Свет мой

Глава 1

26 октября

В отделении патологии беременных можно только лежать, крутясь с боку на бок, или ходить по коридору. Я сегодня маршировала почти целый день. Читать не могу, потому что пока трудно сосредоточиться на чем-то еще, кроме своих мыслей и ощущений, отвлекаю себя просмотром сериала. Главная мысль за сегодня: что я здесь делаю?

Наверное, когда есть необходимость постоянно находиться в больнице, принимая лекарства или проходя процедуры, время здесь, взаперти, кажется оправданным. Я же, просто дожидаясь в отделении появления на свет своего ребенка, зависла в бесконечно растянутом, как жевательная резинка, дне.

Вечером в палате становится особенно невыносимо. Все погружены в свои мысли и переживания, на соседней кровати хлюпает носом женщина, которая приехала сюда с ложными схватками. Наверное, она думает: если бы все пошло по плану, уже можно было бы родить. А может быть, о том, что нужно было немного потерпеть и остаться дома. Еще одна соседка по палате изведена недельным ожиданием, а третья ужасно нервничает из-за завтрашнего кесарева. Атмосфера накаляется, нервное напряжение растет, быть может, потому, что ближе к ночи все страхи обостряются… Не могу игнорировать это.

А между тем я сейчас должна быть на стороне своего сына, всецело. Вчера я мысленно начала разговаривать с ним, успокаивать разбушевавшегося во мне маленького человека, пережившего полного стрессов день, гладить живот, и так явно почувствовала нашу связь и свою за него ответственность. Захотелось назвать его по имени – Тимур. Мой упрямый сын Тимур, мальчик с характером, но такой нежный и ранимый.

***

Еще один день. Каждый звук вызывает ассоциации. Обостренное восприятие наэлектризованного вокруг меня пространства: одеяла в жестких накрахмаленных пододеяльниках шуршат как речной песок, шум клокочущей воды где-то в глубине водопровода – как будто лопаются пузырьки на упаковочном пластике. Это все мое воспаленное сознание, измученное за день разными мыслями.

Третий день. Спалось прекрасно, даже видела сны. Реальность – день сурка. Задачи на день: помыться в промежуток между завтраком и обедом и начать рожать. Время от времени накатывает чувство безысходности. Сменяются лица женщин, которые, как и я, ждут здесь появления своих малышей, и только одно остается неизменным – мои бесконечные хождения по коридору. Впрочем, что-то меняется: выделения хоть и совсем малочисленные, но регулярные, низ живота периодически схватывает, почти безболезненно и кратковременно – а больше ничего не происходит. Это здорово выматывает. Когда я думаю о том, что мне, возможно, придется ходить так до понедельника, становится очень и очень тоскливо.

Сын, я тебя не тороплю и уж тем более не сержусь на тебя за то, что для тебя пока не время. Все, что я сейчас испытываю – результат усталости, переживаний за то, как долго продлится ожидание, когда и как начнутся роды, как пройдет подготовка к операции и само кесарево сечение – видишь, сколько у меня поводов для волнения. Я верю, что ты сам знаешь, как для тебя лучше, и готова ждать, просто мне, похоже, опять трудно смириться с теми обстоятельствами, в которых я нахожусь, и с тем фактом, что на данный момент от меня ничего не зависит. Я люблю тебя и жду нашей встречи. Тогда, когда ты будешь готов.

***

Мне каждый день пишут с вопросами: «как дела», «что нового», «что говорят врачи» – и это начинает раздражать, потому что отвечать на эти вопросы мне нечего. Понимаю, что все волнуются, переживают, таким образом оказывают мне внимание, выражают поддержку и заботу, но лучше бы никаких вопросов не было, как и звонков. Хочу, чтобы было тепло, темно и тихо – но не получается обеспечить себе такие условия, нет возможности отгородиться от всего внешнего мира. Поэтому я стараюсь хотя бы не засиживаться в палате и не вести ни с кем пустых разговоров, хожу по коридору не только для того, чтобы ускорить появление сына, но и для того, чтобы ни с кем особенно не общаться. От звонков и сообщений с вопросами это, конечно, не спасает. Спокойно могу общаться только с мамой (и то, когда она не достает меня своими бесконечными вопросами о том, что из еды мне передать, никак не поймет, что мне здесь не особенно до еды) и с мужем (когда он не порывается приехать – от взгляда на него через оконное стекло мне становится только хуже). Стараюсь не быть эгоисткой, ведь все эти люди любят меня, но чувствую, что излишнее внимание сейчас мне не пользу.

