Саид 3. В огне

ГЛАВА 1

– Красота-а-а. Давно не бывал в таких местах, – с каким-то азартным удовлетворением потянул носом Молох и повернулся к новому знакомому. – Хороший у тебя клуб. Дух борьбы в воздухе, аж шерсть дыбом.

Тот усмехнулся.

– Я знал, что тебе понравится. Сам-то размяться не желаешь? Гляди, какой зверь в октагоне. Такого свалить будет непросто. Ни одного поражения, – собеседник хитро взглянул на Молоха, и тот покачал головой.

– Думаешь, не справлюсь? Я в местах не столь отдаленных и не таких ломал.

– Этого, думаю, не сможешь. Там свои законы, а у нас всё по-другому. Подручные средства запрещены. Только тело.

– Да не вопрос, – Молох завёлся. Дурная привычка, сам знает. – А как парня-то зовут? Мощно работает, – он кивнул на клетку, где татуированный боец уже превращал своего соперника в отбивную. Жестоко и быстро. Наносил удары молниеносно, и каждый из них – как хороший выпад арматурой. Кулачищи тяжелые, взгляд бешеный, абсолютно неадекватный. Словно ему уже нечего терять… Молох видел таких за решеткой. Опасные ребята. Тем и опасные, что тормозов у них нет. Такие умудрялись и бунты устраивать, и на конвой кидаться. За это их, конечно, подавляли жестко. Как взбесившееся животное.

Молоху даже было жаль таких. Он и сам немало в жизни повидал, но чтобы стало вдруг всё равно, чтобы самому себя в капкан загнать… Нет, он не представлял, что должно произойти, чтобы так опустить руки.

– Саид Хаджиев.

– Хаджиев? Хаджиев… – задумчиво повторил Молох и повернулся к знакомому. – Слышал о таком. Или об отце его… Это же те самые Хаджиевы, да?

– Долго же ты отсутствовал, – покачал головой собеседник.

– Десять лет как-никак, – согласился Молох. – Так что мимо меня много таких имен проплыло.

Знакомый снова усмехнулся.

– Этот ещё долго продержится на плаву, – мужчина взглянул на зверя в клетке почти с теплотой.

– Твой протеже, что ли? – оскалился Молох, на что новый знакомый лишь скривил рот в подобии ухмылки.

– Лучше. Мой брат. А ты поосторожнее с выражениями. Он в последнее время бывает не очень вежлив.

– Так ты что, тоже Хаджиев? – ошарашенно уставился Молох на собеседника, а тот лишь пожал плечами.

– Вроде как, да.

– Ммм… – протянул задумчиво Молох и снова вернул внимание зверю в октагоне. – Я согласен на бой. Только скажи мне, что случилось с твоим братом?

Варвар перевёл хмурый взгляд на мечущегося в клетке родственника, вздохнул.

– Беда у него случилась. Невеста погибла. А он до сих пор не верит. Вот и сгоняет ярость в боях. Так себе помогает, по себе знаю, но хоть что-то.

Так он и думал. В девяноста процентах случаев всему виной женщина. Женщины – это отрава. Если впустить их в сердце, они там корни пустят, и ты, считай, навеки пропал. Ладно еще, если угораздило влюбиться в какую-нибудь пустышку, у которой в голове только наряды да рестораны. От такой вреда минимум. А вот если она еще и с характером, да умная… Тогда всё. Сожрет и не подавится. И плевать ей, насколько ты крут и какие у тебя принципы.

– Ясно, – Молох провёл пятернёй по заросшему жёсткой щетиной лицу. – Давай, запусти меня в клеть.

Хаджиев от боя не отказался, но, когда Молох шагнул в октагон, смерил его насмешливым взглядом. Да, тот после долгих лет заключения заметно подсох, но не в массе сила, и Саид, как опытный боец, должен был это понимать.

– Привет, Саид! Говорят, ты тут самый опасный парень? Покажешь, на что способен?

