- -
- 100%
- +
Погромщики продвигались к Мясоедовской, улице с наибольшей концентрацией еврейского населения, редкие выстрелы только раззадоривали толпу и, казалось, ужасы предыдущего дня и ночи будут превзойдены во стократ.
В этот момент вмешался Мастер. Вместе с двумя учениками он сумел перенаправить азарт толпы, выпустив несколько фантомов в виде полуголых убегающих девушек, и разделить ее на части. Волна зашипела и сошла на «нет», за квартал до Мясоедовской. И тогда, непонятно почему, Каульбарс приказал «принять самые решительные меры против громил, истреблять на месте всех без исключения грабителей, нападающих на дома, магазины и мирных жителей».
Три казачьи сотни рассыпались по Одессе, избивая нагайками всех без разбору, и спустя несколько часов порядок в городе можно было считать восстановленным.
Мастер умер под утро от обширного кровоизлияния в мозг. Та же участь постигла двух его учеников. Их похоронили вместе с жертвами погрома, указав фамилии на мемориальной доске. Один из «старых психов» помнил, что их фамилии были выбиты на мемориальной стеле под номерами 272, 273 и 275. Ради этих фамилий я и затеял поездку в Одессу.
– Прибыли! – Мотл повернул ключ и вытащил его из рулевой колонки. – Пошли на рекогносцировку.
«Ниссан» остановился возле хибары, покрытой рваным толем. В выемках небеленых стен чернела плесень. Дверь в хибару была открыта, и оттуда доносились бодрые голоса.
– Кладбищенские работнички, – отметил Мотл, – раньше это были нищие разбойники, а сегодня просто разбойники. Держи с ними ухо востро.
– Мотл! – на пороге хибары возник приземистый мужик в ватнике и черных, заляпанных цементом брюках. Резиновые сапоги покрывал толстый слой подсохшей грязи. – Работу привез, или просто в гости?
– Здорово, Мишаня. Пока просто в гости, – улыбнулся Мотл. – Вот гость из Израиля, надо родственника найти. Номер участка есть.
– Для психометриста услуга стоит всего десять долларов, – улыбнулся в ответ Мишаня. Глубокие складки над бровями разошлись, явив миру россыпь мелких прыщиков с белыми головками гноя. – А не для психометриста всего … десять долларов. Тут у нас полное равноправие, коммунизм, можно сказать.
– Ладно, ладно, попробуем без тебя обойтись, – Мотл приглашающе кивнул мне головой и двинулся к задней стене хибары.
– Попробуйте, обойдитесь, – снисходительно процедил Мишаня и скрылся.
На задней стороне хибары висел огромный план. Даже неопытному глазу было видно, что устроители изо всех сил старались запутать такую, казалось бы, простую вещь, как нумерация могил. Рядом с первым номером почему-то находился сто двадцатый, а второй оказался в совершенно другой части кладбища. Помимо номеров могил существовали еще номера участков и линий. Все цифры кто-то старательно перемешал, а образовавшийся салат щедро рассыпал по плану, выбрав самый маленький шрифт и самый блеклую краску. Мишаня не зря снисходительно улыбался.
– Давай номер,– протянул руку Мотл. Я вложил в его ладонь бумажку с цифрами.
– Так, так, – замурлыкал Мотл, – так, так. Двадцать пять на ум пошло, двадцать два с ума сошло. Пошукаем, пошукаем…
Через несколько минут он облегченно вздохнул и ткнул пальцем в почти незаметный квадратик посреди куролесицы.
– Вот он, твой родственник. Захоронению лет пятьдесят, не так ли?
– Так. А как ты догадался?
– Элементарно, Ватсон! Хоть разбойники тут и намудрили, но определенный порядок все-таки есть. На этом участке хоронили после войны. Потом, только если членов семьи докладывали. Но в основном – после войны. Так что догадаться не трудно. Пошли?
– Пошли.
Кладбище начиналось через дорожку, покрытой потрескавшимся, изломанным асфальтом. На асфальте удобно расположились лужи: оконца холодной дождевой воды, цвета спитого чая. Перемытые ливнями, перевеянные ветрами могильные памятники густо поросли плющом, загрубевшим, словно проволока. Дождь кончился, и сквозь черные ветки деревьев на памятники смотрело небо.
Кладбище напоминало парк; заросли шиповника подходили к самой аллее – неширокой тропинке между рядами деревьев. Кроны переплетались, образуя шатер, и летом на кладбище царил уютный полумрак, нарушаемый проникающими сквозь листву желтыми столбиками лучей.
