Есть ли снег на небе

Шлиссель-хала

У некоторых еврейских общин Европы существует странный обычай: на первую субботу после Песаха выпекать халу в виде ключа. Особые ревнители даже прячут в тесто настоящие ключи, и поэтому есть такую халу приходится с особой осторожностью.

Как у всякого еврейского обычая, для шлиссель-халы существует не одно объяснение, а минимум три: этическое, эзотерическое, мистическое.

История, которую праведник ребе Цви-Гирш Майзлиш на протяжении многих лет рассказывал вечером первой послепасхальной субботы, кажется мне наиболее интересной и правдоподобной[1].

Шпили королевского дворца на Вышеграде еще сияли в лучах заходящего солнца, а на улочки еврейского района Праги уже опустились сумерки. Предпраздничный день, наполненный до отказа десятками дел, доживал последние минуты, и тишина Песаха властно вступала в свои права.

Мужчины расходились по синагогам, а женщины поспешно заканчивали последние приготовления к надвигающемуся сейдеру. Пожалуй, ни один праздник не требует такой подготовки, как Песах. Но вот все позади: что успели, то успели, – и теперь остается только медленно вплывать в сладкий воздух пасхальной недели.

А воздух на улочках еврейского квартала и вправду был сладким. Из каждого приоткрытого окна струились дивные ароматы праздничных яств. Казалось, можно даже не есть, а только нюхать, нюхать и нюхать, переходя от дома к дому, от блюд одной хозяйки к блюдам другой.

Вечерняя молитва праздника длинная, но вот и она закончилась, и молящиеся разошлись по домам. Лишь габай, староста главной синагоги квартала, которую впоследствии станут называть «Альт-Ной шул», Староновая синагога, никуда не спешил. Распрощавшись с главным раввином Праги ребе Йегудой[2] и вежливо пожелав ему хорошего праздника, он принялся обходить свои владения. Много дверей было в синагоге, и для каждой предназначался свой ключ.

От женской половины и от шкафа с молитвенными принадлежностями, от «арон акодеша»[3] со свитками Торы и от бейс-мидраша, от маленького зала для учения и от кладовки с метелками, ведрами и тряпками для уборки, от главного выхода из синагоги и от запасного. Каждую дверь габай тщательно запирал, чтобы ночью чужой не смог забраться в синагогу и похозяйничать в свое удовольствие.

Рано утром, за час до начала молитвы, габай повторял обход, на сей раз отпирая замки. Он относился к своим обязанностям более чем серьезно, не упуская ни одной мелочи. Впрочем, он и все остальное в жизни делал с такой же тщательностью и старанием. Благодаря этим чертам характера Магараль и выбрал его габаем своей синагоги.

Габай шел по пустым улицам и тихонько улыбался. Евреи уже сидели за столами, праздник воцарился не только в сердцах, но и во всем еврейском квартале. Он был последним, не начавшим читать агаду, но не из-за лени или нерасторопности, а по долгу службы.

Жена габая давно привыкла к тому, что муж возвращается с молитвы позже соседей. Все было готово, все ждало появления главы семьи. Габай снял верхнюю одежду, омыл руки и, прежде чем усесться во главе стола, вытащил из кармана связку ключей от синагоги и по своему обыкновению повесил ее на гвоздик, вбитый в стену за его спиной.

Серебряный, тщательно начищенный кубок сиял перед ним, призывая начать сейдер с благословения вина. Габай полюбовался, как мерцающие огоньки свечей отражаются в его блестящих боках, протянул руку к бутылке с вином и… вздрогнул. Что-то тяжелое с бряцаньем упало на пол за его спиной. Габай обернулся и сразу понял, в чем дело: связка ключей непонятным образом сорвалась с гвоздя и свалилась на пол.

«В высшей степени непонятное происшествие, – подумал габай. – Сколько лет вешаю связку на этот гвоздь, но она еще ни разу не падала. Кроме того, я ведь скрупулезно придвинул связку к самой стене именно для того, чтобы избежать падения. Наверное, от волнения я забыл что-то сделать или сделал это неправильно. Все-таки вести сейдер это не только большое удовольствие, но и немалая ответственность».

Он поднял с пола связку, тщательнейшим образом повесил ее на гвоздь, вышел из комнаты в кухню, омыл руки, вернулся, уселся, взял бутылку с вином и…

Нет, этого просто не могло быть! И, тем не менее, именно оно и произошло: поглядев на пол, габай увидел связку с ключами. В полном изумлении он перевел взгляд на домашних, сидевших за столом, и прочитал на их лицах точно такое же изумление.