Хаджиев ухмыльнулся раздутыми от ударов губами, и у Молоха внутри что-то неприятно сжалось. Вблизи этот человек казался ещё более безумным.

– Уверен, что хочешь этого? – по мокрому от пота торсу Саида вились старые и новые татуировки. Уж в рисунках на теле Молох разбирался. Хаджиев забивал кожу не просто ради эстетики. Казалось, он добавлял по новому символу чуть ли не каждую неделю.

– Говорят, в ваших кругах такое не приветствуют? – Молох ответил вопросом на вопрос. – Зачем так себя истязать? Нравится боль?

Наколки Хаджиева были сложными, а значит, болезненными. И все как одна вызывали тревогу. У парня явно с башкой проблемы. Какие-то жуткие черепа, огонь, люди, исчезающие в пламени, с открытым ртом, будто вопят в агонии. В основном женщины. Да. Опять женщины…

– А я не все. Так что, драться будем, или заговорим друг друга до обморока? – Хаджиев, и правда, выглядел скучающе.

– А ты сначала подлататься не хочешь? – с насмешкой бросил Молох. Саиду и правда не помешало бы наложить пару швов на рассеченную бровь. Шрам потом останется приличный, а разговоры о том, что они украшают мужчину – сказки. От таких лиц шарахаются, а не любуются ими.

– Тебя уложу и подлатаюсь, – отрезал Саид, всё еще находясь на пике адреналина. Вряд ли он сейчас вообще чувствовал боль, учитывая, что предыдущего противника из октагона вынесли.

Молох закончил мотать бинты на кистях и шагнул навстречу. Толпа взревела. Но… чего-то не хватало для настоящего накала. И он знал, чего именно. Хаджиев пока выложился не до конца, в нем еще бурлил огромный запас энергии. Это было плохо – так он долго не выдохнется.

– Слышал о твоей девушке! Мне очень жаль! – крикнул Молох, стараясь перекрыть вой трибун, почуявших зрелище. Ничего в этом мире не меняется: люди всё так же жадны до чужой боли и хлеба. – Ты хоть успел насладиться ее присутствием или так и потерял… – договорить он не смог.

Ухмылка Саида в мгновение ока превратилась в звериный оскал, и тяжелый кулак на вылете врезался Молоху в челюсть. Да-а… Это именно то, чего он добивался. Раздраконить зверя, нащупать его предел. Довольно азартно. Только больно до потемнения в глазах. Словно многотонный состав в лицо врезался. А парень действительно хорош.

Шутки закончились со вторым тяжёлым ударом. Веселиться Молоху как-то расхотелось, и он отпрянул назад, дав себе пару секунд передышки. Злой соперник – заведомо проигравший соперник. Так было всегда. Но только не в случае с Хаджиевым. Этот засранец будто из гнева силы черпает. Хотя чего удивляться. Такие, как он, за счёт гнева и живут.

Собравшись, Молох закрыл лицо блоком, пропустил пару ударов по корпусу и пошёл в наступление. Саид, получив встречный выпад, отшатнулся и широко улыбнулся. Наконец-то достойный противник, а не те соплежуи, что были до него. У Молоха учителей в жизни хватало – годы в заключении не прошли даром, да и на воле врагов осталось немало. Расслабляться было некогда.

Бой затянулся. Спустя полчаса оба выдохлись, изрядно истрепав друг друга. У Хаджиева заплыл глаз, лицо превратилось в сплошную ссадину, а Молох чувствовал, что челюсть едва слушается. Зря пренебрег защитой. После десяти лет за решеткой визиты к врачам всё равно стали бы традицией. Могли сойтись на ничьей, но Саид был против. Разошелся, не остановить. Пришлось продолжать, хотя оба уже едва держались на ногах. Последний хук Молох всё же пропустил. В глазах вспыхнуло, и он рухнул на татами, чувствуя, как из легких выбило весь воздух.

