику как новую философию, как новую идеологию, как новую науку». Это 1970 год, заключительное слово на симпозиуме «Принцип деятельности и изучение деятельности».

Георгий Петрович подсказал мне, как разрешать подобное рассогласование уже во время нашего знакомства, при первом посещении моем семинара ММК в Институте психологии АПН. Почувствовав во время нашей короткой беседы и после семинара, что я попался на крючок ученичества к нему, он тут же сформулировал цель: «Вам следует научиться мыслить самостоятельно и выработать свои собственные воззрения». Я оказался его единственным формальным аспирантом и мог узурпировать его время, когда с работы из Института технической эстетики он ездил домой. Несколько пересадок автобусом, метро. Он был моим ментором в каком-то смысле. Он руководил каждым шагом моего развития, за что я действительно должен быть вечно признателен.

Я понял, что достиг этой цели, когда в 1973 году во время одной из конференций он мне довольно резко сказал, что я больше не ученик. Думаю, это была реакция на то, что я был не согласен с рядом его представлений, например о системах, мыслекоммуникации, а в особенности с положением, что мышление не есть деятельность. С его, на мой взгляд, пагубным последствием типа концепции мыследеятельности. Прошу прощения. Безусловно, Георгий Петрович остается и всегда будет для меня образцом Методолога и Учителя.

Это заявление заставляет меня объясниться, в чем я следую методологическим взглядам Учителя с большой буквы, а в чем иду своим путем. Учитывая ограничения во времени, я обойдусь лишь одним примером – понятием системы. Одно замечание. Дело в том, что в международном сообществе исследуются различного рода системы, но Георгий Петрович, на мой взгляд, был первым, кто поставил вопрос о понятии системы вообще. Об этом понятии я и буду говорить.

Я твердо убежден, что под руководством Георгия Петровича в ММК был разработан совершенно новый философский подход, основанный на идее деятельности и противопоставленный трем другим основным существующим подходам: натуралистическому, феноменологическому, теологическому, который Георгий Петрович называл экзистенциальным. Поэтому и я продолжаю быть ортодоксальным последователем этого деятельностного подхода и стараюсь по мере способности его развивать. Не мыследеятельности. Именно деятельностному подходу не соответствует ряд устоявшихся и до сих пор употребляемых в системомыследеятельностной методологии представлений и методов. Ярким примером могут служить натуралистическое представление, прошу прощения, предмета и объекта и соответствующий им метод конфигурирования, который находится в прямом противоречии с принципом множественного существования объектов в деятельности. Столь же натуралистическим является и понятие системы, введенное Георгием Петровичем в 1964 году, а именно как средство конфигурирования предполагаемого метода преодоления проблемы многопредметности в науке, которая тогда интенсивно обсуждалась, ради которой и произошло системное движение в начале в лице фон Берталанфи.

В то же время с деятельностной точки зрения понятие системы предназначено не для конфигурирования, а для преодоления логических затруднений, связанных со сложностью объектов мышления. Щедровицкий фактически различал три степени такой сложности – понятийную, категориальную и рефлексивную. Он ввел соответствующие три понятия системы. Понятийной сложности соответствовало то, что он называл первым понятием системы. Категориальной сложности – второе понятие системы. Рефлексивной сложности соответствовала матрешечная система деятельности над деятельностью.

Осуществляя деятельностный подход, мы можем представить само системное мышление как акт мыслительной деятельности, характеризуя его в терминах способа, метода, процедур и операций. Результаты разработок методом деятельностного аналога содержательно-генетического исследования позволяют суммировать способ системного мышления как сведение сложного объекта как единства, определяемое его действием, к его простым составляющим, определяемым их предположительно простыми действиями, которые ясны и с которыми можно легко разобраться, а затем возвратное выведение действия единства как интегрального совокупного действия составляющих. Такое понимание согласуется со следующим положением Георгия Петровича 1975 года. Я имею в виду «Кирпич». Главная задача системного анализа – установление формальных соответствий между процессами в целостном объекте и процессами в его частях.

В связи со способом сведения-выведения следует упомянуть введенное Георгием Петровичем в 1964 году, цитирую, «исключительно важное и принципиальное различение организаций как систем, элементы которых объединяются отношениями, и структур как систем, элементы которых объединяются в связи».