Он снова поднял связку, повесил ее на гвоздь, прижал, чтобы было сил к стенке, и внимательно осмотрел. От края гвоздя связку отделяло расстояние примерно в два пальца, гвоздь предусмотрительно забили в стену под небольшим углом, так что соскользнуть с него под собственным весом ключи никак не могли.

Габай снова вышел на кухню, омыл руки, уселся за стол, взял бутылки и замер, прислушиваясь. Долго ждать ему не пришлось – связка с тяжелым стуком свалилась на пол.

– Я должен рассказать об этом ребе Йегуде, – произнес габай, поднимаясь из-за стола.

Домашние не промолвили в ответ ни слова. Сейдер откладывался, но обстоятельства были необычайные, требующие вмешательства раввина.

В доме Магараля уже вовсю шел сейдер. Вел его сын праведника, ребе Бецалель, обладавший красивым, звучным голосом. Сам раввин сидел во главе стола, в кресле с высокой резной спинкой. Увидев габая, он недоумевающе поднял брови. Габай сделал жест обозначающий крайнюю необходимость. Магараль поднял руку, и ребе Бецалель смолк.

Прервать чтение агады дело не простое, но обязанности раввина позволяют сделать исключение. Габай сбивчивым шепотом, так, что только Магараль мог слышать, рассказал о случившемся.

– Сделай вот что, – сказал праведник после короткого размышления. – Раздели связку и начни вешать ключи по одному. Когда выяснишь, от какой двери падающий ключ, приди и расскажи.

Габай поспешил домой, ведь закончить сейдер надо до полуночи, а времени потеряно уже много, и кто знает, сколько еще придется потерять. Жил он через улицу от раввина, поэтому спустя несколько минут начал пробы. Ключи, водружаемые на гвоздик, не проявляли ни малейших признаков беспокойства, и габай уже начал волноваться, пока очередь не дошла до ключа от «арон акодеша».

Не успел габай убрать пальцы, как ключ дернулся и со звоном упал на пол. Габай поднял его и вернул на гвоздик, но ключ снова сорвался с места. После третьего падения, габай побежал к раввину.

– Отправляйся в синагогу и внимательно осмотри «арон акодеш», – велел ребе. – Боюсь, нас ожидает сюрприз.

Так оно вышло. Сюрприз скрывался за свитками Торы. Хвала Всевышнему, что часть свечей в синагоге не погасла, иначе в темноте габай не смог бы разглядеть бутылку. Вытащив пробку, габай понюхал содержимое, затем осторожно вылил несколько капель себе на ладонь и внимательно рассмотрел.

Сомнений быть не могло, бутылка, стоявшая в «арон акодеш» главной синагоги Праги, была до краев наполнена кровью.

В страхе и трепете габай поспешил к раввину.

– Вылей кровь, – велел Магараль, – тщательно вымой бутылку, наполни ее лучшим красным вином и верни на место. И Боже упаси тебя обмолвиться даже единым словом. Никто, кроме тебя и меня, не должен ничего знать!

Габай в точности исполнил указание раввина и помчался домой. Конечно, прочесть агаду с чувством и расстановкой уже не получалось, но еще можно было все успеть.

Не задумываясь, он повесил связку на гвоздь, омыл руки, наполнил вином кубок и произнес благословения. Домашние то и дело бросали опасливые взгляды и на связку, но ничего не произошло. Ключи висели совершенно неподвижно, впрочем, как им и полагалось висеть, как они висели годы и годы.

Да, в тот раз габай едва успел завершить трапезу до наступления полуночи, событие чрезвычайное для столько педантичного и пунктуального человека. Также немало нервов и выдержки ему понадобилось для того, чтобы ответить молчанием на вопросы заинтригованных домашних. Дело чуть не дошло до обид, однако то, что произошло назавтра, все расставило по местам.

Утро выдалось солнечным, ярким, как и полагается утру праздника. Ветер со Влтавы наполнил улицы свежестью, птицы, усевшись на крышах домов, затеяли веселую перекличку. Кроме их чириканья, ни один звук не нарушал тишину, царившую в еврейском квартале. Женщины и дети еще спали после длинной вечерней трапезы, а мужчины разошлись по синагогам.