Почему я не испытываю никаких эмоций, кроме грусти и раздражения, если вот-вот, со дня на день произойдет долгожданная встреча, и совершенно неважно, сколько еще нужно ждать? Я не могу изменить сложившиеся обстоятельства, значит, мне нужно примириться с ними, а еще лучше находить в них то, чему можно радоваться. Например, постоянному присмотру врачей, ведь он обеспечивает мне спокойствие. Или правильному распорядку дня, полноценному питанию строго по расписанию и возможности побыть наедине со своими мыслями – как шансу научиться управлять ими.

***

Вечером муж написал мне: «Я увидел тебя, и сразу стало как-то… Даже не знаю, как правильно сказать…». Я: «Скажи любое слово». И он ответил: «Рассвет».

2 ноября

Отличный день, чтобы родиться на свет! Ночью ударил мороз, а к утру по больничному двору поплыл густой и плотный туман, из-за него верхушки деревьев казались едва прорисованными акварелью. Я же с самого утра уронила линзу и долго шарила по полу, пытаясь найти ее, стараясь не шуметь и даже не думая о том, чтобы включить свет. Потом были клизма и КТГ, результат которого оказался не очень-то удовлетворительным. Мне сделали укол в вену для улучшения кровотока, результат немного улучшился. При этом не скажу, что это прибавило мне волнений. Я просто решила воспринимать сегодняшний день в целом, думая о его главном результате – рождении сына. С Богом!

Сын Тимур родился 2 ноября 2020 года, в 12 часов 46 минут в результате кесарева сечения. Его появление на свет заняло 9 минут.

***

Роддом – место, где женщина уязвима на все сто процентов. Это выражается в том, что, страдая от боли и всяческих других неприятных ощущений, она совершенно не может защитить себя от постороннего вмешательства. Она, например, абсолютно лишена возможности уединиться (ни одна дверь в послеродовом отделении не запирается в целях безопасности, что, конечно, совершенно логично, но здесь все настолько открыто, что никому и в голову не приходит постучаться перед тем, как зайти в туалет, душ, комнату). Речь здесь идет не о смущении, а о том, что при таком раскладе совершенно невозможно расслабиться и сосредоточиться на себе и своих ощущениях, приходится все время быть настороже.

Операция – не самое трудное, что было в роддоме. Хотя, конечно, ничего радужного в ней не было, как не было и оправданных ожиданий от оговоренных моментов. Я догола разделась в коридоре, оставшись в одних компрессионных чулках и оставив все свои вещи на стуле при входе в операционную, взобралась на стол. Мне поставили мочевой катетер, катетер для капельницы в правую руку. На этом этапе я старалась расслабиться и не начать паниковать раньше времени, говорила себе, что все идет по плану и раз здесь столько врачей, то мне точно ничего не грозит. Чуть позже пришла анестезиолог. Я перевернулась на бок, спину обожгло будто бы ледяной водой, затем – легкий укол – обезболивание, дальнейшего ввода самой анестезии я уже не почувствовала. Резко бросило в жар, где-то от груди, может, чуть ниже, довольно быстро стало распространяться тепло. Казалось, что я чувствую свое тело ниже пояса, но ни слегка напрячь мышцы (даже диафрагмы, и тут я подумала, как же я буду тужиться – этот момент мы заранее обсуждали с доктором, так как мне хотелось принять хотя бы минимальное участие в родах), а уж тем более поднять ноги, как меня попросили, я не могла. Когда началась операция, я чувствовала себя просто телом, лежащим распростертым на операционном столе, и дела до этого тела никому не было, кроме одной определенной его части – все внимание было обращено к животу, а точнее к процессу рождения моего ребенка, отделению его от – меня.

