Заур. Я тебя украду

История о том, как встречаются два полюса, две стихии. О том, как встречаются земля и небо, огонь и вода. Два абсолютно полярных человека разных понятий, разных религий, из разных миров. Двое, которые никогда не должны были встретиться…

*****

Заур не одобрял весь этот сброд и их сомнительные развлечения с девицами легкого поведения. Слишком далёк он был от современных тусовок, «вписок» и подобного мусора. Заур, выросший в совершенно другом обществе, где основой всему была и есть вера, не выносил на дух легкодоступных женщин. Они отвратительны. Омерзительны и грязны. Их и женщинами-то трудно назвать.Но стоило встретить её, и его мир начал трещать по швам, рушиться и крошиться в пыль…

ОТ АВТОРА С ЛЮБОВЬЮ:

Мои дорогие, хорошие, самые замечательные! Эту историю я посвящаю всем вам! Да-да, именно тебе, читающему эти строки:)

Вопреки традиции благодарить после эпилога, я хочу сказать спасибо всем моим читателям вначале этой книги. Спасибо за то, что так высоко цените моё творчество. За то, что понуждаете меня писать больше и чаще! За вдохновение, которое вы дарите мне своими комментариями, жаркими обсуждениями, спорами, наградами, благодарностями. Спасибо тем, кто читает меня молча, но при этом не пропускает ни одну новинку. Вы все замечательные! СПАСИБО!

Почему я посвящаю вам именно эту историю? Потому что она самая противоречивая, самая удивительная. Об ошибках и искуплении, о страсти и прощении. О злобе, ревности, насилии, о радостях и печалях. Эта история о том, из чего состоит наша с вами жизнь.

Предупреждений и дисклеймеров не будет. Приятного чтения!

А.Ш.

ПРОЛОГ

Впервые он увидел её в «Паутине», только-только отжатой Саидом у одного из должников. Не то чтобы Хаджиев нуждался в какой-то забегаловке, пусть и одной из лучших в столице, просто отжал ради удовольствия.

Заур не одобрял весь этот сброд и их сомнительные развлечения с девицами. Слишком далёк он был от современных тусовок, «вписок» и подобной грязи. Заур, выросший в совершенно другом обществе, где основой всему была и есть вера, не выносил на дух легкодоступных, продажных женщин. Они отвратительны. Омерзительны и грязны. Их и женщинами-то трудно назвать.

Но стоило встретить её, и его мир начал трещать по швам, рушиться и крошиться в пыль… Как это произошло? В какой момент потерпели крушение его устои и правила? Когда дали трещину его принципы?

После посещения клуба приходилось часами отмываться от мерзкой вони, которой, казалось, пропитывалась не только одежда, но и кожа. Но почему пахли так все, кроме неё? Что в ней такого, отчего, взглянув на неё однажды, начал постоянно искать её глазами. И находил. Даже тогда, когда она была за стеной. Даже когда танцевала перед очередным клиентом в закрытой комнате. Он стал чувствовать её, ощущать её запах даже на расстоянии. Почему она пахла ванилью, а не чужой похотью? Что с ней не так? А может, это с ним что-то не так? Может, это его мозг дал сбой и уступил место животным инстинктам?

Сейчас, наблюдая за ней со стороны, как заботливо пересаживает дочку из коляски в тележку для продуктов и с задорным смехом мчится с малышкой в зал супермаркета, он не понимал, как такая женщина может быть такой… Такой живой, жизнерадостной, любящей матерью. Как может светиться чистотой, когда на самом деле она должна быть грязной и отвратительной. Как может сиять её белая кожа. Как может быть так, чтобы ему хотелось коснуться её своими руками?

И почему он так помешался на ней? До дрожи и искр из глаз. До трясучки, до бешенства и западающей клеммы. Этот вопрос он задавал себе уже тысячу раз, но так и не смог найти на него ответ.

