Остров собачьей радости

А был ли ангел?

Родилась я быстро и весело, не причинив своей маме особых затруднений. Когда начались схватки, она взяла заранее приготовленный баул, позвонила папе на работу и пошла рожать – благо роддом находился всего в паре кварталов. Пока папа добирался до роддома, он стал отцом. Мама родила меня, лишив папу возможности полноценно поволноваться.

Единого мнения относительно имени младенца в семье не сложилось, более того – разразился нешуточный скандал: каждый настаивал на своей версии. Компромисса достичь не удалось, и в какой-то момент кто-то предложил радикальное решение – спросить первого встречного. Как ни странно, но идея всем пришлась по душе. Точки над «i» решили расставить немедленно. Подхватив на руки безымянного младенца, вся семья в составе мамы, папы, бабушки и дедушки высыпала на улицу и стала поджидать «жертву». Представляю, как удивилась та особа, на которую накинулась моя родня. Никто не спросил, как её зовут, никто не смог впоследствии описать, как она выглядела, помнили только одно – маленькую белую собачку, с которой она гуляла. Уж не знаю, какой попутный ветер подогнал эту женщину к нашему дому, но явно он дул в нужном направлении. В итоге я не стала ни Юлей, ни Настей, ни Аней. Меня назвали Ладой – имя понравилось всем. Каким-то неведомым образом эта женщина прочитала его у меня на лбу, или, отчаявшись докричаться до моих родственников, ангел шепнул ей на ухо. Радостно выдохнул и полетел отдыхать, бесшумно хлопая крыльями.

Версия с ангелом грела мне сердце долгие годы. Лет в восемнадцать я села в поезд в Москве на Курском вокзале – решила навестить родителей. Зайдя в вагон, я невольно обомлела: со всех полок, нижних и верхних, свисали длинные мохнатые морды. «Лада, а ну стоять!» – услышала я вдруг, резко остановилась и ошарашенно оглянулась. Позади меня дружелюбно махало хвостом шерстяное существо размером с теленка. Всю дорогу домой я дергалась от окриков. «Лада, немедленно убери лапы со стола!», «Лада, фууу, не жуй одеяло!», «Ладочка, шевели лапками, пойдем пописаем по-быстрому!». В одном вагоне кроме меня ехало ещё три Лады. Лучших борзых Москвы везли на соревнования в провинцию – охоту за механическим зайцем. Развалившись в томной неге на полках, эти божественные создания выгибали изящные спины и помахивали роскошными хвостами. Хозяева жались в проходе.

«Что ж тебе, деточка, за имя такое дали?» Проводница поила меня чаем и явно жалела. «Какое такое?» – удивилась я. «Ну как какое – собачье!» – печально вздохнула она и подбросила мне в чай четвертый кусок рафинада.

В этот момент я вспомнила даму с собачкой, с легкой руки которой я стала Ладой, и вдруг подумала: а был ли ангел?

О пользе водосточных труб

Ровно в три месяца меня отдали в ясли – у мамы закончился официальный декрет, а вместе с ним и грудное молоко. Мама могла продлить отпуск по уходу за ребёнком ещё на несколько месяцев, но только за свой счёт. Увы, такой сценарий не вписывался в семейный бюджет учителя и инженера. Папа работал на заводе, и на одну его зарплату прокормить семью было сложно. Родители еле сводили концы с концами, и маме пришлось возвращаться на полставки в музыкальную школу. Ясли не пошли мне на пользу: капризничала и голосила я практически круглосуточно, да и колики наверняка мучили от искусственных смесей. Я надрывалась, родители ходили зелёные от недосыпа, а соседи время от времени стучали по батареям. Усыпить меня можно было только одним способом: туго запеленать по рукам и ногам, засунуть соску в рот, забросить в коляску и вывезти на улицу. Но гулять у мамы не было ни сил, ни времени, поэтому она наловчилась проделывать всё то же самое прямо на балконе.

Как-то раз, дождавшись, когда я наконец усну, она быстро впрыгнула в сапоги, набросила пальто и помчалась в молочную кухню. Вся дорога туда и обратно заняла не более получаса. Подбегая к дому, мама почуяла неладное: возле подъезда собралась толпа. Все активно жестикулировали, задирали головы и смотрели куда-то вверх. Подбежав ближе, мама поняла, что толпа разглядывает наш балкон (мы жили на втором этаже), а на балконе стоит какой-то незнакомый мужчина и держит на руках … меня! У мамы подкосились коленки, она попыталась закричать, но ничего не получилось – голос от ужаса исчез. Всё происходящее напоминало театр абсурда. Люди вокруг не бросались вызывать милицию, ровно наоборот: одобряюще кивали, а на маму смотрели хмуро и осуждающе. «Что ж ты, Аллочка, деточку одну оставила, – тронула маму за плечо пожилая соседка. – Так кричала, так кричала бедняжка!»

