- -
- 100%
- +
«Гиблое дело, – подумал Юрай. – Если тут нечисто, я вполне могу быть подозреваемым. Меня, можно сказать, застали…»
Коля побежал в милицию, и Юрай успел сунуть ему телефон Леона, очень надеясь, что тот еще не уехал. Удивительным было другое. Он спустился с крыльца Красицкого. Он добрел до своей дачи. Он поднялся по неудобным ступеням в дом. И теперь уже ни одна сволочь не смогла бы настаивать на его физической немощи. Немощь как бы кончилась. А ведь еще утром была Тася (вот она только и подтвердит!) и делала ему уколы и массаж, и он едва-едва встал, чтоб крикнуть ей вслед привет от мамы.
А вечером того же дня один из приехавших из Москвы милиционеров, ожидая «рафик», который должен был их забрать, гулял в окрестностях поселка, так гулял, без смысла, радуясь лесу, теплу, запаху… Вот на запахе его и притормозило возле поваленной грозой еще позапрошлым летом сосны. Не тот пошел дух. Под черными ветками дерева что-то краснело. Это был труп, едва присыпанный лесной падалью из листьев, шишек, ветвяной мелочовки… Он был небрежно подсунут под большую сосновую мертвую лапу, его прикрыли-то едва-едва, как говорится, не чтоб спрятать, а чтоб найти, и сейчас он вовсю о себе заявлял начинающимся смрадом и выбившейся из-под земли красной курткой.
Помощница Красицкого по актерской части, Анна Белякова, которая тоже ждала «рафик», опознала в лежащей под сосной женщине жену режиссера.
И это – смешно сказать – отвело беду от Юрая. Кто-кто, а он убить Ольгу Красицкую не мог никак. С дачи не выходил, ручкой едва махал, Ольга же была задушена очень сильным человеком. Таких сил у Юрая, даже в горе как бы воспрявшего, быть не могло. И хоть на теле Светланы никаких признаков насилия не было, но думалось, что две смерти существуют не по отдельности. Что-то их объединяет, должно объединять, но, слава богу, не Юрай.
Хотя приехавшая бригада из головы его не выбрасывала и говорила о нем с подозрением.
– …Странный мужик… Чего поперся в соседний дом? И руки у него трясутся… С чего бы… Все время торчал тут не по делу…
– …Я слышал – за ним уже была какая-то история… Не то он украл, не то у него украли…
– …Да не надо это путать… И так безнадега, а если еще топляк зацепим… Вообще, ежели у барышни сердечко лопнуло, а маму придушил бродяга, то дело запечатают… Не повод суетиться… Пустой номер. И не такое лежит мертвым грузом…
– Твое счастье, Юрай, – сказал примчавшийся перед самым самолетом Леон, когда дело Красицкого таки задвинули в сторону.
– Ты так говоришь, – кричал Юрай, – что начни они искать по-настоящему, то меня бы и нашли? Да?!
– Тебя бы и нашли. Когда близко никого нет, ты ничем не хуже других подозреваемых. Ничем!
Чувство страха настигало Юрая неожиданно, что называется, в самый беспомощный момент. Стоит, например, возле рукомойника, полуголый и чистит зубы… И он, страх, бьет его по согнутой шее, когда он сплевывает воду ли… тошноту… Он понимал, пока не развяжется узел преступления, никуда это не уйдет, никуда.
Если бы он был здоров, если бы… Он бы вынюхал, выследил все вокруг, потому что знает единственную истину жизни: помоги себе сам.
Три недели они с Нелкой ждали. Всего, чего угодно. Но было тихо и тепло. И даже Красицкий не приехал. Дом стоял закрытый и как бы обреченный. Юрай выходил на террасу, и ему казалось, что в окне напротив все еще стоит красивая женщина и смотрит на него.