Тут мой сын стал издавать звуки – нет, не закричал, скорее, забулькал, потом перестал, и я услышала, как заработал аппарат для искусственной вентиляции легких. Я спросила – как он, но никто особенно не захотел со мной разговаривать.

Я все вслушивалась и вслушивалась, но ничего не могла разобрать, тогда начала молиться – повторяла про себя «Отче наш» бесчисленное количество раз, а еще как заведенная – «все хорошо, все хорошо, все хорошо…» Я плакала от страха за него и своего бессилия, от незнания полной картины происходящего, от жалости к нему – такому маленькому и беззащитному, но уже испытывающему боль, от жалости к себе и какой-то странной злости на себя, за то, что все происходит именно так, а не иначе… Помню, что анестезиолог гладила меня по голове и просила успокоиться. Я вспомнила о том, что мои слезы – проявление слабости, никому помочь не могут, а вот усугубить ситуацию еще как, взяла себя в руки и стала дышать ровнее. В 13:00 меня привезли в реанимацию. Я успела позвонить мужу:

– Послушай, у нас родился сын! У него проблемы с дыханием, поэтому сейчас он в реанимации, как и я…

Я провела в реанимации 6 часов, и это время пролетело на удивление незаметно. У меня поднималось давление до 170, получалось сбить до 150. Мне кололи обезболивающее в ногу, напоминали о том, что нужно часто пить. В 16:15 дали поесть запеканку, я уничтожила ее практически моментально.

Я четко понимала, что мне нельзя раскисать: чем быстрее я приду в норму, тем быстрее смогу увидеть сына. Понемногу начала отходить сначала правая нога, следом за ней левая. Сначала я смогла напрягать ягодицу, слегка шевелила пальцами, потом сгибала и разгибала ногу. Живот постепенно наливался болью. Матка внезапно, но кратковременно каменела, пульсируя.

Через 5 часов из-под меня убрали окровавленную пеленку, заменили ее на новую, подложили еще одну, в виде подгузника и перевязали живот тканью. Тело под пеленкой горело, ткань давила. Но медсестра сказала, что с перевязью будет легче, это полезнее для сокращающейся матки. Начав вставать, я смогла оценить это.

В первый раз после операции я села с огромным трудом, после нескольких секунд в ушах начался жуткий гул, бросило в холодный пот, все вокруг стало кружиться, а во рту пересохло. Если бы медсестра не подтолкнула меня на подушку, я рухнула бы с кровати вперед головой, потому что, боясь боли, продолжала изо всех сил сохранять сидячее положение, вцепившись руками в простыни. Через какое-то время я попробовала сесть еще раз, смогла дойти до коридора, позвонить мужу, но снова почувствовала дикое головокружение и с помощью медсестры вернулась в кровать. Она сняла катетеры, помогла пересесть с кровати на коляску и повезла меня в палату.

По дороге мы заехали в детскую реанимацию. Увидела его, кроху, с торчащей изо рта трубкой. Стояла, вцепившись в бортик специальной кроватки, на которой он лежал, чувствуя, как в ушах нарастает гул. Медсестра выдавила из моего соска немного молозива, чтобы дать сыну в первый раз в жизни почувствовать вкус мамы. В палате я окончательно обессилела.