Прошёл мимо кассы и медленно направился за ней. За своей одержимостью, за своей девочкой. За этой проклятой женщиной, пропитавшей его какой-то отравой.

Следовал за ней осторожно, стараясь не привлекать внимание. Не хотелось, чтобы увидела его сейчас. Она испугается и запаникует, а ему это сейчас никак не нужно. Потом, когда он украдёт её у Банкира, когда заберёт себе, пусть хоть обвоется, хоть обкричится там, в его стенах.

ГЛАВА 1

Я стала танцовщицей в клубе в девятнадцать, через несколько месяцев после того, как родила дочку — единственный лучик в беспросветной тьме. Всё начиналось до банального просто… Залетела от мажора, влюбившись в него, как тогда казалось, с первого взгляда. А когда сказала, что беременна, была послана далеко и надолго. Счастливый папочка исчез из моей жизни так же быстро, как и появился в ней. И главное, бесследно.

Нет, он не бедствовал, и жениться на мне я не просила. Я вообще ничего не требовала. Я лишь хотела, чтобы у моего ребёнка был отец. Его, однако, отцовство не обрадовало.

Беременность проходила тяжело. Несколько раз я даже думала о том, чтобы прервать её, страх перед будущим душил, а в голове эхом отдавалось слово «спиногрыз», как называл детей мой отец, прежде чем окончательно сгубить себя алкоголем. Мать я не помнила. Сначала холодные стены приюта, потом детдом… они должны были оберегать меня от улицы и сырых подвалов. Впрочем, от беды всё равно не уберегли. В восемнадцать меня сломал местный подонок, которого побаивались и обходили стороной даже воспитатели. После всего он пригрозил мне расправой, пообещав, что я не доживу до утра, если посмею кому-нибудь пожаловаться.

Я не стала жаловаться, но из детдома ушла. Вернулась к отцу, жившему на тот момент с такой же сожительницей, и так просуществовала до своего совершеннолетия. «Мама», она же Зоя Петровна, в один прекрасный день вручила мне триста пятьдесят рублей, пакет с едой и отправила навстречу будущему. То бишь выставила за дверь, на полном серьёзе считая, что это я мешаю их с отцом «счастью».

Я не стала спорить и объяснять ей, что их счастью мешают ежедневные попойки. Просто поблагодарила и ушла в поисках лучшей жизни.

А в девятнадцать, имея за спиной лишь нежилую, абсолютно пустую комнату в коммуналке и аттестат об окончании школы, я подумала, что пора что-то менять. Но так и не успела, потому что через несколько месяцев после поступления в училище вырос огромный живот.

Сидя в кабинете гинеколога, я смотрела в глаза пожилой женщине, так безжалостно выплёвывающей мне в лицо свои умозаключения, и сдерживалась, чтобы не разреветься.

— Ну и что дальше будем делать, мамаша? — смерила она меня презрительным, даже осуждающим взглядом. — Аборт делать уже поздно.

— Поздно, так поздно. Рожать, значит, буду, — промямлила, опуская глаза в пол.

— Ну да. Плодить нищету – это ваше. Позалетают, а потом ищут, кому сбагрить. Ладно, напишешь отказную в роддоме и гуляй дальше. Через две недели на плановый осмотр, свободна. Следующая! — рявкнула врач, как только я поднялась со стула.

Больше я к ней не пошла. И от ребёнка, конечно же, не отказалась, хотя, честно признаться, были такие мысли. Но как только взяла свою малютку на руки, поняла: не отдам её никому и никогда. Ни за что не отдам. В огонь войду, с обрыва прыгну, от голода свалюсь, но дочку никому не отдам.

А потом мою малышку забрали в бокс и не давали мне целые сутки. Лишь покормить заносили и снова забирали. Чувствуя, что что-то не так, я кричала и умоляла медсестёр объяснить мне, что происходит, но они лишь скорбно поджимали губы и вздыхали. А потом на мои вопли пришёл врач и объявил, что доченька больна. От постоянного недоедания и плохого сна во время беременности я произвела на свет ребёнка со слабым иммунитетом. Любая, даже самая никчёмная инфекция могла стоить моей крохе жизни. Один чих медсестры или простая случайность… и моей малышки могло не стать.