А потом приехала студийная машина. Анна Белякова по-хозяйски засучила рукава и с помощью мужичков-киношников стала мыть машину Светланы, которая так и простояла все это время во дворе. Начинали они работу молча и мрачно, но необременительность дела на свежем воздухе совершила свой терапевтический эффект, и уже возник веселый переговор, а потом лошадиная ржачка, в конце все скрылись в доме и оттянулись же в вольную радость. Веселые и довольные загрузились киношники в машину, а за руль Светланиного «жигуля» села Анна, так и уехали гуськом. Нелка ходила к ним узнать, что и как, и ей сказали, что у Красицкого предынфаркт, что женщин похоронили хорошо, что вскрытие обнаружило у дочери остановку сердца, но не на ровном месте, а на месте давнего детского порока, а жену погубил некто, скорей всего, неместный, а проходящий мимо бандит. Должно быть, он потребовал деньги, а денег у Ольги не было, ну и рассердился проходящий на женщину, что гуляет по лесу без денег. Такая сказка про Красную Шапочку. Прилетел из Америки сын Красицкого. Но что сын? Ну посидит с отцом день-два-неделю-вторую, но у него своя жизнь, свои дела, и тут ему уже не родина. Вот даже на дачу ехать не захотел. Их снарядил.
– Вы тут осторожней, – сказала Анна Нелке. – Теперь сволочей вокруг бродит…
На другое утро они повторили это Тасе, чтоб остерегалась и ходила по тропе хоженой. Та махнула рукой: «А! Что с меня взять?»
Вообще оставалось всего два ее посещения, и Нелка думала о том, что надо бы Тасе сделать какой-нибудь недорогой подарок. Деньги деньгами, но ведь она была и точной, и внимательной, и ловкой, а это уже как бы и выше денег.
– А что если купить ей хорошие перчатки? – спрашивала Нелка.
– Купи, – отвечал Юрай. «Месяц прошел, – думал он. – И мы покупаем перчатки… Жизнь перемалывает смерть… Казалось бы, хорошо… Так ведь нет!»
Тася очень смущалась и перчатки брать не хотела, а когда они настояли и заставили их померить, вытянула вперед руку, как бы разглядывая ладонь издали, и Юрай подумал, что в самой обыкновенной, что называется простой, женщине обязательно есть тайное изящество, тайная стильность, готовая проявиться неожиданно, мгновенно и оглушительно. Жест Таси был именно такой. Так могла примерять перчатки принцесса Диана, а не поселковая медсестра.
Юрай что-то подобное и ляпнул, в словах это получилось не очень ловко, подчеркнулась не «принцессность» Таси, а то, что она никто и звать никак. Нелка гневно стрельнула в него глазом, Тася торопливо стащила перчатки. Нелка сказала, что Диана вообще типичная коза с виду, просто наряд на ней играет.
Тася заторопилась, засуетилась и ушла быстро. Получалось, что они ее смутили, а ведь хотели с ней договориться о следующем разе, хоть Юрай, слава богу, поправляется, но вдруг еще понадобятся уколы или там массаж…
– Как-то неловко вышло, – огорчилась Нелка, а Тася возьми и вернись… Они даже растерялись, увидев ее на крылечке.
– Ой, Тася! – закричала Нелка. – Как хорошо, что вы вернулись.
– Я узнать… – сказала Тася, – вы еще тут надолго?.. Вдруг понадоблюсь…
– Вот именно, вот именно… – затараторила Нелка. – Мы как раз об этом думали, Тася! Вы же видите… Может, и надолго… До конца лета точно, а если будет хороший сентябрь…
Тася закивала головой.
– Ладно, я буду наведываться…
Нелка потом разразилась тирадой об отзывчивости простого русского человека, в отличие от человека русского, но траченного высшим образованием.