Праздничная молитва в Альт-Ной шуле шла своим чередом, синагога была переполнена, каждому хотелось в этот день оказаться рядом с Магаралем. Ведь цадик – существо, только внешне похожее на обычного человека. Цель творения – праведник, ради него создан мир. Солнце – гигантский, немыслимых размеров пылающий шар – ходит по небу ради праведника. Вращаются, кружатся звезды, катятся громадные волны по безграничному океану, наливаются соком колосья, снуют муравьи, совершая свою нескончаемую работу, пульсируют бактерии, и все ради одной-единственной цели, заложенной Создателем в мироздание, – существования праведника.

Пространство вокруг него – совсем другое пространство. Толща, отделяющая человека от Всевышнего, рядом с праведником существенно тоньше, и поэтому молитвы, произнесенные в этом пространстве, поднимаются прямо к Небесному престолу.

«Галель», праздничную благодарность Всевышнему за чудеса, Магараль обычно читал сам. Он встал со своего места и сделал два шага к специальному пюпитру, расположенном посередине углубления в полу. Тот, кто вел общественную молитву, опускаясь в это углубление, исполнял тем самым слова псалма: из глубин воззвал я к Тебе.

В этот момент двери в синагогу распахнулись, и на пороге возник священник центрального собора Праги, начальник городской стражи, а за ними группа вооруженных стражников.

– Мне стало известно, – загремел священник, – что вчера было совершено ужасное злодейство. Тобой, – он указал пальцем на Магараля, – был убит для ритуальных целей христианский ребенок.

– Разве вы не видите, что я слишком стар и немощен для того, чтобы совершить такое преступление, – ответил Магараль.

– Тобой или кем-нибудь другим из евреев, – продолжил, нимало не смутившись, священник, – вчера было зарезано невинное дитя, а его кровь спрятана здесь для мерзостных обрядов.

– Столь серьезное обвинение требует доказательств, – ответил Магараль.

– И я их сейчас отыщу! – вскричал священник. – Стража, приступайте к обыску.

Стражники рассыпались по синагоге и принялись переворачивать все вверх дном. Обождав несколько минут, священник с решительным видом двинулся к «арон акодеш».

Магараль встал у него на пути:

– Я не позволю чужим рукам прикасаться к нашим святыням.

– Видите, – заревел священник, – видите, что я прав! Там, несомненно, именно там, – он воздел руку и указал на «арон акодеш», – спрятана кровь. Прошу вас, будьте свидетелем!

Он ухватил за руку начальника городской стражи и хотел было отодвинуть с дороги Маараля, как вдруг побелел и отшатнулся.

– Я сам открою «арон акодеш», – ровным голосом произнес раввин, – и вы сможете лично удостовериться в необоснованности своего обвинения.

Он поднялся по трем ступенькам, отодвинул бархатный, вышитый золотыми узорами занавес и распахнул дверцы «арон акодеш». Перед глазами всех собравшихся предстали несколько свитков Торы, покрытых чехлами из малинового, темно-синего, коричневого и белого бархата, богато украшенных серебряным и золотым шитьем.

– Пожалуйста, смотрите, – произнес Магараль. – Вот самое священное для нас место. Где вы видите кровь?

– А вон там, вон там, – закричал священник, вытягивая вперед дрожащую от волнения руку. – В углу бутылка стоит! А в ней кровь, кровь, кровь!

Пальцы его сжимались и разжимались, от желания немедленно заполучить бутылку.

– Ну, какая же там кровь, – улыбнулся Магараль. – В ней вино для произнесения праздничного кидуша. Можете попробовать.

Он вытащил бутылку и передал ее начальнику городской стражи. Тот умелым движением откупорил ее, понюхал, поднес к губам, осторожно отхлебнул, а затем сделал несколько больших, жадных глотков.

– Славное вино, – одобрительно произнес начальник стражи. – Красное, сладкое, на кровь совсем не похоже.

– Можете допить бутылку, – сказал Магараль. – Для кидуша нам нужно неоткупоренное.

– Там должна быть еще одна бутылка, – взорвался священник. – С кровью! Ищите хорошенько.

– Почему должна быть? – спросил раввин. – Вы, наверное, сами ее туда поставили, коль так уверены.

– Ни в чем я не уверен, – огрызнулся священник. – Я требую хорошенько осмотреть шкаф.

Магараль сделал знак габаю. Тот вместе с другими прихожанами осторожно извлек свитки из «арон акодеш», предоставив священнику и начальнику стражи любоваться абсолютно пустым шкафом.

– Мы уже изрядно опаздываем с молитвой, – произнес Магараль. – Прошу вас дать нам возможность завершить службу вовремя.

– Да-да, конечно, – рявкнул начальник стражи, сердито поглядывая на священника. – Приношу извинения за причиненное беспокойство.