В конце концов мама поняла, что произошло. За полчаса её отсутствия я устроила образцово-показательный ор, подняла на уши всю округу и практически надорвала сердце случайно проходящего мимо мужчины. Недолго думая, он по водосточной трубе забрался на наш балкон, чтобы успокоить несчастную детку. Детку отняли, «героя» выпустили через дверь, маму отпаивали валерьянкой, а вернувшаяся из гостей бабушка тут же написала заявление в ЖЭК с требованием убрать водосточную трубу от нашего балкона. Трубу не убрали, но больше никто, кроме кошек, к нам в дом не забирался. Но это уже совсем другая история.

Пропавшая премия

Как-то под конец года папа получил то ли премию, то ли тринадцатую зарплату. Для простой советской семьи событие архиважное. Вся сумма была расписана заранее до последней копейки. Мама мечтала о новых сапогах, папа – о новых обоях, мне едва исполнилось два года, и срочно требовалась шуба. Папа торжественно возложил на кухонный стол новенькие, только что выданные в заводской кассе купюры и побежал в магазин за шампанским. Мама вытащила из духовки противень с песочным печеньем, сунула мне в руки старого плюшевого слона с надорванным хоботом и побежала звонить подруге – та недавно отхватила по случаю югославские сапоги, но промахнулась с размером. В общем, в доме царило радостное волнение, и меня ненадолго выпустили из поля зрения. В квартире зазывно пахло свежеиспечённой сдобой, хобот у слона был наконец оторван, делать было решительно нечего, и я двинулась на запах. Придвинув табуретку к кухонному столу, я забралась на неё и потянулась к печенью.

Когда папа вернулся с шампанским, на пороге его ждала бабушка с мусорным ведром. Не знаю, как это было у вас, а у нас выбросить мусор можно было ровно два раза в день – в семь утра и семь вечера. Огромный мусоровоз планомерно объезжал городские дворы, оповещая всех о своём прибытии ужасающим рёвом. Эта штука издавала такие звуки, которым бы позавидовал сам иерихонский рог. Утром из окрестных домов выбегали полусонные и полуодетые жильцы с вёдрами и сбрасывали их содержимое прямо в разверстую утробу мусоровоза. О такой роскоши, как целлофановые пакеты, никто и не мечтал. Ни мусорных баков во дворе, ни мусоропровода в подъезде тоже не было.

Выбросив содержимое ведра, папа вернулся домой и увидел растерянно мечущуюся по квартире маму. Мама не могла вспомнить, куда переложила купюры, бабушка пожимала плечами и утверждала, что никакую премию в глаза не видела. Папа твёрдо помнил, что оставил деньги на столе. Деньги пропали. Родители перерыли все ящики, заглянули под матрасы, вывернули все карманы – ничего. Долгожданная премия бесследно исчезла, как и добрая половина песочного печенья.

– Ладочка, – наконец, кто-то вспомнил обо мне. – Ты денежку не видела? Тут, на столе лежала.

– Видея, – честно призналась я.

– А где же она? – с облегчением вздохнули родители.

– В ведёе! – гордо ответила я, указав пухлым пальчиком на пустое мусорное ведро. Где-то за пару-тройку кварталов в вечерней мгле затихали звуки отчалившего мусоровоза.

Сапоги маме всё-таки купили – деньги заняли у знакомых, шубку мне пошили, а вот ремонт пришлось отложить. Всё-таки сапоги и шуба важнее обоев, это любая девочка знает!

Горшок под ёлкой

Родители мои были не самых строгих нравов и любили покуролесить, собирались с друзьями и устраивали весёлые посиделки. Оставить меня было не с кем: поэтому меня всюду таскали с собой. Неизменным спутником наших походов был мой любимый горшок ярко-жёлтого цвета с синим бегемотиком на боку. Присесть под кустик на корточки или взгромоздиться на чужой унитаз – об этом не могло быть и речи. Столь интимный процесс я могла доверить только жёлтому другу.

Однажды вечером мы возвращались из гостей. Погода была прекрасная, вечеринка удалась, родители, довольные и веселые, болтали без умолку. И тут мне приспичило. Дело было на главном проспекте города, в двух шагах от нас возвышался облицованный благородным гранитом обком партии, а в скверике напротив росли большие разлапистые ели. Родители отошли в сторонку, поставили под ёлку горшок, усадили меня на него, а сами продолжили беседу. Видимо, очень увлекательную, потому что завершили её они уже дома. «А где ребёнок?» – удивилась вышедшая им навстречу бабушка. Мама и папа переглянулись и, мгновенно протрезвев, пулей выскочили обратно. Мои молодые, безалаберные, слегка пьяные родители забыли меня на улице.