– А ты думай, когда говоришь комплименты, – укорила она Юрая. – Женщина слова про тайное изящество слыхом не слыхивала, могла подумать, что издеваешься… Бабы ведь, знаешь, какие обидчивые…
Юрай же помнил этот жест рукой, красивый, изысканный, с каким-то царственным движением пальцев… Ну правда же! Откуда что… От каких прапра… Намешано в нашем народе, намешано. И княжество плещется в нас пополам с лакейством… Такая мы физическая природа от веку.
Когда долго хвораешь, лучшая игрушка – мысль. Вот уж с ней не соскучишься. Она сопровождала Юрая в его неспешных прогулках по проверенному маршруту, который пролегал теперь и по соседнему режиссерскому двору, пустому и заброшенному. Юрай научился отдыхать на лавочке возле веранды режиссера. Это было теплое заветренное место. Потом он шел вокруг дома и останавливался возле большой садовой скамейки, которая стояла у стола для пинг-понга. Здесь всегда была тень, здесь был север дачи. Здесь он и обнаружил когда-то, видимо, существовавший второй вход… Остались следы старого крыльца, может быть, с кокошником, который сняли по причине его старости и гнили. Вообще с этой северной стороны дача режиссера была изношена как бы больше. Тень и холод тихонечко чернили дерево, а потому старое крыльцо и сгнило раньше. Осталось в стене окно-дверь. Переплет окна явно был новый, а низ двери старый, зеленоватый. К двери плотно прилегал кусок бревна, как бы сход. Юрай понял – когда дача была полна народу, то дверь эта могла открываться, и, возможно, дочь режиссера бегала на свидания прямиком из спальни по бревнышку или, наоборот, к ней ночью можно было легко войти… В воображении Юрая дом ожил, заговорил, здесь стало весело и романтично, ночные свидания были наполнены лукавой тайной прелестью…
Юрай как-то подошел к бревну, подняться по нему он еще не смог. Он сам не знал, что ищет вокруг, но с этим уже ничего нельзя было поделать – вновь возник этот ниоткуда взявшийся внутренний зуд-водило и сказал ему: ищи. Юрай палкой-тростью, с которой теперь не расставался, лениво шевелил старые сухие листья вокруг дачи, от обнажающейся земли пахло сыростью и крепким грибным духом. Она лежала тут же, рядом, она была подсунута под бревно так ловко, что никоим образом не влезала наверх, она обреталась как бы на своем законном месте – кочерга. Юрай взял ее в руки, как будто знал, зачем и как… Это было элементарно подцепить старую забытую дверь. Она только чуть звякнула стеклом и открылась почти бесшумно. Из дома потянуло горячим застоявшимся воздухом нежилого дома. Кровать Светланы стояла изголовьем прямо к двери. Как же так можно оставлять дачу, если ее открыть – раз плюнуть? А из их дома эта дверь не видна, может, сюда уже и вадились любители чужого… Но Юрай знал – не вадились… Это он думает поверхностную формальную мысль. Ворье, конечно, войти могло, могли кокнуть окно, выдавить дверь, но наличие кочерги под бревном – это уже тайное знание. Юрай разглядывал дверь и понимал, что был один способ ее поддеть – его, Юраев, способ, но он у него сложился не мгновенно, не с налету, он ведь как бы вычертил его на бумаге, он создал его в проекции. Одним словом, он знал, что хотел, когда нашел кочергу. Юрай так же, кочергой, прикрыл дверь и положил ее на прежнее место. Он понял, что это его знание требует от него дальнейших поступков и мыслей, но всем своим поломанным, больным и едва не убитым телом уже протестовал, знал, что надо уйти с этого места и никогда больше к нему не возвращаться. Ему нет дела до тайных ходов в дом Красицкого, тем более, что трагедии, произошедшие в его семье, никоим образом к кочерге дела не имели. Ольгу задушили в перелеске, а Светлана умерла от сердечной недостаточности. При чем тут маленькая деревянная дверь в стене? Пиши детектив, Юрай. На больном досуге самое то. А в жизнь, пахнущую грибами, смертью, затхлой пылью, ржавчиной, звучащую стеклом, комариным писком, скрипом дверных петель, не влезай. Не твое собачье дело.