— Что я должна сделать? — тихо прошептала дрожащими губами. Я не позволяла себе расплакаться, словно маленькая девчонка. Моё детство закончилось, и я понимала, что кроме меня моей малышке никто не поможет.

Врач тяжело вздохнул и, сделав знак выйти сопровождавшей его медсестре, присел на край моей кушетки.

— Пойми, девочка, твоя дочь погибает. Слезами тут не поможешь. Потребуется длительное лечение. Возможно даже, оно растянется на годы. Если, конечно, не потеряем её сейчас… И лечение не из дешёвых. Страховки у тебя нет, да она всё и не покроет. Мы, конечно, собьём с государства какие-то гроши, но этого слишком мало. Нужно много денег. Отец ребёнка может обеспечить вам лечение?

Я закрыла глаза, чувствуя себя так, словно кожу жжёт открытым пламенем. Моя девочка, моя малышка…

— У неё нет отца. Только я. Скажите, сколько нужно денег? Я заработаю.

Диагноз, прозвучавший как приговор, подтолкнул к тому, что раньше считала неприемлемым и ни за что не пошла бы на это ради себя или кого-то другого. Но моя маленькая девочка заслуживала жить, заслуживала сделать первые шаги и сказать первое «мама». А я заслуживала это увидеть.

***

Я ненавидела свою работу. Презирала и тех, кто платил мне за неё. Жирные, отвратительные толстосумы с сальными глазками и мажущими даже по нутру взглядами. Меня тошнило и рвало первые пару месяцев, стоило выйти к шесту и начать раздеваться перед ними.

Но они платили деньги. Настоящие деньги. Не обещания, которыми изо дня в день меня кормили государственные органы. Не сочувствующие похлопывания по плечу, которыми врачи пытались меня утешить, а реальная помощь, в которой так нуждалась моя Марианна.

Стиснув зубы и отключив эмоции настолько, насколько это было возможно в моей ситуации, я работала перед похотливыми, потными мордами посетителей клуба, в который мне удалось попасть едва ли не чудом.

Продавать себя я не могла и долго отказывалась. За это платили намного больше, чем за танцы, но этот порог мне было крайне сложно перешагнуть. Это значило бы потерять себя как личность, стереть своё лицо и превратиться в ту, чьё имя мужчины никогда не запоминают.

А потом появился он… Человек, изменивший меня, давший надежду… Я в свои двадцать думала, что это ОН, тот самый, кто возьмёт меня за руку и выведет из кромешного мрака. Поможет подняться с колен и идти дальше. Он был красивым, солидным и обаятельным, притягивающим женские взгляды. Не юнцом, но вполне состоявшимся мужчиной.

Всё оказалось слишком просто…

Свидания на крыше под открытым небом, подарки, лепестки роз… Эротические восточные танцы, которые я начала изучать ради него. Не просто раздевалась и торговала телом, чтобы привлечь внимание, я была его одалиской, его наложницей, пленницей его красивых голубых глаз.

Всё это потеряло всякий смысл и изничтожилось в то утро, когда мы впервые проснулись вместе в одной постели. Он улыбнулся мне, снисходительно похлопал по щеке и сел на кровати, зашуршав одеждой.

— Так, у меня скоро жена с отдыха возвращается, вот возьми. И спасибо. Если что, звякну, — бросил на подушку деньги, а я, ещё не отошедшая от волшебной ночи, уставилась на них с глупой, идиотской улыбкой. По мере того, как до меня доходил смысл его «спасибо», улыбка гасла. В глазах больно и неприятно защипало, и я резко села.

— Что это значит? Зачем деньги?