– Хватит с тебя или еще добавить? – Саид тяжело дышал, глядя на него сверху вниз.

– Пожалуй, разойдемся. Я сегодня не в лучшей форме, – прохрипел Молох, сплевывая кровь.

– Еще раз посмеешь упомянуть мою женщину – я тебя уничтожу. И плевать мне, кто ты такой. Понял? – Саид руки не подал. Впрочем, Молох и сам был в состоянии подняться. Не привык он к чужой помощи – не ту профессию когда-то выбрал.

Умывшись ледяной водой, он взглянул на себя в зеркало. Да, «красавец». Не успел оказаться на свободе, как уже с разбитым лицом. Сплюнув в белоснежную раковину, он вышел в зал. В октагоне снова кто-то кого-то бил, но Молоха это уже не интересовало. Пришло время узнать, зачем его прямо от ворот колонии привезли сюда. Он был не так прост, как казалось, и прекрасно знал расклад сил в городе. Как и цену фамилии Хаджиевых.

Присел за стол, где его уже ждал бывший противник с такой же размалёванной рожей и его брат. Оба уставились на Молоха испытующе, с насмешкой.

– Ну что, как тебе мой брат? – Варвар окинул взглядом помятого Елисея.

– Так меня за этим сюда твои люди привезли? Чтобы я на твоего брата в деле посмотрел? Извини, но у меня другие интересы.

Варвар с улыбкой коснулся бороды, Саид же без всяких эмоций продолжал изучать гостя. Молох заметил, что тот и во время боя так же пристально смотрел в глаза, будто считывал каждое движение. Интересно, кто его так обучил?

– Мы познакомиться хотели. О тебе ходят серьезные слухи, – наконец заговорил младший Хаджиев. – Правду говорят или преувеличивают?

– Вы и сами обо мне всё знаете, парни. Иначе я бы здесь не сидел. А теперь вопрос: что я здесь делаю? Разве мне, только вышедшему на свободу человеку, не положено сейчас отдыхать в приятной компании? – Молох ответил прямым взглядом.

– Успеешь отдохнуть. Есть дело. Говорят, ты можешь выследить кого угодно и в любой ситуации, – Саид поднял стакан с водой, сделал глоток и поморщился, когда влага коснулась разбитой губы.

– Ага, вы меня еще охотником назовите, – отшутился Молох, но внутри стало неуютно. Только вышел – и снова работа. Он никогда ее не искал, она сама находила его каждый раз. Кому-то нужно этим заниматься – так он успокаивал себя раньше. Теперь же мысль была одна: уехать отсюда подальше и больше не связываться с такими, как Хаджиевы.

– Плевать. Ты можешь найти человека или нет? – Саид подался вперед, и в его глазах Молох заметил то, чего давно не встречал в людях. Надежду.

– Слушай, Саид… Мне правда жаль, что у тебя со свадьбой не заладилось, но я больше этим не занимаюсь. Мои старые навыки сейчас не в почете. Особенно после десяти лет за решеткой. Так что с местью не помогу. Извини.

– Если надо будет кого-то убрать – сами справимся. Нужно только найти человека, – Саид явно не собирался отступать.

– Или подтвердить, что этого человека больше нет, – нехотя добавил Варвар, покосившись на брата.

– Нет. Найти! Живой! – рявкнул Саид, и Молох понял, что между братьями назревает серьезный конфликт.

– Почему я? – спросил Молох, допивая свою порцию и чувствуя, как внутри всё напрягается от предстоящего выбора.

– Многие пробовали. Ни органы, ни частные ищейки, ни даже мои люди не справились. Нужен такой, как ты, – мрачно заключил Хаджиев. – Если найдешь её, я буду перед тобой в неоплатном долгу.

Иметь в должниках Хаджиева, пожалуй, было заманчиво… Только вот скверное предчувствие, что его снова втягивает в прошлую жизнь, никуда не делось.