Замечу, нигде, никем этого различения введено не было. Исходя из положения Георгия Петровича 1975 года, согласно которому онтологическая схема системы свертывает в себе процесс системного мышления, я рассматриваю различение организаций и структур не как различение двух различных типов систем, а как различение двух составляющих одной онтологической схемы систем. Системная организация – это составляющая, которая свертывает в себе процесс сведения, а системная структура свертывает в себе процесс выведения. В то время как способ сведения-выведения предположительно является общим для всех систем, напрашивается предположение о том, что разным степеням сложности должны соответствовать разные методы, а процедуры и операции должны быть различными для различных идеальных объектов одной и той же степени сложности.

Результаты разработок показывают в типе содержательной генетической логики, что системам понятийной сложности соответствует метод анализа синтеза, исторический первый образец которого содержит диалог Платона «Кратил». Системам категориальной сложности соответствует метод сведения многообразия мира к противопоставлению двух начал или категориальных принципов над общим категориальным основанием, а затем конкретизирующего развертывания этого противопоставления, в результате охватывающего все многообразие мира в этой категориальной плоскости, то есть плоскости основания. Образец этого метода содержится в «Метафизике» Аристотеля и ряде его других работ. Наконец, системам рефлексивной сложности соответствует метод рефлексивного выворачивания матрешек, который использовал Георгий Петрович в целом ряде публикаций.

Таким образом, я хочу отметить, что, хотя деятельностное понятие системы основывается на целом ряде положений Георгия Петровича Щедровицкого, оно не имеет ничего общего с натуралистическим понятием системы, которое он ввел в сведенном им к структуре в 1964 году и до сих пор употребляемом в системо-мыследеятельностой методологии. Прекращение Щедровицким разработки системодеятельностного, а не системомыследеятельностного подхода оставило его в достаточно незавершенном виде. Вместе с тем ряд участников ММК – Пископпель, Ракитянский, Лев Петрович Щедровицкий, – к которым примыкал и я, эту разработку не прекращали. При этом, сохранив основы деятельностного подхода, заложенные Георгием Петровичем, мы вынуждены были переосмыслить даже его основные принципы и значительно развернуть онтологию деятельности. Поскольку эта тема слишком объемна, я ограничусь здесь лишь этим упоминанием.

Таким образом, мой ответ на поставленный вопрос состоит в том, что методология мне не просто нужна, я занимаюсь разработкой методологии в контексте разработки философии деятельности.

Первые полвека своей жизни я занимался тем, что делал науку, но в своей узкопрофессиональной области. Наукой занимался. И имел еще замечательное хобби в виде библиофильства. Мы познакомились с Георгием Петровичем в конце 1982 года. И полгода я входил в курс дела. Но перелом произошел именно на 24-й игре в Одессе, когда я понял, о чем идет речь, и принял для себя решение о смене образа жизни.

И я оставил свое успешное – это важно – профессиональное занятие: я уже был в то время завлабом, доктором и без пяти минут профессором. И хобби, тоже развивавшееся вполне успешно: я уже был одним из известных библиофилов в Советском Союзе. С этого момента моим главным делом стала работа в команде Георгия Петровича, методологическое ученичество и деятельностное переосвоение своего мира, включая ту самую науку и то самое коллекционирование, которыми я занимался. Переосвоение методологическими средствами.

Теперь я сказал бы, что методология нужна для работы в проблемных ситуациях. Ответ на вопрос, куда и как двигаться, оказавшись в проблемной ситуации, сменив работу руками на работу головой, – это очень нетривиальный вопрос, средство ответа на который я как раз и нашел в методологии в виде программной организации работы при ориентации на развитие.

На мой взгляд, если говорить коротко и грубо, никакой мыслекоммуникации в общественно-политической сфере сегодняшнего мира нету. Есть разговоры, которые я бы назвал – мы это обсуждали с некоторыми специалистами по коммуникологии – общением, в отличие от коммуникации. Происходит массовое общение и в социальных сетях, и на уровне переговоров между главами государств. А мыслекоммуникация если и возникает где-то, когда-то, то в исчезающе малых масштабах.