Он, конечно же, знал о моих проблемах. Да, я рассказала. Но лишь с целью поделиться своей болью с мужчиной, в которого начинала влюбляться, а не чтобы попросить у него помощи. Логичный ответ на вопрос, почему я работаю в стриптиз-клубе, не более.

— За отличную ночь, — улыбнулся он, ласково потрепал за щеку и поднялся, одеваясь. — Такси тебе вызвать?

— Нет, — прошептала, тоже поднимаясь на ноги, и заковыляла по комнате, отыскивая свою разбросанную по полу одежду.

Было больно. Так больно, что в груди всё спёрло и не продохнуть. Я и не пыталась. В тот момент, казалось, я вообще перестала быть человеком. Зачем дышать? Зачем сердцу биться? Зачем вообще что-то чувствовать?

Он, мужчина, которого я ещё вчера считала своим и даже не могла предположить, что для него я всего лишь продажная девчонка. Он ушёл в душ, а я, натянув на себя несвежую, помятую одежду, поковыляла к двери, как побитая собака. Но у выхода остановилась, взглянула на деньги, так и оставшиеся лежать на подушке. Сглотнула, закрыла глаза.

Это всё равно произошло. И он считает меня такой. И не изменит своего решения, даже если я уйду без денег. И он женат… Я была всего лишь развлечением. Игрой, по которой он соскучился за годы унылого брака. У нас нет будущего и быть не может.

А там, дома, меня ждёт моя малышка. Моя кроха, так нуждающаяся в этих деньгах.

Я вернулась и схватила бумажки, зажала их в кулаке, сильно сминая.

Выскочила на улицу, вдыхая утренний резкий воздух, и заорала, пугая ворон, кошек и бездомных, собравшихся у мусорного бака.

А потом вернулась домой, заплатила няне, всю ночь просидевшей у кроватки и, упав на колени рядом, коснулась бледной щечки малышки. Прислонилась лбом к деревянным прутьям и улыбнулась, наблюдая, как дочка просыпается.

— Знаешь что, Мариаш? Наплевать, сколько ещё боли они заставят меня испытать. Я больше никого не пущу в своё сердце. Там только ты, и больше не будет места ни для кого. Я в пепел рассыплюсь, я о скалы разобьюсь, но тебя вытащу. Мы выживем, мы вырастем. И я сделаю всё, чтобы ты не страдала, как страдает твоя мать. Никому не позволю сделать такое с тобой.

На следующий день я взяла дополнительные смены в клубе. Вместе с другими девочками я принимала клиентов в ВИП-комнате, и всё, что происходило там, оставалось за закрытой дверью. Нет, я не смогла полностью абстрагироваться, но научилась отключать эмоции, когда становилось слишком больно и невыносимо.

И нет, эта работа не из лёгких, как может кому-то показаться. Это страшно, губительно для души, а иногда и для тела. Моя подруга, с которой начинали вместе, так и не смогла оправиться после клиента, оказавшегося настоящим чудовищем. Физические травмы залечить удалось, а вот разум… Разум её покинул.

Однажды, долго сидя у её кровати в специализированной клинике, я поняла, что то же самое ждёт и меня, если я не вырвусь из этого мрака. Но пока… Пока не время.

Стараясь учиться на чужих ошибках, я создала для себя перечень негласных правил. Во-первых, я никогда не работала на выезде. Никогда и никуда не ездила с клиентами, даже если знала их не первый день и за это обещали огромные деньги. Безопасность — превыше всего. Я не могла оставить дочь одну в этом жестоком мире, не имела права рисковать собой. Во-вторых, я всегда брала вдвое больше, чем остальные. Иногда это вызывало возмущение и даже скандалы, но я упорно стояла на своём. Таковы мои правила, и окружающим пришлось их принять.

Через полгода я продала комнату в коммуналке и смогла снять удобную квартиру в центре столицы, рядом с лучшей детской клиникой, где занимались моей дочерью. Я начала новую жизнь, и, возможно, она не всем понравится… Но это моя жизнь, и мне её проживать.