– Видишь эти домики? – Мотл ткнул пальцем в ряд бетонных саркофагов, действительно напоминающих маленькие дома.
– Тут раввинов хоронили. В первом ряду. Человек, когда мимо проходит, инстинктивно читает имя на памятнике, иногда вслух произносит. А каждое упоминание имени мертвого идет ему в заслугу.
Вот караимская часть, могилы в другую сторону развернуты. Евреев хоронят ногами к Иерусалиму; как Машиах придет, они сразу поднимутся и, не теряя секунды, в путь. А караимы перпендикулярно, им, наверное, в Крым топать, в Чуфут-Кале.
Черную землю под ногами хорошенько вымочил ливень. До полноценной грязи ей не хватило десяти минут дождя, но и в такой консистенции она скользила под подошвами ботинок и липла на каблуки. Обходя лужи, в которых отражалось высокое голубое небо, мы осторожно шли по аллее. Неосторожный шаг мог закончиться падением, поэтому ногу приходилось опускать в три приема: сначала на каблук, вдавливая его в землю, затем плавно накатывать ступню и лишь в конце твердо упирать носок, давая возможность второй ноге начать аналогичное движение.
Мотл остановился возле огромного памятника из черного мрамора. С полированной поверхности самодовольно улыбался мужчина восточного вида. Изображение скопировали с фотографии с большой тщательностью, можно было различить складки кожи на двойном подбородке, волосы в расстегнутом вороте рубашки и узор на тяжелых перстнях.
– Тоже караим?
– Да нет, – усмехнулся Мотл. – Тут совсем другая история.
Прибежал ко мне мой учитель, «старый псих» Г.
– Пошли, скорее, – говорит, – поможешь ругаться.
Я еще не знал, что Г. занимался похоронными делами. Психометристов тогда хоронили на еврейском кладбище, вместе со всеми, это сейчас власти выделили отдельное. Кладбище есть, только хоронить почти некого.
Ну, да ладно, в общем, выскакиваем из дому, Г. ловит такси, и мы мчимся. По дороге выясняется, что заведующий еврейским кладбищем дал разрешение похоронить на нем цыганского барона. Г. просто трясло.
– Ладно, еще с евреями лежать, но с цыганами!
– А зачем барону понадобилось еврейское кладбище? – прерываю я рассказ Мотла. – Других разве мало?
– Христиане в его глазах язычники, поклоняются изображению, у евреев с этим все в порядке.
Короче, примчались мы на квартиру к заведующему, Г. ворвался к нему в дом, словно сотня разъяренных чекистов. Но после первых же трех фраз его накал исчез.
– Я жить, жить хочу, понимаешь, – со слезами на глазах объяснил заведующий. – Они пришли целой бандой, и пачку денег на стол. Я – ни в какую, не положено, говорю. Тогда один из них, вертлявый такой мальчишка, наглый, наглый подонок, через стол перегнулся, и нож прямо к горлу приставил.
– У тебя, – говорит, – дядя, два выхода. Либо деньги взять и жить красиво, либо вместе с нашим бароном лечь.
– Вот ты бы, что сделал на моем месте, а? Что бы ты сделал?
– Я бы никогда не оказался на твоем месте, – ответил Г.
Мотл похлопал рукой по мрамору.
– Вот так здесь очутился барон. А за бароном потянулись родственники барона, друзья барона, и вообще весь табор. Короче, тут теперь целое цыганское отделение. Если рядом хоронят еврея, я советую родственникам делать высокую ограду. Тогда получается вроде отдельного кладбища на одну могилу, а не общее с цыганами.
Мы свернули в боковую аллею. Постепенно удалился и заглох звук машин, несущихся по дороге перед кладбищем. В наступившей тишине прорезалось домашнее уханье голубей. Изредка простуженными голосами каркали вороны. С вершины ржавой сосны покрикивала горлица: «Будет ли так? Будет ли так?»
Земля жадно чмокала под ногами. В психометрических книгах написано, что человек обязан иногда приходить на кладбище и в больницу просто так, без всякого повода. Заботы и хлопоты жизни часто искажают масштабы, второстепенное начинает казаться главным, мелкие неурядицы быта представляются проблемами вселенского размера. Алчное чавканье кладбищенской земли сразу обнуляет шкалу.
– Мотл, – я давно собирался задать этот вопрос, но все поджидал удобного повода, – Мотл, расскажи, как готовят тело к захоронению.