С утра следующего дня наступил кошмар. Еле-еле поднявшись с кровати, я пошла сдавать кровь из пальца – в тех же кровавых пеленках между ног, которые мне дали в реанимации, в больничной, тоже испачканной кровью ночной рубашке и халате – моих вещей так и не было, поэтому я не могла привести себя в порядок. После я побрела к сыну, пока не понимая, что именно нужно делать. Оказалось, сцеживать молоко. Медсестра показала мне, как это делать – процесс нехитрый, но у меня совсем не было сил, и чувствовала я себя настолько отвратительно, что в конце концов у меня закружилась голова и медбрат отвел меня в палату, обещав кого-нибудь позвать. Я без сил лежала в кровати, ни на что не способная и жутко измученная отсутствием хоть какой-то помощи и внимания со стороны. Только моя соседка по палате давала мне воду, а затем и йогурт из холодильника. Наконец пришла медсестра. От избытка чувств я глупо разревелась – призналась, что мне было жутко страшно от того, что никто не обращал на меня внимание, я не знала, что мне делать и что думать – и о своем состоянии, и о состоянии сына.

***

Во время родов в легкие Тимура вместе с водами попала инфекция, из-за чего в первое время ему было трудно дышать – понадобилась дыхательная трубка и лечение антибиотиками.

Подозрение на каорктацию аорты (сужение просвета в ней, разновидность порока сердца), о которой врачи говорили мне во время беременности, оказалось ложным, но после обследования врачи выявили дефект межпредсердной перегородки. С этим можно жить, с возрастом эта особенность исправляется – либо проходит сама, либо корректируется с помощью операции.

Есть проблемы с питанием – Тимур ест помалу и слишком часто срыгивает. Очевидной причины этому нет.

***

Когда наш сын родился, у нас было много вопросов, касающихся его состояния, и мало ответов. Муж спросил меня: как же так, почему с нами все происходит именно так? Я тогда ответила ему: вероятно, нам для чего-то нужны эти испытания…

Конечно, здесь логично было бы порассуждать об уроках, которые преподает нам жизнь, но я не думаю, что результат должен быть обязательно выражен в конкретном знании, извлеченном из этого «урока», скорее стоит задуматься о самоощущении – наполненности, даже если приходится пройти через опустошение.

Глаза Тимура потемнели и стали темно-серыми.

***

Мое подавленное состояние с вечера пока осталось прежним. Стараюсь настроиться если не на позитив, то хотя бы на волну спокойствия, но не особенно-то и выходит. К горлу постоянно подступают слезы, и справиться с ними невозможно. От чего слезы, не знаю. Может быть, от накопившейся усталости и стресса, и поэтому каждая мелочь вышибает из равновесия, а особенно не дает покоя то, что я нахожусь в режиме ожидания между кормлениями, каждое из которых – лотерея (срыгнет/не срыгнет), и совсем нет времени, чтобы разобраться в своем внутреннем состоянии. А голова все равно все время занята ожиданием – позитивных перемен.

Мы с Тимуром много разговариваем, я вижу и, главное, чувствую, что он меня понимает, что мы с ним на одной волне. Медсестра запеленала его перед кормлением и дала мне подержать – легкого, как пушинку. Невозможно словами описать, какой восторг, просто сумасшедший восторг от тактильного воссоединения с тем, кто еще совсем недавно был частью меня, от осознания его пока что частичной, но все-таки самостоятельности. Я родила человека, нового маленького человека. Переполняет сумасшедшая нежность, желание прижимать к себе бесконечно, разглядывать, гладить, говорить-говорить-говорить…

Любовь, абсолютная любовь – вот что я, кажется, физически ощущала – как вокруг нас образовывается золотое облако взаимного чувства, тесной связи. Сынок, мы все переживем и со всем справимся, главное – кушай хорошо.

Глава 2

16 ноября

Тимур (Т) в новой больнице. Пошла третья «больничная» неделя, третья неделя жизни сына. Из отделения патологии новорожденных при роддоме мы приехали (Т в реанимобиле, я с мужем на машине следом) в одну из Московских детских больниц для консультации с генетиком и дополнительных обследований.

Помню, как я говорила перед родами: хочу первое время после появления сына закрыться с ним и ни с кем не видеться, побыть наедине с чудом в первые недели его жизни. Так и вышло – вот уже две недели, как мы с Т вдвоем и никто, даже если очень захочет, не может с нами увидеться.