ГЛАВА 2

— Ой, Иланка, чё у нас творится! — запричитала Катя, смазывая бёдра маслом — так тело выглядит выгоднее, особенно со сцены. Я бы сказала, приобретает товарный вид…

— И что же? — закончив подводить глаза, я нанесла на губы прозрачный блеск. Я не люблю тонны макияжа, да и посетителям не нравится. Мужчины любят посвежее и понатуральней, кто бы что ни говорил.

— С сегодняшнего дня у нас новый владелец, ты знала? Хотя куда тебе за пелёнками-распашонками… А я вот в курсе всех событий. И знаешь что, нам очень повезло.

Я равнодушно пожала плечами, не вникая в суть её слов. Прежнего владельца я в глаза не видела. Знала только нашего директора, Владимира Марковича — редкого мерзавца, который позволял себе распускать руки и издеваться над девчонками. Тиран, короче говоря. Девочки не жаловались, молча сносили всё, потому что идти было некуда, а работа нужна позарез. Такую жизнь от избытка денег не выбирают. Мне повезло больше других. Он сделал меня своей осведомительницей. Да, мерзко. Но это намного лучше, чем близко подпускать к себе такого урода, а потом неделями залечивать раны. Я себе такого позволить не могла, а потому регулярно докладывала ему, чем грешат бармены или администраторы. Своих не сдавала, но тех, кто обижал девочек или забирал наши чаевые, я сливала Владимиру Марковичу без всяких сожалений.

— И чем же нам повезло? Придёт Мэри Поппинс и всех нас перевоспитает? Вместо откровенных танцев откроем кружок бальных? — иронично вздёрнув бровь, я взглянула в зеркало и поймала на себе укоряющий взгляд Катюхи.

— Вот зря ты так. Между прочим, владельцем «Паутины» стал Саид Хаджиев. Это такооой мужиик! Ммм! Ты его как увидишь, голову потеряешь! — для пущей убедительности Катюха причмокнула губами, а я закатила глаза. Ей для того, чтобы потерять голову, многого не надо. Лишь бы деньги у мужика водились. Катя, собственно, и не скрывала никогда своей любви к баблу.

Нет, я не ставила себя выше других, прекрасно осознавая, что я в той же грязи, что и Катя, и Ника, и Альбина, и Анжела с Юлей. Мы все здесь в одной упряжке, все одним миром мазаны. Но если у девочек было желание после работы ещё заводить новые знакомства да играть в любовь, то меня на это не хватало.

Мне с трудом давался мой «план», и я с нетерпением ждала, когда ад закончится, когда снова смогу чувствовать себя человеком, а не чьей-то вещью, когда смогу вылечить дочь и закончить учёбу, чтобы в будущем найти нормальную работу и забыть всё, как страшный сон. Но до того дня ещё далеко, и я прекрасно это осознавала, не заблуждаясь и не обманываясь.

У меня было всего три постоянных клиента, в то время как девочки обслуживали всех желающих. Я могла довериться только тем, кого уже знала и кто не вызывал приступ тошноты своим запахом или телом.

— Избирательная девка, надо же… — как-то сказал Владимир Маркович.

Смешно, да. Если бы не было так горько.

— Ладно, желаю тебе удачи в поимке нового владельца. Я в випку.

— А что его ловить? Он уже здесь. Они с помощником сидят в кабинете Марковича, пьют. Я пойду, отнесу им кофейку, — Катюха подмигнула мне, прикусив губу. — Если что, забегай, отдам тебе помощничка. Он такой… мрачноватый, но тоже небедный.

Хохотнув, искренне пожелала Катюхе удачи, надела накидку, которую уже через пять минут сниму в ВИП-кабине и брошу к ногам клиента.