К счастью, обнаружили меня на том же месте, где и оставили, в целости и сохранности. Я сидела на горшке под ёлкой и даже не плакала, терпеливо ожидая возвращения родителей. А может, увлечённая процессом, и не заметила их отсутствия. Странно, но никто из прохожих не обратил внимания на маленькую девочку, одиноко сидящую под ёлкой на ярко-жёлтом горшке, и не вызвал милицию. В общем, всё закончилось хорошо, если не считать потери любимого друга – его на радостях забыли, а на утро на прежнем месте не обнаружили. Видимо, бдительные дворники вовремя спохватились и выбросили его куда подальше, чтобы не оскорбить эстетические чувства работников обкома.

Муки фотографирования

Любите ли вы детские фотографии так же, как я? У меня их великое множество. В детстве меня никогда не ставили на стульчик, чтобы спеть гостям песенку. Впрочем, если бы такая безумная мысль и пришла моим родителям в голову, им пришлось бы меня к стулу привязать. Я бы скорее согласилась спеть песенку из-под стула или забравшись на шкаф. На большинстве снимков я бегаю, прыгаю, съезжаю с горки, лезу на дерево или свисаю с турника вниз головой. Усадить перед камерой меня можно было единственным образом: рассказать сказку. Мама читала мне книгу, а папа снимал. Вот я заворожённо слушаю, прижав пухлую ладошку к щеке, – так начинается сказка про Золушку. А вот насупила брови – как мачеха может быть такой злой? Здесь распахнула глаза от волнения – успеет ли главная героиня вовремя вернуться домой? А здесь блаженно улыбаюсь – они поженились и жили долго и счастливо!

Конечно, были и другие снимки – сугубо официальные, детсадовские и школьные: серо-зелёная папка с портретами в шаблонных рамочках и витиеватой надписью: «Где бы ты ни был, кем бы ни стал, помни о тех, кто тебя воспитал!» Дети на них получались похожими на старичков и старушек и были с трудом отличимы друг от друга. Иногда и сам себя не узнаёшь, смотришь на подпись и думаешь: вот эта насупившаяся, будто проглотившая линейку особа с косичками – это действительно я?

Еще один ритуал – фото на пляже, с маленькой вертлявой обезьянкой на плече или верхом на грустном, замученном жизнью ослике. От животных неприятно пахло, обезьянка норовила цапнуть за ухо, а ослик – нагадить прямо в процессе съёмки, фотографии стоили безумно дорого, и каждый год всё повторялось снова и снова. Ритуал на то и ритуал, чтобы его соблюдать.

Ну, и семейно-студийные снимки, как же без них? Будто проглотившие аршин папы, измученные ночными папильотками мамы и дети с напряжёнными лицами на облупленных табуретках. К походу в фотоателье начинали готовиться за неделю, а в день съёмки творилось настоящее светопреставление. С раннего утра ребёнка мучили бесчисленными примерками, натягивали колючие колготки, втискивали в матросский костюмчик или парадное платье с пышными воланами, зализывали гелем непослушные кудри и злого, измочаленного тащили в фотоателье. А там настойчиво требовали изобразить счастливое детство. А поскольку всю радость жизни ребёнок растерял в процессе сборов (а ещё и про птичку наврали!), на фото вместо очаровательного принца или принцессы получался маленький злобный гоблин.

Раз в году в нашей семье наступал день «икс», а вместе с ним и все адовы муки – сборы, суета, напряжение. Красное платье или белое? А может, розовое в горошек? Мне эти туфли уже малы, нога не лезет! Как это не лезет, им всего год! Давай втискивай! Сиди ровно, а то пробор будет кривой! Наконец, платье выбрано, косы заплетены, банты завязаны, и вся семья с торжественными лицами выходит на улицу. А ты, обрадовавшись неожиданной свободе, начинаешь прыгать по бордюрам и гоняться за воробьями. «Ладочка! – кричит в ужасе мама. – Не запачкай колготки!» «Ага!» – кричу я в ответ, весело машу ей рукой и тут же сваливаюсь с высокого бордюра в огромную, грязную лужу.