– Интересно, да? – усмехнулся Мотл. – Хочешь знать свое будущее?
– Да, хочу, – признался я.
– В общем-то, процедура весьма тривиальна. Я совершаю ее, уже не чувствуя, чем занят. Привычка задушила страхи. Помнишь, написано: «рука, которая мало трудится, всего чувствительней».
– Нет, не помню. А где написано?
Мотл приподнял брови.
– Где написано… М-м-м… Э-э-э.… И я не помню. Ну, не важно.
По нашим правилам, женщины обмывают мужчин и женщин, а мужчины только мужчин. Живет на Пересыпи бабуля, еще из компании Г. Пока она тянет, есть кому женщин готовить, а потом – даже не знаю, что делать. Надо смену растить, но нынешние психометристки хороши только для разговоров. Вот, – он бросил на меня лукавый взгляд – сходить лекцию послушать, чай по твоему рецепту сготовить, это да, это – пожалуйста.
– Мотл, ты утрируешь. Есть большой зазор между упражнениями по психометрии и омовением покойников.
– Нет никакого зазора. Если психометрия – правда, то любой ее пунктик, самая грязная работа, хороши и прекрасны. Ну, да ладно, я отвлекся. Короче, раздеваешь болезного, выпрямляешь члены, насколько возможно, не силой, конечно, поскольку ему больно.
– Кому, покойнику?
– Понятное дело. Не так, как живому, но что-то он чувствует. Пока могила не засыпана, душа вертится вокруг тела, не может расстаться. Ну, вот, распрямляю руки, ноги, стригу ногти, потом начинаю мыть. Беру тазик с теплой водой, мочалку, и вперед. Голова, шея, грудь, полощу рот. Затем правая рука, живот, правое бедро и нога. За ними левая рука, левое бедро, нога, то, что между ногами. В конце переворачиваю на живот, мою спину. Вытираю насухо, укладываю в саван и в последний путь!
– А когда нечистоты выдавливаешь?
– По нашей традиции, этого не делают. Так принято у венгерских и польских психометристов. Спор состоит в том, как наиболее уважительно отнестись к покойнику: похоронить его вместе с какашками или предварительно почистить, правда, причинив ему некоторое неудобство.
– Но как такое можно сделать?
– Я когда учился в Иерусалиме, попал на «венгерскую» команду. Процедуру они проделывали чрезвычайно лихо. В задний проход вставляют пластиковую трубку и вдвигают ее довольно глубоко, двое поднимают ноги покойника, а третий таким специальным движением давит на живот. Вся начинка пулей вылетает. Затем в трубку заливают воду, несколько раз, пока все не очистится. Под конец старший по смене подставляет ладонь, собирает воду и показывает двум свидетелям, что она чиста.
– Прямо так, голую ладонь? Б-р-р!
– Сегодня работают в перчатках, но высший шик – все делать голыми руками. Говорят, будто прикосновения живых пальцев успокаивают душу покойного.
– А ты? – я покосился на руки Мотла. – Ты работаешь по высшему разряду?
Мотл усмехнулся.
– Пока еще нет. Тут нужна абсолютная уверенность в правильности миссии. Тогда с тобой ничего не случится. Г. меня сразу предостерег:
«В каждом деле есть свой форс. Очень скоро тебе покажется, будто ты уже всему научился. Не забывай, мертвое тело – рассадник страшной заразы, но повредить она может только тому, кто подходит к работе с нечистым сердцем. Если твоя цель – выполнение миссии, можешь ничего не опасаться. Но пока ты в себе не уверен на сто процентов, оберегайся, как можешь».
Мотл остановился возле едва заметного столбика у края аллеи:
– Однако приехали. Вот наш номер участка. Давай искать.
Минут пятнадцать мы рыскали между могилами. В основном, это были старые, покрытые лишайником надгробья. Лишайник напоминал застывшую бронзу, случайно пролитую из гигантского котла. Высоко, в косых лучах осеннего солнца, перепархивали с ветки на ветку голуби. Поиски ни к чему не привели.
– Не может быть, я ведь точно рассмотрел! – Мотл хлопнул руками по бокам. – Придется возвращаться и проверять.
Делать было нечего. Мы вышли на главную аллею и двинулись по направлению к выходу. Сзади раздался страшный треск. Из-за поворота аллеи вырулил Мишаня на допотопном мотороллере, догнал нас, лихо затормозил и заглушил мотор.