Каждый раз на новом месте чувствую себя потерянной – от обилия информации, чаще всего поданной так, что волосы на голове встают дыбом, земля уходит из-под ног и совершенно непонятно, как со всем этим справиться. Позже становится легче, как правило. Но сегодня я долго не могу успокоиться. Будто не моего ребенка, а меня маленькую оставили в незнакомом месте, где одиноко и страшно, с невыносимой ответственностью за другого, младшего, еще более беспомощного.

***

Ровно неделю назад, когда Т перевели из реанимации в роддоме в отделение патологии новорожденных для продолжения наблюдения за его состоянием, а меня выписали и отправили сдавать тест на ковид, без которого совместное пребывание с ребенком в детском отделении невозможно, мы с мужем увидели друг друга впервые после рождения Т.

– Это ведь было единственное, о чем я тебя попросила – найти место, где точно можно сдать анализ и оперативно получить результат, а ты не сделал этого, значит, положиться на тебя невозможно, значит, ты мне не помощник, значит…, – обидные слова я выкрикивала, захлебываясь слезами, воображение в самых темных красках рисовало завтрашний день, который мы с Т вынуждены провести в разлуке. Я чувствовала себя так, будто бы половина меня осталась в больнице.

Муж, угнетенный моими обвинениями, замкнулся, вцепившись в руль и остановившимся взглядом уставившись на дорогу, отказывался говорить. Его молчание, то есть отсутствие признания своей вины и раскаяния в виде слов, я расценивала как безразличие. Наконец, он, не глядя на меня, выдавил:

– Что именно ты хочешь от меня услышать, какие конкретно слова?

– Не знаю. Но я сержусь на тебя, я разочарована, и эти эмоции не исчезнут сами собой, если мы не объяснимся друг с другом, понимаешь?

Молчание. Я уже делаю глубокий вдох, чтобы продолжить свой монолог, как он вдруг начинает говорить:

– Я очень сильно переживаю из-за того, как все сложилось, прости меня, пожалуйста! Я почти ничего не соображаю от страха за Тимура, зай.

Я тогда сдала этот злополучный тест на следующий день и через полтора дня увиделась с сыном. Мне нельзя обезуметь от страха, я обязана сохранять здравомыслие.

***

Каждая новая толика информация насчет состояния Т сбивает с ног мощной волной – страх за него лишает последних остатков самообладания, и я плачу. Сегодня не могу призвать себе на помощь усилие воли, как ни стараюсь. А еще не могу, как раньше, отстраниться от этой информации – начинаю принимать все слишком близко к сердцу, потому что нервы все тоньше. Надеюсь, завтра будет легче, ведь моему мальчику нужна уверенная мама, уверенная в том, что он здоров и мы скоро поедем домой.

Со вчерашнего вечера Т стал очень беспокойным – как только проснется, сразу начинает кричать, даже не плакать, а орать во все горло. Я очень переживаю из-за этого, сержусь, не на него, а на ситуацию в целом и на себя, потерявшую способность держать себя в руках.

Есть Т стал гораздо хуже, съедает полпорции и тут же засыпает, а когда стараюсь докормить – срыгивает. Я сегодня с утра опять рыдала мужу в трубку, говорила, что больше так не могу. Мне стыдно за эти эмоции, но он, наверное, прав – держать их в себе не стоит, нужно и выговориться, и выплакаться. Но чаще я выбираю пока сжать зубы и потерпеть, настроиться хотя бы на волну спокойствия и адекватного восприятия происходящего, если не получается на позитив и дистанцирование от не совсем радужных прогнозов. Раньше новая информация пугала и расстраивала, но я же имела в себе силы и рассудительность все разложить по полочкам. И оказывалось, все не так страшно. Почему же сейчас все перемешано и постоянно крутится в голове?