Но остро хотелось узнать: они были смазаны или нет? Петли? Почему так бесшумно открылась старая дачная дверь, которой просто полагалось взорвать тишину ночи. Юрай подошел вплотную к стене дома. Нижние петли оказались на высоте его груди. Они были жирно смазаны, от души, по желобу стекал ручеек. Масла на петли не жалели, их не смазали, просто полили. Смешно же подумать в наше время, что взрослая молодая женщина Светлана готовит дверь для любовника тайком от папеньки и маменьки? Да и не было ее на даче. Приехали родители, сняли с окон щиты, вот он тут стоит рядом со стеной, щит. Красицкий уехал, его жена задержалась, вышла погулять в лесок – кстати, зачем? Задавал этот вопрос кто-нибудь или нет? Там и осталась… Потом приехала обеспокоившаяся дочь и осталась тоже. Надо ли было ей смазывать старые петли?
Юрай понимал, что все его мысли, как сказали бы в Одессе, «значения не играют». Что это он сам себе устраивает боль на голову, и теперь главное не проговориться Нелке, потому что кончиться это может одним – она просто увезет его отсюда.
И вдруг, сам того не осознавая, из потрохов, из тайного глубинного страха, Юрай почти крикнул:
– Увези! Христом Богом прошу, увези!
– Чего это вы? Сами с собой.
Там, где кончался стол для тенниса и где вовсю начиналась смородина, по пояс в зарослях стоял тот парнишка с почты. Как его там? Коля? Он смеялся над Юраем, который со всех нормальных точек зрения выглядел как идиот: стоял у чужой дачи, размахивал палкой и произносил какие-то слова, похожие на любимую песню Коли: «Увези ты меня в Гималаи». Коля от этой песни, как теперь говорят, тащился, а ноги певицы Маши Распутиной его вообще приводили в состояние легкого помешательства. Выше пояса – нет, он мечтал о другой женщине, но ноги… Ноги должны быть Машиными. Коля был этим озабочен и озадачен сразу. Он понимал несоразмерность собственного положения в мире и собственных же притязаний. Дураком Коля не был, но и большой умницей не слыл. Это гнусное, скажу вам, межместье… И Коля уже отрастил приличный комплекс неполноценности, хотя не подозревал, что это называется именно так. Парень злился на почту, родителей, свою физическую слабость – он был сильно близорук, но очки упрямо не носил и мечтал о том, как однажды понадобится случаю жизни и все сделает тогда так, что никакой другой не смог бы, имея и других родителей, и другие глаза, и другую работу. Коля, как истинно русский человек, мечтал о чуде, но крутился не возле бочки с пивом, а возле дачи режиссера. Потому как ему если и есть что вспомнить, то именно тот момент на бугре с рубашкой пузырем.
Колю несколько удивило, что сосед Красицкого бродит не в своем дворе. Нечего ему там делать. Но сосед шкандыбал к нему со своей палкой, и лицо у него было нормальное, не похожее на лицо нарушителя территориального пространства, и пока Юрай шел, Коля его простил, потому что калеке гулять трудно, вот он и бродит между двух сосен в прямом смысле слова. Две старухи-сосны действительно торчком торчали – одна на режиссерском дворе, другая в соседнем. Это был опознавательный знак от самой станции. «Где живет режиссер?» – «А вон, видите две сосны?» И люди шли…
– Брожу вот, – сказал Юрай. – Так сюда никто и не едет. Не ровен час и обворовать могут…
– Это запросто, – согласился Коля. – Каждый день что-нибудь тащут…
– А дачка хороша, – вел свою тему Юрай, – из старинных, на два входа…
– Не… – покачал головой Коля, – ход один.