После завершения пасхальной недели Магараль пригласил к себе членов управления общины и рассказал им во всех подробностях историю про связку ключей.

– Случившееся нельзя определить иначе как чудо, – подвел он итог. – И мы должны отыскать способ увековечить нашу благодарность за него Всевышнему. Правильным было бы запекать ключ в мацу для сейдера, но это, увы, невозможно. Поэтому я постановляю класть ключ в халы первой послепасхальной субботы или делать их в виде ключа.

Случай в Кракове

Эту историю я слышал от р. Элиягу-Йоханана, один из сыновей которого сегодня занимает должность раввина Кракова. Она произошла почти триста лет назад, но память о ней жива до сих пор.

В те годы краковским воеводством управлял наследный принц Польши. Воеводство находилось в полной власти принца, и он мог чинить в нем все что угодно его воле и желанию.

Жил в Казимеже – еврейском районе Кракова – один еврей. И так ему не хотелось быть евреем, что и не передать. Правда, до крещения дело не дошло. В наши дни он стал бы реформистом, а в те просто жил, как придется, сменив имя, данное ему при обрезании, на более благозвучное – Зигмунд.

Под этим именем история его и запомнила. То есть в памяти веков он не удостоился остаться евреем, а вошел тем, кем хотел стать, – странной личностью с крючковатым носом и еврейским замашками, но с польским именем[4].

И был этот Зигмунд не босяк и не растяпа, а большой человек, управляющий всеми землями наследного принца. И приглянулась ему одна разбитная разведенка, еврейская, разумеется, на польке Зигмунд при всем своем конформизме все-таки жениться не хотел.

Сговорились они между собой, и Зигмунд отправился к раввину Ицхаку, главному раввину Кракова. У него даже сомнений не было, что дело будет решено быстро и вскоре он на законных основаниях поведет разведенку под высокий балдахин своей роскошной постели. Но не тут-то было, раввин ответил решительным отказом.

– Как? – выпучил глаза Зигмунд. – Почему?

– Да потому, – отрезал раввин, знававший еще деда Зигмунда, – что вы, уважаемый, ведете свой род от Аарона, брата Моше, учителя нашего. А значит, являетесь потомком священников, коэнов, которым жениться на разведенной женщине еврейский закон не разрешает.

– Знаю я ваш закон, – грубо заявил Зигмунд. – Всю юность, лучшие годы, над ним просидел. В нем на каждое «нет» есть двадцать пять оговорок. Вот и потрудитесь, любезнейший, отыскать одну из них и повести меня под хупу в самое ближайшее время.

– Увы! – развел руками раввин. – Как я могу разрешить то, что запретил сам Всевышний?

– А теперь ты меня послушай, – прошипел Зигмунд сквозь побелевшие от злости губы. – Ты, да, ты лично совершишь обряд бракосочетания. И не далее чем через два дня. Это я тебе говорю – Зигмунд!

Он круто повернулся на каблуках и вышел из комнаты. Спустя час Зигмунд уже разговаривал с принцем.

– Что за ерунда такая? – удивился принц. – Ну, не хочет человек быть священником. Почему же закон запрещает ему жениться на любимой женщине? Вот я, например, – принц приосанился, – должен стать королем Польши. Но ведь меня никто не заставляет принимать на себя бремя королевской короны. Могу и отказаться. И жениться тогда, на ком захочу!

Он шаловливо посмотрел на советников. На их лицах отразился неподдельный ужас. Еще бы, ведь вся их дальнейшая жизнь, карьера и благосостояние были связаны с будущим принца.

– Ладно, ладно, – усмехнулся принц. – Я пошутил. Но этот достойный человек, – он указал пальцем на Зигмунда, – несомненно, может самостоятельно решать свою судьбу, и никто не вправе стать между ним и любимой женщиной.

Принц подкрутил тоненькие усики и наморщил лоб.

– Пошлите Зигмунда к епископу, – приказал он секретарю. – Пусть его преосвященство встретится с раввином и найдет выход из положения. И пусть все будут довольны. – И принц королевским жестом завершил утреннюю аудиенцию.

Спор епископа с раввином продолжался целую ночь и закончился полным поражением его преосвященства. Епископ рассчитывал отыскать лазейку в виде какого-нибудь раввинского постановления и объявить его недействительным на территории вверенной ему епархии. Но, как назло, раввин все свои доводы подкреплял словами из Пятикнижия. Причем для пущей убедительности он показывал их в Библии, напечатанной на польском языке. Раввинское постановление епископ отменил бы с легкостью, но пойти против прямых слов Библии он не мог.