ГЛАВА 2

Двумя неделями ранее

– Куда подевался отец? – Марат обошёл первый этаж, осмотрел всё вокруг придирчивым взглядом. Кабинет старшего Хаджиева был пуст уже давно. Там даже пыль накопилась, чего он не наблюдал раньше никогда.

– Передо мной вы не отчитываетесь, – пожала плечами Хаджар, глядя себе под ноги. – А я не лезу не в своё дело. Ты же знаешь, сынок. Отец уехал, велел в кабинет не ходить, даже убираться запретил. А младший либо наверху, как сейчас, – кивнула на второй этаж, – либо где-то пропадает. Потом возвращается уставший… Иногда злится, комнату её крушит. Потом сам всё на места складывает. Жалко мне мальчика… Второй раз такой ужас переживает.

Марат нахмурился, остановился у лестницы. Подниматься наверх не хотелось. Не потому, что не желал видеть Саида. Просто не мог видеть его в таком состоянии. Помнил себя после потери жены и сына. Он тогда вообще на человека мало был похож. И боль не уйдёт даже с годами. Даже когда появится другая семья, не менее любимая. Боль всё равно останется внутри, как вечный огонь, как напоминание, что нужно любить их ещё больше. Потом появятся паранойя и вечный страх потерять их. Ты превратишься в полного психа, помешанного на безопасности и слежке за ними. А потом немного успокоишься. Наверное. Но боль не уйдёт. Она навсегда останется внутри.

Саид сидел на кровати, сложив руки в замок и бездумно пялясь на свадебное платье, что до слепоты белым напоминанием выворачивало душу. Дурная это привычка – изводить себя.

– Что надо? – отозвался Саид глухо и, взяв с тумбочки стакан с водой, жадно отпил, словно пытался потушить пожар внутри.

– Пришёл увидеть брата, – Марат прошёлся вдоль стены и встал напротив. – А ты всё пытаешься забыться?

– Пытаться – это когда получается. А у меня даже впасть в беспамятство не выходит.

– Даже если выйдет – не поможет. Тебе не кажется, что пора принять тот факт, что она…

– Она жива. И мне плевать, что вам там кажется, – отрезал Саид, и в его голосе проступил лед.

– Это нелегко принять, я знаю. Но рано или поздно придётся. И чем дольше ты обманываешься, тем больнее будет потом. Это нельзя отсрочить. Нельзя оттянуть. Поверь мне, брат. Я сам прошел через то, о чём сейчас говорю.

– Зачем пришёл, Марат? Няньки мне не нужны, – Саид отставил стакан и поморщился от собственного бессилия.

– Пришёл, чтобы поговорить по делу.

– Слушаю.

– Вербин сказал, что ты забрал тело той девушки. Но, если помнишь, у него осталось тело мужчины.

– И?

– Тебе ведь известно, кто это. Радугин.

– Дальше что?

– А то, что Надя была с ним. Логично предположить, что и второе тело принадлежит…

– Не ей. Если ты пришел, чтобы изводить меня своими догадками, то лучше сразу уходи. В ваших с Вербиным умозаключениях я не нуждаюсь. Предпочитаю верить своим глазам.

Марат шумно выдохнул, оглядывая комнату. Жутко здесь. Как в склепе каком-то. Ещё и это платье, брошенное на кресло…

– Тогда у меня к тебе предложение. Есть один человек… Молох. Может, слышал о нём? – не дождавшись ответа, Марат продолжил: – Он через неделю на свободу выходит. Говорят, раньше «чистильщиком» был. Мог достать любого человека хоть из-под земли. Никому не удавалось от него скрыться. Если ты приведешь себя в чувство, я сведу тебя с ним.

– А тебе что от этого? – Саид поднял на Марата уставший взгляд покрасневших глаз и прищурился.

– Не ищи подвох там, где его нет. Как бы ты ни относился к семье, ты нам не чужой. Мне ты брат. Когда-нибудь я спрошу с тебя за твою дерзость, но это будет позже. Сейчас я хочу, чтобы мой брат вернулся к жизни.