– А по моей мысли, – осторожненько говорил Юрай, – с этого боку должно что-то быть… Крыльцо какое-нибудь, террасочка…
– Не было, – твердо сказал Коля. – Они давно тут живут… Я еще дитем был…
– Ну, значит, это моя фантазия, – засмеялся Юрай. – Я вообразил себе ход и свидания через него…
Коля весь аж вздрогнул. Такая тема! Но сказать что-то в масть не хватало ни слов, ни фактов. Он во двор режиссера зван не был, а когда сюда наезжало много народу и стучал по пинг-понговому столу шарик: «щелк-щелк», «щелк-щелк», то он стеснялся подходить близко и смотрел со стороны сараев тетки Кравцовой, высадившей по периметру двора какую-то гадостную траву от дурного влияния, которое шло, по ее разумению, от Красицких. У него, Коли, когда он приходил к сараям тетки и смотрел на смутные по причине близорукости фигуры, начиналась крапивница от той самой травы, которая была высажена как бы от дурного глаза. Вот она вся и внедрялась в Колю, подглядывающего и влюбленного в зло мальчонку, которого даже волдырем на коже нельзя было отсюда прогнать. Коля все это вспомнил одномоментно и тут же увидел в близоруком своем мареве длинную-длинную белую занавеску, что взлетала по ветру как раз в этом месте, где Юрай плохо прикрыл тайную дверь. Действительно, у открытых окон не бывает таких длинных занавесок. Из стены дома, как длинный шарф, билась на сквозняке штора.
Если была штора, то была дверь и были свидания. Коля с замиранием сердца подошел к стене дачи и взошел по бревну.
– Да, – сказал он. – Действительно. Вон и кровать видна Светланы-покойницы. Если размышлять дальше, то и убить ее было легко. Но у нее, конечно, остановка сердца. А если от испуга? Можно ведь напугать до смерти? – Юрай вспомнил лицо Светланы. Простоватое в жизни, в смерти, в потрясении конца, оно обрело загадочность и освобождение от простоты как свойства ложного. Но ведь должно быть все наоборот! Смерть вносит ясность, ясность – простота… «Фиг вам, фиг вам!» – думал Юрай.
– Не бери лишнего в голову, – сказал Юрай Коле, но больше себе.
– Вообще-то, – ответил Коля, – я до черта близорукий. Мне все лица – пятна. Мне, чтоб разглядеть кого, надо надевать очки. Но я не люблю. У меня в очках лицо придурка. – Коля достал из кармана старые, почти старушечьи, очки и надел их. Он действительно выглядел смешно. Лицо делалось еще более скуластым и как бы раздвигалось вширь, в нем одновременно возникало что-то лягушачье и в то же время совиное. Одним словом, смех, а не лицо.
– Тебе нужна другая оправа, – сказал Юрай. – Побольше и поярче. Я попрошу жену, чтоб она посмотрела.
Коля пошел кирпичным цветом. А то он не знал! Но не мог преодолеть примерку и разглядывание себя в зеркальце, и это постоянное удивление оптиков над нестандартностью его рецепта. Ну, виноват он, что ли, что два его глаза разбежались друг от друга так далеко, что никакая очковая перемычка ему не впору. Нестандартный он человек, хоть ты тресни, у них вся семья такая, как ни странно, и отец, и мать, с такими вот сбежавшими на окраину глазами.
Но сейчас, стоя на бревне в дурацких своих очках, Коля четко увидел дверь в стене и то, что она открывалась недавно, и подтеки смазочного масла от петель, одним словом, увидел все.
– Но ведь ее как-то зацепить надо, дверь-то! Например, ножом.
«В сущности, кочерга ни при чем, – подумал Юрай. – Можно и ножом».
– Надо позвонить Красицкому, – сказал Коля, – чтоб заколотил, а то получается смешное дело… Входи – не хочу.