Когда принцу доложили о результате спора, он пришел в ярость.

– Знать ничего не желаю! – Кровь бросилась ему в лицо, а правый усик задергался. – Завтра утром собрать всех евреев на главной площади Казимежа, того, кто не захочет прийти сам, гнать плетьми. Плети не помогут – пустить в ход копья и мечи. Свадьбу проведет лично раввин. Лично и громким голосом, чтобы каждое слово было слышно на всю площадь. И пусть только попробует не согласиться! – Лицо принца искривила столь отвратительная гримаса, что дальнейшие слова не понадобились.

Утром следующего дня все евреи Кракова стояли на центральной площади. Посредине, огороженный столбиками с натянутыми между ними пурпурными шнурами, возвышался свадебный балдахин – хупа.

Раввина привели под руки. Его ноги почти не касались земли: два дюжих солдата, крепко взяв старика под локотки, опустили его прямо перед счастливой парочкой.

– Послушайте, – быстро произнес раввин. – Принц – гой, инородец, не ведает, что творит. Но вы же евреи, вы должны понимать, что идете на прямое нарушение законов Торы. Отмените свадьбу, прошу вас.

– Кончай болтать, старик, – пренебрежительно произнес Зигмунд. – Делай свое дело.

Раввин закрыл глаза и взмолился. Он просил доброго и всемогущего Бога не допустить позора, не дать двум сумасбродам с помощью нечестивцев публично унизить Тору Всевышнего. Он просил о чуде. Просил яростно и страстно, хватая воздух пересохшим ртом.

И чудо произошло. С треском качнулась земля, и люди на площади завыли от ужаса. Раввин почувствовал, как почва уходит у него из-под ног, и отскочил. Зигмунд и невеста в белом платье тоже попытались броситься в сторону, но не успели. Прямо под ними разверзлась глубокая трещина, и парочка с дикими воплями упала вниз. Земля еще раз вздрогнула и трещина затворилась.

На площади стало тихо. Солдаты усиленно крестились, а епископ, наблюдавший за церемонией с балкона ближайшего дома, рухнул на колени и застыл в молитве.

С тех пор прошло три века. Место на площади, где произошла эта трагедия, до сих пор огорожено. Польские экскурсоводы, водя гостей по еврейскому кварталу, обязательно останавливаются возле ограды. Выслушав историю, туристы скептически усмехаются и спешат на осмотр других достопримечательностей Кракова.

Как я люблю вас, мои денежки

Краков – большой и богатый город. Много в нем обширных площадей, широких улиц, роскошных домов, лавочек, переполненных тем, чего душа пожелает и к чему брюхо льнет. А где богатые, там и бедные. Толкутся перед храмами, снуют по рынку, вымаливают милостыню на каждом углу. Солидному человеку шагу не ступить без того, чтобы чья-нибудь перепачканная рука не ухватила его за полу камзола или сюртука.

В Казимеже, еврейском квартале Кракова, нищих не меньше. Только судьба их куда горче и обиднее польских, украинских и русских оборванцев. Кому подаст поляк, выйдя из костела? Ну, не жиду же? И украинский крестьянин, расторговавшись на рынке, перед тем как зайти в шинок, бросит монету-другую горемыке с крестом на груди, а не с бородой и пейсами.

Поэтому раввины и управление еврейской общины давно обложили дополнительным налогом всех зажиточных людей Казимежа. Каждый был обязан выложить некую сумму, а с общего сбора община покупала продукты, одежду, дрова, лекарства и распределяла среди бедняков. Худо-бедно, но на это всеспомоществование можно было протянуть.

Раскошеливаться мало кто любит, однако, если совет общины решил, деваться некуда. Богачи Казимежа скрипели, но платили все, кроме одного, весьма и весьма состоятельного купца Шимона.

– Я сам буду решать, кому и за что платить, – решительно отказывался он, выслушивая увещевания членов правления.

– Всевышний посылает тебе деньги для того, чтобы ты делился, – солидно объясняли раввины.

– Всевышний посылает деньги мне и мне же объясняет, с кем и как делиться, – отвечал Шимон. – Если бы Он захотел дать их вам, не стал бы делать меня посредником.

Увещевания длились не один год, пока вода терпения не испарилась и сосуд лопнул.

Шимона вызвали на совет общины и предупредили:

– Если ты не начнешь помогать беднякам, то после смерти «Хевра Кадиша» похоронит тебя на самом бросовом месте кладбища, возле забора. А на твоем могильном камне будет написано: «Тут лежит Шимон-скряга».