– Ты так всех покойников распугаешь!– укоризненно покачал головой Мотл. – Купи себе нормальный транспорт, денег, что ли, не хватает?
– Денег всегда не хватает, – философски заметил Мишаня, – а покойники далеко не убегут. Ну, как, нашли родственничка?
– Ждем твоей помощи, давай, подключайся.
Мишаня взглянул на меня и затянул свою песенку:
– Для одесситов и гостей нашего города цена за установление места захоронения чисто символическая, десять долларов в американской валюте. Принимаются также украинские гривны и английские фунты стерлингов.
– Ну, уж и символическая, – перебил его Мотл, – десять долларов –половина пенсии. Ищи другие уши для своей лапши.
– Человек, – Мишаня поднял вверх указательный палец – уважает лишь то, за что платит деньги. Я помогаю людям ценить свою мать, дорожить отцом. На этом кладбище лежат дельцы, оставившие после себя миллионы, и бедняки, похороненные за счет «собеса». А цена всем одна – десять долларов!
– Такое красноречие само по себе стоит денег! – я вытащил из кармана кошелек. – Веди нас, могильщик!
– Номер пожалуйте,– деловито осведомился Мишаня. – Сначала работа, потом доллары.
Я достал бумажку и прочитал номер.
– Так оно же рядом, – покачал головой Мишаня. – Как же вы не нашли!
Он пересек аллею и ломанулся в гущу кустарника. Несколько минут Мишаня с хрустом продирался сквозь сухие ветки, оставляя за собой подобие тоннеля.
– Во, нашел, сюда идите, – закричал он.
– Как это сюда, – возмутился Мотл, – там же другая линия.
– Когда родственника хоронили, после войны, да? С тех пор, сколько лет прошло? Еще одну линию достроили.
– Номер моя мама записывала, пятнадцать лет назад, – вмешался я. – Тогда этой линии не было.
– Пятнадцать лет, – тоже немалый срок. – Мишаня выбрался из тоннеля, отрусил ватник и вопросительно поглядел на меня.
– А почему же вы план не обновляете, – рассердился Мотл. – Специально людей путаете, а потом деньги берете?
– Я за план не отвечаю, – спокойно сказал Мишаня, – за план ты с директором разговаривай. А для спокойствия пей зеленку по вечерам, чтобы вавочки в голове зажили.
– Да вы, небось, в доле, – не утихал Мотл, – делитесь!
–Не шуми! – укоризненно произнес Мишаня. – Такой момент портишь! Человек издалека приехал, из-за моря, кучу денег на билеты извел. Когда еще он сюда попадет – неизвестно. Дай ему спокойно у могилы постоять! А ты все о деньгах, да о деньгах – о вечности подумай!
Своей тирадой Мишаня меня рассмешил. Я открыл кошелек и достал десять долларов.
– Спасибо!
– И тебе спасибо. Может, за могилкой присмотреть надо, побелить там, цветочки весной посадить, так это тоже недорого.
– Спасибо, спасибо, – вмешался Мотл, – я разберусь.
– Ну, разбирайся, болезный. А я к себе поеду. Ежели чего, знаешь, где искать.
Мишаня оседлал мотороллер. Двигатель несколько раз чихнул, потом, словно обрадовавшись, затрещал так, что впору было затыкать уши. Мишаня приветственно махнул рукой, дал газ и укатил.
Я втиснулся в тоннель и, цепляясь курткой за сучья обломанных веток кустарника, подошел к могиле. Невысокое надгробие, изначально серого цвета, потемнело от времени. Углы оплел мох, на лицевой плите пятнами благородной патины расцвел лишайник.
– Это мой прадедушка, Хаим-Дувид. Психометрист, всю жизнь проработал краснодеревщиком. Я его не помню, он умер почти сразу после моего рождения.
– Ю-ю!! – воскликнул Мотл. – Так ты правнук Краснодеревщика! А молчишь, как сирота казанская. Теперь понятно, почему тебя взяли в отдел «железной кровати».
– Мотл, не провоцируй! Дай постоять спокойно.
Мы не беседуем с мертвыми. Собственно говоря, беседовать на могиле не с кем, душа давно ушла и возвращается только раз в год, в день смерти, да и то ненадолго. Но есть на могилах больших людей скрытая нота, тонкий голос тишины. Если к нему прислушаться, узнать, войти в унисон, то заслонка на сердце может чуть-чуть повернуться.
Минут через пятнадцать я нарушил тишину:
– Так ты слышал о моем прадеде?