На другой день на дачу приехала Анна Белякова. Вместе с шофером они приколотили щит на это место, видимо, Коля дозвонился, и, не заходя на дачу, уехали. Юрай было побрел к ним, правда, не очень отдавая себе отчет, зачем, но пока он на своей скорости преодолевал расстояние своего двора, машина развернулась и уехала. Анна равнодушно посмотрела на ковыляющего мужчину, но вступать в разговор явно не хотела. Кто ей Юрай? Кто она Юраю? Он проверил их работу, сделанную абы как. Гвозди были загнуты грубо, в дерево входили чуть-чуть, сорвать щит ничего не стоило, и Юрай ругнулся на все это привычным по этому случаю словом: «Ну что за мудаки? Или уж Красицкий совсем плох и из игры вышел, что нет резона стараться для начальника? Хорош народец, ничего не скажешь».
Задождило, и как и не было лета. На погоду заломили у Юрая ломаные кости, ночью хоть криком кричи. Чтоб не будить своим метанием уставшую от электричек Нелку, Юрай перебрался на террасу – соврал, что там ему лучше дышится, мучался ночами под шум дождика, засыпал к утру и, бывало, не слышал, как уходила на работу Нелка. В ту ночь ему особенно немоглось, надо было выпить таблетки, но стакан стоял пустой, значит, иди за водой в дом, а ноги стонали, стонали… Он уже не лежал, а сидел, думая, а что будет с ним потом? Какие сюрпризы выкинет его тело, уже сходившее за грань и чудом извлеченное оттуда? Может, не так безобидны эти игры со смертью, даже если ты ее побеждаешь? Ведь, в сущности, то, что уходит, возвращению не подлежит. И в нем болит и всегда будет болеть эта жизнь-недожизнь и смерть-недосмерть, как бы знак из тех пределов, о которых здоровому не думается. Он увидел, что в доме напротив прыгает пучок света. Кто-то старательно уводил его от окон, но он выбивался из чьих-то рук, выскакивал на черноту стекла и секундно жестко слепил Юрая. В даче ходили по комнате, именно той, в которой он однажды видел красивую женщину.
Свой человек зажег бы свет, значит, там был не свой. Юрай вышел на крыльцо с намерением закричать и спугнуть фонарщика.
Но опять же Нелка… Проснется, вскочит, испугается и уже не заснет до утра, а потом целый день будет ходить разбитая и усталая.
Он пошел в ночь и в дождь, накрывшись белым полиэтиленовым дождевиком, что всегда висел на крючке у двери. Они называли его «пакет с рукавами» и старались не пользоваться без крайнего случая.
Ему казалось, что он поднял шум на весь поселок шелестом пакета и чавканьем резиновых сапог. Во всяком случае чужого он вспугнул точно. На крыльцо дома Красицкого выскочила темная фигура и скрылась в черноте ночи. Через минуту Юрай услышал звук отъезжающей машины.
«Куда мне за ней!» – со злостью подумал он. И только тут сообразил, что в этой бездарной попытке хотел догнать не машину – женщину, что фигура в плаще, стремительно сбежавшая с крыльца, была «она».
Надо разложить ночное видение на части, на малюсенькие составные, надо что-то из всего этого вычленить… Но что? Что в результате должно было выпасть в осадок, что подтвердило бы этот спонтанный вывод – там была женщина?
Он видел темный, размытый в пелене дождя силуэт в широком балахоне. И все. И ничего больше… Хотя нет… Еще звук шагов по четырем ступенькам. Крыльцо у Красицкого было расхлябанным. Он, Юрай, карабкался по нему, он знает. Половицы гнулись под ним, хряпали… В этот же раз скрипа крыльца он не услышал. По ступенькам сбегало легкое тело. Женское. Или мальчишечье…Между прочим, второе даже предпочтительней, именно подростки шныряют по пустым дачам… Хотя вряд ли поджидают их в ночи машины.