Вчера вечером я с какой-то нечеловеческой тоской подумала – а вдруг это никогда не кончится? По моим ощущениям наше с Т странствие по больницам и жизнь в палатах продолжается уже целую вечность, и что если новые обследования потянут за собой другие обследования и т. д. что если моя жизнь превратится в бесконечный день сурка, состоящий из кормлений и переживаний. Поделилась своими опасениями с мужем, лучше не стало: он признался, что иногда на него наваливается такой жуткий страх, граничащий с паникой, что он не знает, куда от него деться. И тогда он звонит мне, и все страхи понемногу рассеиваются, беспокойство не уходит, но становится легче.

Кардиохирург рассказал мне о диагнозе Т. Я растерялась, хотя ничего нового в общем-то не услышала. Но все равно резко перехватило горло, затряслись руки, я без сил опустилась на кровать. Все же получилось взять в себя в руки, усилия хватило ровно на время присутствия врача.

Следом за врачом ко мне заглянула психолог. Я немного выговорилась с ней, отвечая на ее вопросы – вроде бы стало легче. Психолог сказала: послеродовую депрессию никто не отменял, поэтому мое состояние определяют не только усталость и стресс, но и гормональные изменения.

Зашла и лечащий врач, совсем молоденькая, принялась отчитывать: что толку плакать, если надо решать проблемы по мере их поступления. Здесь лежат еще более тяжелые дети, так что можно сказать, что с моим ребенком еще все в относительном порядке. Этому надо радоваться, замечать прогресс, лишнего не надумывать, не беспокоиться из-за того, чего нет…

***

Может, ты когда-нибудь прочтешь эти строки, сынок. Я безмерно тебя уважаю, малыш, да, уважаю и горжусь твоей волей и упорством, с которым ты противостоишь всем напастям, которые с нами приключились. Ты изо дня в день радуешь и удивляешь меня новыми достижениями – одним словом, улучшением общего состояния по всем направлениям. Я люблю тебя всем сердцем и верю в силу твоего характера. Я всегда с тобой и за тебя!

***

Можно сколько угодно рассуждать о родительской любви к своим детям, говорить красивые слова о материнском сердце, но когда испытываешь невероятно щемящее чувство до физически ощутимой боли в его области, когда дыхание перехватывает от того, насколько сильным, оказывается, может быть эмоция, нельзя найти слов.

Я стою у окна и смотрю, как идет первый в этом году настоящий снег. Вчерашний был похож на ледяной дождь, ложился на дороги изморозью, но не украшал город. Сегодня метет сильно, а ведь еще три недели назад я ехала в роддом и видела, что на деревьях еще были листья. Помню эти почти прозрачные березки на обочинах дорог, их нещадно трепал сильный ветер, а желтые листочки все равно держались, создавая удивительное ощущение беззащитности.

Я сейчас смотрю на этот снег, а на руках у меня крошечный теплый человек, с нежнейшей тонкой кожей, под которой на щеках еще видна сеточка кровеносных сосудов, с душистой шелковой макушкой. Он сопит и хмурится во сне, а во мне растет неведомое раньше чувство, переполняет и вырывается наружу всхлипом – я прикусываю губу, чтобы не напугать сына. Человек родился, а я его мама – и так будет всегда.

Первую неделю, навещая Т в реанимации, я почти всегда испытывала определенный набор чувств – страх, беспокойство и жалость. Среди всего этого, конечно, была и любовь, но вычленить ее было сложно – любовь была в страхе, ощущалась в постоянном беспокойстве, она же рождала жалость. Позже, когда мы оказались в одной палате, я впервые испытала трепет от осознания того, что весь он – это тоже я. Только тогда началось наше настоящее знакомство – на тактильном уровне, на уровне запахов, я поняла, что не только я его знаю и чувствую – он тоже на уровне инстинктов знает и чувствует меня. Тогда началась ответственность – я заботилась о том, чтобы сыну было сыто, тепло и сухо. Я вливала в него свои силы и энергию, любовь была подчинена логике. Я ни на секунду не могла расслабиться и почувствовать момент, потому что важно было соблюсти режим питания, сна и бодрствования, успеть в перерывах помыть, намазать, запеленать, проследить за отхождением воздуха из желудка и сохранением еды в желудке…