Мы принимаем картину мыследеятельности как общественно-политический идеал. Идеалы нереализуемы по понятию, но двигаться в этом направлении можно и нужно. Так устроена вся история человеческого рода. Для меня идея мыследеятельности есть такой глобальный идеал. Вопрос о мыслекоммуникации, естественно, центральный вопрос в ходе предполагаемой, желаемой или возможной реализации этого идеала.

Тут два полюса я бы выделил. Один полюс, связанный непосредственно с общением тех, кто уже различает общение и мыслекоммуникацию, с окружающим миром, с внешними позиционерами, которые с этими идеями незнакомы. Надо уметь организовать коммуникацию с людьми, которые не имеют ни малейшего представления о методологии. Второй полюс связан с глобальной исторической перспективой. Сегодняшний наш день находится на переходе не только к очередной промышленной революции, но еще и к смене онтологической картины с натуралистической на деятельностную. Это рано или поздно произойдет. И тогда идея мыслекоммуникации станет расхожей. Должна стать расхожей, по крайней мере среди мыслящей публики. Но это очень длительный исторический процесс. А то, что мы можем делать сегодня, мы стараемся делать.

Я себя позиционирую обычно как философа-методолога исследовательской ориентации. Для меня методологическое мышление – это и есть мое мышление. Я таким образом себя осознаю, веду исследования. Кроме того, что я методолог, я себя считаю ученым. У меня есть соответствующие работы, связанные с исследованием культуры, техники и так далее. И все эти вещи я делаю в рамках того, как я понимаю методологию, как я ее осознаю и так далее.

Я один из первых учеников Георгия Петровича Щедровицкого. К методологии меня приобщил он. И примерно 15 лет я работал в рамках тех программ, которые Георгий Петрович задавал. Но с начала 1970-х годов я отошел от этих программ, попробовал наметить свои программы, которые мне казались более реалистичными. Они основываются на культурологии, семиотике и персонологии, как я понимаю эти дисциплины. И в этом смысле я, начиная с середины 1970-х годов, развиваю свой вариант методологии, который я назвал методологией с ограниченной ответственностью.

Теперь следующий вопрос. Что считать методологией? Это довольно сложная история. Если в двух словах и грубо, то я бы сказал, что начиная с античности формируется мышление, формируется творчество, формируется наука, искусство и так далее. И все эти формы человеческой деятельности, активности и творчества осуществляются во многом на основе семиотических представлений и предполагают задействование личности в плане понимания того, что она делает, конструирования и так далее.

В связи с такой природой человеческого мышления, творчества, искусства с самого начала выясняется, что требуются своего рода навигатор, выбор, пространство и среда для такой активности. И вот это и есть методология.

На мой взгляд, методология складывается одновременно с формированием в античности мышления, науки, искусства и так далее. И дальше они идут рука об руку. Нужда в методологии возникает в проблемных ситуациях, в ситуациях, когда заходят в тупик сложившиеся и оправдавшие себя способы мышления, работы, получения знаний. Проблемные ситуации, но также и новые формы мышления. Достаточно вспомнить, например, Новое время. Работы Фрэнсиса Бэкона по сути методологические, способствующие формированию естествознания.

На мой взгляд, чем дальше, тем больше будет возрастать значение методологии. Все больше и больше требуются навигация, выбор, задание пространства и условий, как говорил Кант, мыслимости. И в этом смысле перспектива у методологии очень хорошая в том плане, что нужда в ней будет все больше возрастать.

На мой взгляд, методология Московского методологического кружка – это одно из направлений методологии, очень важное. Потому что оно выделило и обособило методологию, превратило в самостоятельную область философии. Я считаю, что методология – это все-таки раздел философии, как там ни говори.

Но помимо этого существуют и другие методологические школы и направления. И мне кажется, здесь очень важна кооперация. Я сам склонен развивать такое методологическое мышление, которое ориентировано на уникальные решения задач, на диалог с другими взглядами и направлениями в этих областях, на культурологическое и семиотическое обоснование.

Если говорить о методологии Московского методологического кружка, то я бы прежде всего обратил внимание на несколько идей. Первое, с точки зрения Георгия Петровича: методология есть учение о деятельности, мышлении и мыследеятельности.