С минуту постояла перед зеркалом, уперевшись сжатыми кулаками в трюмо. Это ежедневный ритуал. Его я прохожу, чтобы выкинуть из головы всё, что будет мешать мне работать. И каждый раз, делая это, пробегаю по всем кругам ада. Потому что выбрасывать из мыслей приходится всё то, что даёт мне свет, счастье, желание идти дальше.

Мою малышку, встречающую меня по утрам с радостными воплями, её заразительный, задорный смех, её глазки цвета моря. Наши мечты и грёзы, наши прогулки и походы в кино. Это ненадолго. Только до тех пор, пока не выйду из «Паутины» опустошённая и ледяная. Потом я сниму эту маску и вернусь к своей крохе. А до того момента должно быть так…

Нужно очистить голову от мыслей, любви, переживаний и забот. Потому что та Илана, мама Марианны, не может быть такой, как я здесь. Она примерная мамочка, любящая, заботливая. Она не я.

Крепко зажмуриваюсь, резко открываю глаза. Она не я, и я не она.

Клиент уже в комнате, ожидает. Я облегчённо выдыхаю, когда вижу его. Он единственный, кто относится ко мне с уважением и лаской. Единственный, кто не вызывает желания немедленно сбежать после окончания сеанса.

— Добрый вечер, — беру пульт, убираю яркость, и в комнате воцаряется интимный полумрак. Прохожу к шесту и под плавную, тихую музыку начинаю неторопливые движения.

Сегодня я нимфа. Невесомая, немного застенчивая и в то же время манящая. Альберту нравится. Ему вообще всё нравится. Наверное, я в его вкусе, потому что других девочек он не приглашает.

— Иди ко мне, — голос мужчины слегка сел к концу моего танца.

Отпускаю пилон и шагаю вниз, к его креслу. Опускаюсь перед ним, а Альберт берёт меня за подбородок, приподнимает лицо кверху.

— Ну что, Жемчужина, ты подумала?

Ах, да… Его предложение. На самом деле я приняла решение сразу же, неделю назад. Но, не желая обижать хорошего человека, обещала подумать.

— Я не могу… Простите, Альберт…

— Тшшш, — он прикладывает палец к моим губам. — Не надо этого официоза, сколько раз тебя просил? Ты лучше скажи мне, хорошо подумала? Может, тебе нужно ещё время?

Мужчина красивый. Не молодой, но возраст ему даже идёт. Солидный, щедрый, добрый. Но я не хочу и не могу никого впускать в свою жизнь. От мужчин лишь боль и неприятности, а мне они не нужны. Достаточно.

— Я подумала. Нет.

Он вздыхает, явно недоволен, но не давит. Тянет меня за руки вверх, усаживая рядом с собой.

— Ты не боишься работать в этом гадюшнике, но боишься стать моей единственной женщиной на содержании? Могу узнать почему?

— Дело во мне. Просто… Мне не нужны отношения. Это просто работа, не более.

Он понимающе кивает, кладёт руку мне на затылок и уверенно притягивает к себе, накрывая своими губами мои.

— Закрыли тему. Но знай, моё предложение в силе.

Он целует меня, и я закрываю глаза, отдаваясь моменту, отключая разум и оставляя лишь чувства. Альберт — единственный, с кем я могу так расслабиться. С ним я забываю, в каком месте нахожусь.

Он поднимает меня на руки и несет к дивану. Опускает на мягкий плед, нависает сверху и снова целует. Обычно я не позволяю целовать себя в губы — это слишком интимно. Этими же губами та, другая Илана, целует свою дочь. У меня много негласных правил и запретов, и многие уходили от меня недовольными из-за моей принципиальности. Благо я работаю не по принуждению и могу сама решать, что допустимо, а что нет. Но с Альбертом всё иначе. Он заставляет меня забывать, кто я и чем занимаюсь. Это подкупает и позволяет раскрыться.

Пока я готовлюсь, Альберт просто смотрит на меня. Не торопит, как делают другие, которые вечно опасаются опоздать на ужин к жене. Смешно, правда? Они боятся опоздать на ужин, но не стесняются проводить время здесь, а потом этим же ртом целовать своих близких.