Саид поднялся, и на этот раз поморщился Марат. В расстёгнутой несвежей рубашке с пятнами крови, весь заросший, со сбитыми кулаками, он походил на Варвара, когда тот потерял сына и жену. Влюбился, значит, мелкий. Хм… Забавно. Саид всегда был копией отца, кто бы мог подумать, что он вообще умеет любить. Хотя, если вспомнить историю старика и матери Саида… Наверное, всё же умеют.

– Куда ехать?

– Пока никуда. Его всё равно выпустят только через неделю. А ты приведи себя в порядок и включай мозги. И пообещай мне, если Молох не найдёт твою женщину или докажет, что она погибла – ты перестаёшь себя истязать. Слышишь?

Саид не услышал. Он вообще не слышал ничего и никого, кроме её голоса. И так отчаянно боялся его забыть и больше не услышать, что не пускал в свою голову голоса других.

***

Сейчас

– В неоплатном долгу, говоришь? – Молох усмехнулся, изучая братьев внимательным взглядом. – Отказаться, я так понимаю, шанса нет?

– Нет, – всё так же угрюмо отрезал Саид. – Поверь, лучше иметь меня в должниках, чем во врагах.

Намек был понят и принят мгновенно. Молох молча кивнул, принимая условия.

– Тогда с вас номер в хорошем отеле и покой. Мне нужна неделя, чтобы прийти в себя после десяти лет тишины.

– Три дня, – буркнул Саид, пододвигая к нему стакан с водой. – Договорились?

– Договорились.

У Саида снова появилась надежда. Почти утерянная, исковерканная, израненная и слабая. Но она всё еще жила в нем, заставляя снова и снова возвращаться на то пепелище. Золы почти не осталось, ветер всё развеял, а он продолжал сидеть там и смотреть на горизонт. Его не радовали ни закаты, ни рассветы, которые он встречал на том же месте. Он просто смотрел вдаль и думал: может, он и правда сошел с ума? Может, все те, кто твердит о её гибели, правы? Что нет её больше…

Саид не привык проигрывать, поэтому не сдавался. Но какой в этом смысл? Как долго он еще сможет сопротивляться очевидности? Даже её родители поверили, приняли потерю, а он не мог. Не под силу ему это было.

Несколько раз он порывался вскрыть ту безымянную могилу и отдать всё на экспертизу Вербину. Но каждый раз в последний момент отменял приказ и возвращался домой. Если вдруг окажется, что там действительно она… Если это её он похоронил тогда в ту холодную землю – он просто не выживет. Задохнется в собственной ярости на этом проклятом пепелище.

– Три дня, – повторил он, глядя Молоху в глаза. – А потом ты найдешь её мне.

***

– И как там… в тех местах? – спросил Саид, глядя на собеседника.

Молох поставил на стол пустой стакан, пожал плечами.

– Как в заключении. А ты разве не бывал?

– Пронесло как-то, – Саид всё ещё помнил о записи из машины Шевцова. Скорее всего, она сейчас у старшего Шевцова. Тот явно надеется вернуть своего сына и разобраться с Хаджиевыми своими силами, не привлекая закон, поэтому и не пускает компромат в ход. Зря. С записями ведь может что-то случиться. Как случилось с его сыном.

– Повезло, что пронесло. Там не слишком весело, – в своей обычной манере отозвался Молох.

– Но ты выстоял. Десять лет – это огромный срок.

Молох поднял на него задумчивый взгляд, и Саид уловил в нем знакомое чувство. Он точно знал, как оно называется. Гнев. Тот самый, которым жил он сам.

– Мысль о расплате помогла, – подтвердил его догадки Молох.

– Кого нужно убрать?

Елисей покачал головой и безрадостно усмехнулся.

– Нет. Это моё личное дело.

– Ты же говорил, что не хочешь больше этого делать.

– Не хочу. Это будет последний раз в моей жизни.