Страшная месть

Мой папа искренне любил женщин. Он был внимателен и любезен со всеми представительницами женского пола независимо от их возраста и внешнего вида. Не говоря ни на одном языке, кроме русского, он легко общался с девушками, женщинами и бабушками в любой стране мира и всегда находил полное взаимопонимание. Однажды, уже будучи пожилым человеком, он поехал с друзьями в Исландию. Там они сняли домик у семейной пары и как-то вечером устроили в саду пикник, благо вечер по исландским меркам выдался не просто тёплым, а невыносимо жарким – плюс 16 градусов. На шашлыки позвали хозяев дома – те жили рядом в припаркованном на лужайке трейлере и с удовольствием откликнулись на приглашение. Изрядно подвыпивши, глава семейства признался, что его жена когда-то солировала в местной опере, но вот уже много лет, увы, вообще не поёт, ни за какие коврижки. Никому еще не удавалось её уговорить. И что вы думаете? Мой папа это сделал. Прекрасная Брунгильда поднялась, расправила могучие плечи и мощным контральто распугала всех тупиков в округе.

Всё это преамбула к маленькому эпизоду из моего детства. Дело тоже было на пикнике – семейно-корпоративном. Одним субботним июньским днём все сотрудники отдела, где трудился мой папа, с мужьями, жёнами, детьми и собаками выехали на природу. Погода стояла прекрасная, на мангале шкворчали шашлыки, безмятежно чирикали птички. В ожидании обеда взрослые решили поиграть в мяч. «Волейбол, волейбол!» – захлопали и завизжали от восторга девушки. Мама моя никогда любовью к спорту не отличалась, предпочитая подвижным играм занятия интеллектуальные. Лёжа под кустом, она читала книгу и на приглашение не откликнулась. Я неподалеку увлечённо лепила куличики из песка (у нас их называли «пасочки»), а папа решил присоединиться к одной из команд. В его отделе было много незамужних женщин, и как истинный джентльмен он взял на себя ответственную миссию их развлекать.

Папа сверкал очками и заразительно смеялся, высоко подскакивал, отбивая мяч, и играл мускулатурой. Вокруг него грациозно прыгали сотрудницы его отдела. Мама, будучи женщиной мудрой, смотрела на эти прыжки сквозь пальцы, а вот я медленно, но верно надувала губы и щёки. Лет мне было немного, года три с половиной, поэтому сейчас о своих эмоциях я могу только догадываться. Возможно, мне стало обидно из-за того, что папа не лепит со мной куличики, а скачет в обществе незнакомых тётенек в купальниках. Когда щёки мои приняли угрожающие размеры, я молча встала, подошла к папе и на глазах у всего честного народа … стянула с него трусы. На пару мгновений, как вспоминала мама, даже шашлыки перестали шипеть на огне. А через секунду громоподобный хохот расколол звенящую тишину. Дрожащими руками папа натянул трусы и кинулся в кусты. «Папа, давай играть!» – сказала я и вручила лопатку.

Нестандартный дефицит

Память перелистывает воспоминания как страницы альбома с немного стёртыми от времени фотографиями: лето, южный приморский город, неказистый дворик, вдоль и поперёк увешанный постиранным бельём, комната с короткими, пляшущими на ветру занавесками, посредине – огромный сундук, от которого пахнет нафталином и заброшенным подвалом одновременно. Чтобы попасть в дом, нужно было пробраться через лабиринт мокрых простыней, рубашек, штанов, то и дело раздающих тебе влажные пощёчины. Казалось, что местные хозяйки стирают весь день напролёт.

Мне было лет пять-шесть, не больше. Мы с родителями снимали комнату в одном из двухэтажных домов в старом Батуми. Комнатка была маленькая, неказистая, почти каморка, но зато дешёвая и до моря рукой подать. Море врывалось в наше окно круглосуточно – гомоном пляжа, криками чаек, шелестом ночного прибоя, подкидывало дырявые – счастливые – камушки и гладко вылизанные бутылочные осколки.

Первое, что я сделала, оказавшись на новом месте, – залезла на сундук и заявила, что спать буду только на нём. Родители идею не оценили, поскольку в качестве кровати этот объект был слишком высок для маленького ребёнка, но я была непреклонна. В конце концов они махнули рукой и надули пляжный матрас – на случай, если я все-таки свалюсь со своего царского ложа, что и произошло в первую же ночь. Но свежий воздух, бесконечные купания и сытный ужин сделали мой сон настолько крепким, что от моего полёта проснулись все, кроме меня. Я же благополучно «приматрасилась», даже не открыв глаз.