– Еще бы! Мне о нем «старые психи» сказывали. Известный человек был, только очень закрытый, на версту к себе никого не подпускал, лишь самых-самых. Г. к нему хаживал.
– Я почти ничего о нем не знаю. Несколько семейных историй, две старые фотографии. По словам бабушки, его сильно мучили головные боли. Она часто делала ему контрастные компрессы.
– Г. говорил, будто во время погрома девятьсот пятого года Краснодеревщику угодила в голову шальная пуля. Другого бы на его месте давно похоронили, а он выжил.
– Да, бабушка рассказывала. У него на темени образовалось углубление, в котором помещалось голубиное яйцо.
– Кстати, тут неподалеку есть Мемориал жертвам погрома девятьсот пятого года. Подойдем?
– Конечно!
Вот так удача, Мотл сам вышел на нужную тему. Меня явно ведет, все складывается, как надо. Значит, я на верном пути!
Мы выбираемся из тоннеля и по аллее продвигаемся в глубину кладбища.
– Да, о «железной кровати». Знаешь, Мотл, чему психометристы уподобляют заслуги отцов?
– Откуда мне знать? – Мотл изображает смущение. – Знаете ли вы украинскую ночь? Конечно, нет! Мы и слов таких никогда не слышали.
– Не кривляйся, а слушай, тогда знать будешь. Заслуги отцов – это ноль. Если ты единица, они делают из тебя десятку, если ты десятка, превращают в сотню. Но если ты ноль, никакие заслуги тебе не помогут.
– У меня всегда было сложно с математикой, – улыбается Мотл. – Но мы уже пришли.
Мемориал находится прямо у забора, в дальнем конце кладбища. Выстроенные полукругом огромные плиты базальта выгораживают из плотно заселенной территории небольшую площадь. Посреди полукруга портал, напоминающий арон-хакодеш в синагогах. Слева и справа от него к базальтовым плитам прикреплены мраморные доски с фамилиями. Мое сердце екает. Вот оно.
Из первых уроков психометрии, преподанных мне отцом, лучше всего я запомнил случай на трамвайной остановке. Стояла промозглая одесская зима, студеный морской ветер с легкостью продувал пальто и два свитера, заботливо надетые на меня мамой. Я весь дрожал от холода и поминутно озирался, когда же придет нужный трамвай. Вагоны следовали один за другим, но наш почему-то запропастился. Отец страдал от холода не меньше моего, но виду не подавал. Более того, он ни разу не обернулся на шум приближающегося трамвая. Когда я совсем извелся, он прижал меня к себе и сказал:
– Из-за того, что ты прыгаешь, точно зайчишка, трамвай быстрее не придет. И оттого, что вертишь головой, будто пропеллером, номер вагона не сменится на нужный. Стой спокойно и жди. Космос тебя проверяет, а Космос не любит суеты. Как только ты успокоишься, трамвай сразу появится.
Я был послушным мальчиком и очень верил отцу. И трамвай действительно пришел через несколько минут.
Все мое детство прошло под пристальным взглядом отца. Полученную от мамы шоколадку я никогда не мог съесть сразу, а лишь после полуторачасового вылеживания на видном месте, перед моими глазами. Подарки ко дню рождения несколько дней хранились на полочке в трюмо. Дверцы трюмо не запирались, и я мог совершенно безнаказанно забрать подарки или, развернув, хотя бы поглядеть на него. Но такого я ни разу не сделал.
Двести семьдесят второй номер должен был оказаться во второй половине досок, слева от портала. Я спокойно двинулся к правой части и начал медленно обходить доску за доской, скользя глазами по списку фамилий.
– Ищешь кого-то? – спрашивает Мотл.
– Да, ищу. Может, встречу знакомую фамилию. Я ведь много времени просидел в архивах и знаю наизусть истории десятков людей.
Напротив портала я остановился и постоял с минуту, вслушиваясь. Пусто. Здесь ничего нет, просто камни.
Не спеша перехожу к левой части и медленно двигаюсь по дуге. На каждую доску помещается двадцать фамилий, значит, мне нужна четырнадцатая, вот она, двести семьдесят… оп-па-па, как же так, 272-ой, 273-ий и 275-ый номера пусты. Вопросительно смотрю на Мотла.
– Видишь ли, Мемориал переносили, при перевозке несколько досок раскололось, их восстанавливали. То ли на них с самого начала ничего не было, то ли восстановить не сумели, кто теперь знает. А вообще на стеле 19 пустых номеров.