Альберт другой. Я о нем почти ничего не знаю, но чувствую это. А может, мне просто необходимо в это верить.

Я задыхаюсь от нахлынувших ощущений, когда он оказывается совсем близко, заполняя собой всё мое пространство. Альберт не груб, хотя и нежностей не любит. Он был сильно возбужден и брал свое уверенно, глубоко, а я, выгибаясь, позволяла ему всё.

Альберт уходит уже под утро. На все его попытки увезти меня из клуба я отвечаю отказом. Каким бы хорошим он ни казался, я свои правила не нарушаю. Почти никогда.

— Говорят, ты никого не целуешь. Это правда? — пока он застегивает запонки, я лежу на диване, чувствуя приятную усталость.

— Говорят? — приподнимаю брови. — И кто же это обо мне говорит?

— Неважно. Это правда?

Он узнавал обо мне? Это немного настораживает…

— Правда.

— Но со мной ты ведешь себя иначе.

— С вами — да, — я никак не могу избавиться от привычки обращаться к нему на «вы». После такой ночи это кажется странным, но Альберт внушает какое-то подсознательное уважение.

— Почему?

Я лишь пожимаю плечами.

— Вы мой любимый клиент, — улыбаюсь, перебарывая смущение.

— Чушь, — обрывает меня незамедлительно. — Почему?

— С вами мне… Не так, как с другими.

Он заканчивает со своей одеждой, подходит к дивану, и рядом ложится увесистая пачка денег. Я округляю глаза, поднимаю голову.

— Как-то много…

— Купи дочке что-нибудь, — произносит, глядя на меня сверху вниз и, тронув пятернёй за лицо, чуть сжимает щеки. — Увидимся через неделю, — большой палец надавливает на мои губы. — Моё предложение всё так же в силе. Когда бы ты не надумала.

Я ошалело смотрю ему вслед, а когда дверь за широкоплечим мужчиной закрывается, опускаю взгляд на деньги. Я в месяц столько зарабатываю… И откуда он узнал о дочке? Получается, наводил обо мне справки не только в клубе?

Это плохо. Это не по правилам. Я никогда не мешаю личное с работой. Эти два мира вообще не должны соприкасаться. Никогда. Они настолько полярные, что у меня кровь в жилах закипает от подобной мысли.

— Ну, что ты тут, Жемчужинка? — в дверях неожиданно появляется Катя, широко улыбаясь, ныряет в комнату. — Ох-ох-ох! Да тут знатная жара была! — поддевает носком босоножка моё белье, а я, потеряв ощущение уюта и спокойствия, хмурюсь и кутаюсь в плед. — А Банкир-то твой весь такой довольный умчался. Ух… тачку его видела? Сколько ж там бабла? Миллионер, по-любому.

— Кать, выйди, пожалуйста.

— Чего это? — она непонимающе разводит руки в стороны.

— Просто выйди, — голос на последних звуках начинает дрожать, и Катька вздыхает, спеша ко мне.

— Всё понятно. Опять отходняк начался, — притягивает меня к себе силой и крепко обнимает, пока я, уткнувшись в её плечо, реву белугой. — Ну всё-всё, девочка. Не надо. Ну что ты? Я тебе сколько раз говорила? Не парься, не думай. Это всего лишь работа. И работа, между прочим, неплохая, ясно? Вон сколько девок увозят в Эмираты в рабство, а сколько на трассе стоит? И сколько их находят по канавам да мусоркам? А у нас тут тихо, спокойно. Ну? — она взяла меня ладонями за лицо, встряхнула. — Чего разнылась, Илан? Обидел он тебя, что ли? — а потом опустила глаза вниз, на деньги, и открыла рот. — Ничего себе… Это чё? — взяла в руку пачку ровных новых купюр и взгляд на меня подняла. — Это же что он с тобой делал за такие-то деньжищи?