В Батуми мне нравилось всё: пахучие азалии, розовой пеной облепившие город; тёплое серовато-зелёное море, до которого папа нёс меня на руках, – слишком горячо было бежать по раскаленной гальке; приторно-сладкий вкус тягучей чурчхелы со спрятанными внутри орехами. И даже громкоголосая хозяйка дома Манана, которая пыталась задушить меня в объятьях при каждой встрече. «Ай, какой красывый дэвочка!» – восклицала она и совала мне в руки сливу или персик. В этом городе всё было прекрасно кроме одного: в нём не было молока.

В это сложно поверить, как и понять причину такого нестандартного дефицита. То ли на местном молокозаводе сломался конвейер, то ли доярки устроили забастовку, то ли аджарские коровы околели все разом от какой-то неведомой болезни, – теперь и не угадаешь. Молоком я привыкла запивать практически всё – от борща до жареной рыбы. Без него я жестоко страдала, и весь наш отпуск был омрачен бесконечными поисками моего любимого напитка. Мы действовали так: приходили в какое-нибудь кафе и разыгрывали спектакль, главным персонажем которого был несчастный ребёнок, а второстепенным – мама или папа в зависимости от того, кто нас обслуживал, – официант или официантка. Сценария было два: родители либо нещадно кокетничали с работниками батумского общепита, либо заламывали руки и умоляли спасти их единственную дочь: не найдётся ли у вас хоть капелька молока? Я же прижимала к груди панамку и смотрела на весь этот балаган глазами, полными грусти и надежды. Официантки строили папе глазки и сочувственно пожимали плечами, официанты цокали языком и осыпали маму комплиментами, но ни те, ни другие помочь не могли. Молока ни у кого не было – как корова языком слизала!

И только один раз нам несказанно повезло. Разомлевший от маминых стенаний повар принёс мне из кухни целый стакан, наполненный вожделенным напитком. И ровно в этот момент мне захотелось писать. Мама, чтобы сберечь бесценный дар от чужих глаз, прикрыла стакан моей панамкой и повела меня в туалет. Когда мы вернулись, я схватила панамку и потянула её к себе. Мама вскрикнула, папа попытался остановить мою руку, но было поздно: стакан свалился на бетонный пол и, взвизгнув от негодования, разлетелся на тысячи мелких осколков.

Мы с мамой рыдали в голос, папа пытался успокоить нас обеих, сердобольные посетители кафе засыпали меня конфетами, кто-то налил папе стакан чачи. Мы были безутешны и ушли, даже не поев. Вечером я заявила родителям, что никогда и ни за что больше не поеду на это дурацкое море, если на нём не будет хотя бы одной нормальной коровы.

На следующий день в магазины Батуми завезли молоко.

Коварный «Пуазон»

Если бы моя мама попала в современный торговый центр, она наверняка бы решила, что видит сон или умерла и попала в рай. А если бы ей каким-то непостижимым образом достались туфли от Шанель или сумка от Гуччи, она поставила бы их в сервант рядом с кузнецовским фарфором и любовалась издалека, опасаясь спугнуть как зыбкое утреннее сновидение. Модный кругозор рядовых советских женщин был сильно ограничен. Они, безусловно, знали о существовании французских домов моды – как знают о галактике Андромеды или племени маори, но не особо страдали от их отсутствия в своей жизни. Не будешь же ты переживать из-за того, что никогда не долетишь до Альфы Центавра и не спляшешь тотемный танец с гвинейскими папуасами?

Но был один волею случая прорвавшийся на наш рынок товар, о котором мечтала каждая женщина в СССР от шестнадцати лет и старше. Нет, это были не капроновые колготки, не американские джинсы и даже не афганские дубленки. Символом роскоши были французские духи. Именно они позволяли женщине любого возраста и размера чувствовать себя королевой при отсутствии брендовых вещей и изящных туфель.

До провинции вроде нашей такой сверхдефицитный товар не доходил – его продавали только в Москве, и духи приходилось «доставать» с большой переплатой. За небольшой флакончик нужно было отдать как минимум ползарплаты. Папа копил почти целый год и на тридцатипятилетний юбилей подарил маме легендарный «Пуазон» от Кристиана Диора. Мама использовала духи по крошечной капле – этого было вполне достаточно, чтобы свести с ума всех пассажиров троллейбуса, весь коллектив её музыкальной школы и даже пару сотен зрителей кинотеатра. Удушающе сладкий, тяжёлый аромат никого не оставлял равнодушным. Кто-то обожал его до фанатизма, а кто-то распахивал окна, учуяв ненавистный флёр. Спустя много лет я узнала, что в Европе на пике популярности диоровского шедевра в некоторых общественных местах щадили обонятельные рецепторы окружающих и на входе вешали таблички: «Женщинам с “Пуазоном” вход воспрещён».