– А что потом? – Саид и сам хотел бы знать, что бывает «потом». Но он боялся даже представить это время. Потому что в нем могло не быть её… Той, с кем он хотел бы это будущее разделить.

– А потом… всё. Пенсия. Потому что без неё все потеряет смысл, – задумчиво пробормотал Молох, допивая воду.

– Без неё? Ты о мести?

Молох посмотрел на него, и всё стало ясно без слов. Он говорил не о врагах. Он говорил о женщине.

– Без той, которая меня предала. Из-за неё я провел там десять лет.

Это было жестоко. Для такого человека, как Молох – вдвойне. Обычно люди его склада не доверяют никому. Но если впускают кого-то в сердце, то это навсегда. В этом они были похожи. Разница была лишь в одном: Надя его не предавала. Её у него просто отняли.

ГЛАВА 3

Я подошла к окну, осторожно выглянула наружу и вздрогнула, когда за спиной послышались негромкие шаги.

– Я же говорил, не открывать шторы. Какое из этих трёх слов тебе непонятно?

– Прости, – отшатнулась назад, затыкая тяжёлой шторой просвет. – Я просто по солнцу скучаю.

– Твоя любовь к солнцу может стоить мне жизни. А я не собираюсь подыхать, потому что какой-то бабе захотелось погреться. Обогреватель вон там, – указал на калорифер у кровати, куда я сама его и поставила.

– Мне кажется, ты слишком осторожничаешь. Нас уже давно никто не ищет. По крайней мере, так, как искали раньше.

Мужчина скривил губы в подобии ухмылки.

– Значит, ты не знаешь моего брата, раз так думаешь. Есть хочешь?

Я кивнула, облизнув потрескавшиеся от недостатка витаминов и отсутствия косметических средств губы.

– Садись, – он плюхнулся за столик, кивнул на стул напротив. Подвинул мне пакет с едой. – Разложи.

– Долго мы ещё здесь пробудем? – я достала контейнеры с мясом и овощами, открыла упаковку с хлебом.

– Посмотрим.

– Так долго на одном месте мы ещё не задерживались.

– Пока тихо всё. Видать, тебя и вправду уже не ищут, – уставился на меня испытующе. Ждёт реакции. Я уже не раз замечала, что ему интересны человеческие эмоции. Наверное, оттого что сам их не испытывает.

Но я уже научилась не показывать свои чувства. Жаль, я всё ещё их ощущаю…

– Что ж, это, наверное, хорошо.

– Но ты не испытываешь по этому поводу радости, ведь так? – не знаю, угадал он, или я пока плохо скрываю свои эмоции. Как бы там ни было, он прав.

– Не испытываю.

– Почему?

Я пожимаю плечами, попросту игнорируя его вопрос.

– Есть хочется, – ставлю на стол тарелки и приборы.

– Ты его любишь, – заключает он и принимается за еду.

– Я не знаю, – вру, потому что мне сложно признаться в этом даже себе. Мне вообще сложно что-либо объяснить.

– Как оно? Любить?

– Любить? – поднимаю на него потерянный взгляд. – Нууу… Это сложно пояснить словами. Это нужно чувствовать.

– Ясно.

– Ну ты ведь любил хоть кого-нибудь? Маму, отца, может? На худой конец собаку, кошку, хомячка. Хотя бы чувствовал привязанность?

Он поднимает на меня равнодушный взгляд.

– Нет.

– Совсем никого?

– Нет.

Как же всё сложно.

– Ну… Девочки тебе нравились в юности? Всем мальчишкам нравятся девочки.

Он поднимает на меня глаза, я смотрю в них и понимаю: он не был мальчишкой. С таким диагнозом не испытывают даже обычных детских радостей.

– Нет.

– А что ты любил: есть или одевать? Конфеты, может? Все дети любят конфеты.

– Мне было всё равно. Лишь бы была жратва.

– Да… Это грустно, наверное. Ничего не чувствовать.