Второе. Мне кажется, что специфика этого направления во многом была связана с идеей методологического мышления. То есть переход от исследования мышления к развитию мышления способом методологического сообщества, рефлексия того, что при этом получается, и распространение этих образцов мыслей, решения задач, рассуждений и так далее на различные области.

И третьей идеей я бы выделил идею ОДИ как вариант особой практики для развития методологии, которая другим концом повернута в социальность. Со всеми плюсами и минусами.

Вот эти три момента я бы считал специфичными для направления Георгия Петровича.

Теперь, когда я говорю о том, что методология – это раздел философии, это надо тоже правильно понять. Я здесь не отрицаю специфики методологии, как то, что методология специализируется на технологии мышления и деятельности. Причем, на мой взгляд, в контексте культуры, истории, общения.

А когда я говорю о связи методологии и философии, я говорю следующее: что это два полюса. Один полюс, который специализируется на онтологии, ценностях и прочем, а другой – именно на технологии мышления, деятельности и так далее. В широком контексте. И они не могут по отдельности развиваться. Они развиваются, только взаимообогащая и критикуя друг друга.

Методология Московского методологического кружка (ММК) – это моя личная история, которая в значительной степени определила мой образ жизни. Отвечая на вопрос, зачем мне методология ММК и что я делаю с этим Учением, выделю шесть основных моментов и один дополнительный сюжет.

Во-первых, методология дает мне мыслительные средства, методы в узком смысле этого слова, инструменты. Это схемы, модели и другие идеальные конструкции, которые можно применять прикладным образом в различных практиках. Например, в практиках стратегического планирования.

Второй пункт: практика методологии ММК – это опыт мыслекоммуникации в семинарах, организационно-деятельностных играх (ОДИ), методологических экспертизах и других подобных формах. С одной стороны, это просто очень ценный опыт, experience, общения с людьми, с которыми вне методологической практики вряд ли когда-либо удалось бы поговорить. С другой стороны, из рефлексии этого опыта извлекаются не только мыслительные инструменты, но и специфические инструменты коммуникативного управления, которые в узком смысле слова называются модерацией, но на самом деле коммуникативное управление шире, потому что если даже организуется какая-то дискуссия или круглый стол, семинар, то это не только коммуникативная процедура. Это часто еще и «производство событий», иногда даже общественных событий.

Третий пункт: методология – это корпус методологических текстов, на которых можно учиться рефлексии, выявлению оснований, фундаментальных допущений, постановки проблем. В конечном счете тому, что в философском смысле слова называется методом.

Четвертый пункт: методология – это онтологическая позиция общей теории деятельности, а затем СМД-подхода. Они для меня связаны, хотя в то же время и различаются. Я с ними по ряду моментов спорю, но все равно это то, на чем я стою и от чего отталкиваюсь. Такая отправная точка не только в самой методологии, но и в практических ситуациях.

Для того чтобы определить пятый пункт, я не нашел лучшего термина, чем «житие». Житие Георгия Петровича и старших товарищей как некий образец жизненной позиции и жизненного пути в непростых социальных обстоятельствах. И поэтому я извлекаю из методологии и такой «жизнестроительный» опыт.

Шестой и последний по порядку, но не по значимости: Московский методологический кружок как школа мысли и сообщество выступает основанием моей идентичности и самоопределения и в различных социальных практиках, и в международных коммуникациях, в которых мне часто приходится участвовать, в том числе демонстрировать что-то из вышеперечисленного. В этом смысле я себя определяю как продолжателя интеллектуальной традиции Московского методологического кружка.

Что мне дает методология – это значит, что педагогам, которые работают в Новой гуманитарной школе (и мне в их числе), детям и их родителям дает то, что сделали Георгий Петрович и его команда.

В методологии возникла новая парадигматика, новая онтология, онтология мышления, деятельности, понимания, рефлексии, наконец-то у нас появились схемы мышления, деятельности, понимания. И мы можем реально с этим работать и обучать детей не только анатомии, физике, но и мышлению, пониманию, рефлексии.

Сейчас уже говорят о том, что мы учим детей рефлексии, пониманию, мышлению, думать учим и так далее. Но дело в том, что до Георгия Петровича самого предмета, с которым можно работать, не существовало. Работать, я имею в виду в широком смысле, то есть развивать, изменять, исправлять, улучшать.