А на следующий день к Юраю пришла с поджатыми губами дальняя соседка Кравцова и сказала, что ночью какая-то машина помяла ей ограду и огород, стояла, уткнувшись носом в летнюю кухню, а когда делала эта машина задний ход, то сбила заборчик у курятника, и куда ей теперь идти жаловаться, если мир людей стал, прости Господи, раком и справедливости, даже малой, уже не найдешь нигде и никогда.
– Вы ночью, случаем, чего-нибудь не видели? – спросила Кравцова, глядя на Юрая пронзительно, как на возможного соучастника порухи во дворе. «Кто тебя знает, – говорили ее глаза. – Откуда ты тут взялся и зачем? А палочку в руки я сама любо-дорого могу взять и в землю ею тыкать, как больная».
– Нет, – честно соврал Юрай. – Я под дождик хорошо сплю.
– А не должен бы, – ответила Кравцова. – Под дождик больное болит пуще.
«Она ведьма, – подумал Юрай. – Знает, что я не спал, и догадывается, что видел что-то. Но ей не надо об этом говорить, не надо…»
– Запалят дачу, на твою прежде моей перекинется, – вздохнула Кравцова. – Ее уже раз жгли.
Соседка охотно рассказала, что было это давно, лет пятнадцать назад, а может, и все двадцать. С трех концов запалили дом, с севера, юга и запада.
– С черным замыслом, – объясняла Кравцова. – Треугольный огонь самый плохой, хороший человек так огонь не положит…
Юрай не выдержал, засмеялся.
– А если б с четырех сторон запалили, лучше было бы?
Кравцова посмотрела на него как на придурка и твердо сказала:
– Лучше. – Она же добавила: – Пожара тогда большого не случилось. Хозяин твоей дачи был на месте. У него народ гостил. Хоть и выпившие были, а затушили. Сгорело крылечко с северной стороны… Не сразу его заметили, сырое там место, не занялось огнем, больше тлело, чем горело… А люди кидались в первую голову на огонь живой, открытый.
Ну вот и открылась тайна северной двери. Там сгорело крыльцо.
– А злоумышленника нашли? – спросил Юрай.
– Господи! – воскликнула Кравцова. – Да кто ж его искал? Загасили и спасибочки. А на три огня все посмеялись вроде тебя.
– Да я не смеюсь, – ответил Юрай. – Просто ляпнул по темноте.
– Хорошо сказал. Именно по темноте… Три огня – это последнее дело… – И Кравцова ушла. Как бы даже гордо.
Юрай подошел к дому Красицкого. Следов во дворе никаких не было, и если б не Кравцова, вполне можно было бы решить, что приснился ему сон под дождик, только вот еще «пакет с рукавами» хранил в своих складках влагу ночи, вися растопыренно-глупо.
Наведалась в те дни и Тася. Юрай обрадовался ей, и она даже согласилась попить с ним чаю, но выяснилось, что чая нет, а кофе Тася не пьет, тогда Юрай надавил ей живой клюквы, залил кипятком, положил ложку меда. Тася сказала, что получилось что-то антихворобное, но она это выпьет охотно, замучили дожди и слякоть.
Юрай рассказал Тасе про ночную посетительницу. Тася взволновалась и разгневалась.
– Ну что за сволочи! Что за сволочи эти люди!
Тут Юрай вспомнил подходящую к моменту историю с поджогом «в три огня». Тася смотрела на него оторопело, как он недавно смотрел на Кравцову, и спросила так же:
– Три-то огня при чем? Может, просто бензина на четыре места не хватило?
Посмеялись над суеверием, и Тася предупредила, что с Кравцовой надо вести себя осторожно, она баба злая и мстительная.
– Хорошо, что у вас огорода нет, а то встали бы, а весь лучок ваш – тю-тю…
Расстались на том, что она придет еще через пару недель, когда Юрай побывает у врача и выяснит, понадобится ли ему еще что-то от Таси.
– Смотрите тут за дачей, – сказала Тася, кивая на дачу Красицкого, – а то, действительно, не заметишь – разнесут по бревнышку.