– Я чувствую гнев и злобу. Иногда возникает желание кого-то избить. Это же тоже чувства.

Я едва не давлюсь куском мяса, прокашливаюсь.

– Ну, вообще, да. Это тоже чувства. Только они больше животным подходят. Извини, – опускаю взгляд в свою тарелку, а он невозмутимо продолжает жевать свой стейк.

– Люди хуже животных. Это факт, который даже доказывать не нужно. Я не прав?

– Нет, ты во многом прав. Но помимо гнева и желания убивать люди чувствуют ещё много всего… К примеру, радость. Любовь. Огорчение. Желание поплакать или посмеяться. Одиночество, страх.

– А что хорошего в чувстве страха? Одиночество… Одиночество мне нравится. А радость и любовь – это для девок. Я же не девка.

Хмыкаю. Здоровенный такой бугай с акцентом, с бородой и шрамом, рассекающим лоб и весь левый висок. Совсем на девку не похож.

– Что?

– Ты ошибаешься, если думаешь, что любить могут только женщины. Мужчины тоже любят. И иногда даже сильнее, чем женщины. А страх, он не из приятных чувств, да. Но все вместе эти эмоции и делают нас людьми. Делают нас живыми, понимаешь?

Он не понимает. Он пытается, я вижу. Но не понимает, потому что никогда этого не чувствовал.

– Животные тоже боятся. Все боятся. Кроме меня, – доедает последний кусок стейка и откидывается на спинку стула.

– Да. Кроме тебя, – соглашаюсь. – Но ведь и у тебя есть чувство самосохранения. Это уже хорошо, – не знаю, кого пытаюсь этим обмануть: его или себя?

– Ага. Хорошо. Хорошо, что я не совсем дерево, – смеётся, смеюсь и я.

– А что насчёт женщин? – спросила она, внимательно изучая его лицо. – Пусть ты лишен многих эмоций, но ведь испытываешь к ним интерес?

– Разумеется. Я вполне здоровый мужчина.

– И как это всё происходит? Тебе ведь бывает хорошо с кем-то? Каких ты предпочитаешь? Высоких, миниатюрных, блондинок или брюнеток?

Он лишь равнодушно пожал плечами.

– Тех, с кем можно просто провести время без лишних обязательств. Мне не так важно, как она выглядит. Главное – чтобы была взаимная симпатия в этот конкретный момент.

– Понятно, – отодвигаю тарелку с недоеденным стейком, проглатываю подступивший к горлу ком.

– Что, всё ещё плохо? – он, конечно же, не от волнения за моё здоровье интересуется. Ему просто не хочется снова тащить меня на себе, когда придёт время менять квартиру.

– Нет… Наверное, простыла немного. До завтра отлежусь.

– Учти, если придётся сваливать, а ты будешь в коматозе – я тебя брошу, – предупреждает он честно.

– Со мной всё нормально.

– Тогда я пошёл. Вечером принесу поесть.

Я наблюдаю, как громила поднимается, одной рукой убирает с дороги стул.

– До вечера, Шамиль.

Убрав со стола, залезаю на кровать с ногами и открываю книгу. Строчки уже не расплываются от слёз, но я с трудом понимаю, о чём читаю.

Сломлена. Уничтожена. Словно в огне том сожжена. Словно мне перебили позвоночник и оставили там, в том жутком, тёмном доме. И вроде как радоваться должна, что вырвалась, но не получается. Кажется, я вообще разучилась радоваться и улыбаться.

Прошло несколько месяцев после гибели Славы, а я до сих не могу собрать себя по кусочкам. Будто меня, как какую-нибудь вазу, разбили на мелкие осколки, так, что не склеить.

Я завидую Шамилю. Тому, как он может наплевать на всё вокруг и не думать о тех, кто предал, или о тех, кого предал он. Ему не больно оттого, что семья отказалась от него. Ему не больно оттого, что он натворил в прошлом. Ему вообще не больно.