– Это случайность или нечто большее, чем случайность? Кто бы подсказал?
– Никто не подскажет. Тут глубоко в архивы зарываться надо. Ты же спец по бумажным делам, давай, займись.
– Я?
– Да, ты. Я тебя выбираю.
Медленно бредем к выходу. Мотл откровенно меня рассматривает. Наверное, разочарование слишком явно написано на моей физиономии. Надо сменить тему.
– Мотл, получается, реб Арье-Лейб вместе с Исааком Эммануиловичем сиживали на этом самом заборе?
– Реб Арье-Лейб сиживал только на литературных заборах, а вот Бабеля тут никогда не было. Кладбище, которое он описывает, давно снесли. На его месте теперь тигры рыщут и змеи ползают.
– Шутишь?
– Абсолютно серьезен. Зоопарк там построили. Еще до войны…
На звук заведенного мотора из хибары появляется Мишаня.
– Отбываете?
– Не видишь? – Мотл отворачивается и начинает потихоньку сдавать задним ходом. – Хоп!
– Ну, ты того, передавай привет Святой земле, – вдруг произносит Мишаня. – От одесситов и гостей нашего города.
«Ниссан» выскакивает на шоссе, Мотл круто разворачивается и дает газ. Краем глаза я успеваю заметить как Мишаня, стоя в проеме кладбищенских ворот, в знак прощания поднимает руку.
Общество психометристов располагается в том же самом здании, где оно находилось до революционной страды начала прошлого века. Мне его еще отец показывал.
Деньги на постройку собирали несколько лет. Обращались к психометристам Москвы и Петербурга, писали в Ригу, Варшаву. Каждая семья в Одессе дала несколько грошиков. В девятьсот первом строительство завершилось, и Общество переехало в новое здание. Сразу открылись десятки кружков, заработала редакция газеты, пошли разговоры об открытии начальной школы с психометрическим уклоном.… Все прахом пошло, пеплом развеялось.
В середине двадцатых в здании размещалась агитбригада «Синяя блуза», затем училище культпросвета, а после войны – станция телефонного прослушивания известного комитета. С началом перестройки психометристы обратились во все мыслимые инстанции, и невозможное свершилось: здание вернули вновь учрежденному Обществу.
– Я своими руками выметал ГБ-шный мусор! – гордо произнес Мотл, паркуясь во дворике, перед фасадом здания. – Они, по злобе, только что по углам не нагадили. Но все равно пришлось убираться; собрать свою аппаратуру и очистить помещение.
Стены здания, сложенные из камня-ракушечника, почернели от соленого ветра и горечи времени. Мы заходим вовнутрь, и на меня обрушивается вал запахов. Израиль молодая страна, в ней почти нет старинных жилых зданий, а те, что сохранились, внутри полностью переделаны на современный лад. Я успел позабыть, как пахнут деревянные, потрескавшиеся рамы, наслоения старой краски на стенах, потертые обои, древние канализационные трубы. Запахи столетнего людского проживания, сливаясь вместе, создают особый, ни с чем не сравнимый аромат. Так пахли дома, в которых я жил в Одессе и куда ходил в гости к друзьям, так пахло в детском садике, на Спиридоновской, и в 26-й школе, на Старопортофранковской. Прошлое обрушилось на меня, навалившись внезапно, словно рысь с ветки.
Впервые увидев Веру на сцене во Дворце студентов, я онемел. Сначала онемел, а потом воспламенился, как сигнальная ракета. Шуму и треску я наделал не меньше, и скоро все знакомые знали о моем увлечении. Всерьез к нему никто не относился, Вера была на 8 лет старше меня, успела побывать замужем, родить дочь, развестись, закончить консерваторию. До нее слух о моей страсти долетел на второй день, вернее, я постарался так организовать ход нескольких бесед, чтобы слова, якобы сказанные в разгаре чувств, оказались переданными адресату.
Разыграв перед нужными людьми роль безутешного влюбленного, я очень скоро получил номер телефона и адрес. Впрочем, играть эту роль не представляло труда, она полностью совпадала с моим настроением.
В один из вечеров я поднял трубку. Самым трудным было набрать номер. Услышав ее голос в телефонной трубке и произнеся несколько фраз, я, неожиданно для самого себя, успокоился. Во мне вдруг включился психометрист, и ситуация предстала ясной, будто фишки на картонном поле детской игры. Ослепительная на сцене, Вера оказалась весьма слабым противником, через пять минут разговора она полностью очутилась в моей власти.