Дело о саламандре

Пролог

Лондонская ночь обняла Уоппинг густым, влажным туманом, забирающимся под одежду, приглушающим звуки шагов и стирающим очертания портовых кранов в доках. Фонари на причалах горели тускло, как свечи в склепе, и казалось, что весь остальной город решил отвернуться от этого места, оставив его на съедение сырости и тишине.

На заброшенном складе номер семнадцать в этот час было обманчиво тихо.

Внутри, за грязными окнами, забранными ржавой решёткой, горел единственный керосиновый фонарь. Он отбрасывал пляшущие тени на стены, заваленные пустыми ящиками с надписями "Собственность Короны" и "Не кантовать". Посередине помещения, на расчищенном от грузов пятачке, стояли двое.

Первым был гном, известный в определённых кругах под кличкой Наковальня. Он был коренаст, одет в потёртое, но когда–то дорогое пальто, из–под которого виднелась клетчатая рубаха. Его борода, заплетённая в две короткие косы, нервно подрагивала. Гном то и дело вытирал ладони о полы пальто и косился на дверь.

Рядом с ним переминался с ноги на ногу человек в кепке по кличке Джимми–Свисток, мелкий перекупщик и осведомитель, получивший своё прозвище за привычку насвистывать сквозь зубы во время самых напряжённых моментов сделок. Сейчас, впрочем, он молчал.

– Хватит елозить, – проворчал Наковальня, не глядя на напарника. – Клиент вот–вот прибудет.

– А я что? Я ничего, – отозвался Джимми и всё–таки издал короткую нервную трель. – Просто не нравится мне это место. Склад уж год как пустой, а пахнет так, будто здесь вчера кошек жгли.

– Это сера, балда, – гном покосился на стоящий у его ног опломбированный ящик. – Техническая сера для консервации кристаллов. Просто не вдыхай слишком глубоко, и всё будет путём.

Ящик был небольшим, но явно тяжёлым. Обшитый свинцовыми полосами и с восковой печатью, на которой виднелся незнакомый герб – три перекрещённых копья на фоне разорванного круга. Внутри, за толстыми стенками, покоилось то, что гномы Подгорного Царства называли "слезами бездны" – редкие и дьявольски опасные кристаллы, излучающие тёмную магию. Три штуки высшей концентрации, мощи которых хватит, чтобы прожечь дыру в ткани реальности или, скажем, свести с ума половину квартала.

Наковальня знал, что везёт смерть. Но золото, предложенное за доставку, перевешивало любые моральные соображения – тем более что моральные соображения гнома никогда не отличались особой тяжестью.

Дверь склада скрипнула.

Вошедший был высок, сухопар и закутан в безупречно скроенное пальто из тёмно–серого сукна – такие носят банкиры из Сити или адвокаты с Кэри–стрит. Лицо его оставалось в тени широких полей дорогой фетровой шляпы. В правой руке он держал чёрный саквояж. Поставив его на пыльный пол, посредник извлёк из кармана изящный монокль и, не говоря ни слова, приложил его к глазу, разглядывая ящик.

– Концентрация? – спросил он сухим, бесцветным голосом.

– Девяносто шесть и четыре десятых, – быстро ответил Наковальня, облизнув губы. – Чище не бывает. В Подгорном для таких вещей сундуки сейчас только по спецзаказу делают, и то если знать, к кому идти.

– Я знаю, к кому идти, – отрезал посредник, и в его тоне прозвучало лёгкое пренебрежение, будто он разговаривал не с живым существом, а с досадной помехой. – Именно поэтому я здесь, а не беседую с вашими конкурентами, которые, насколько мне известно, уже неделю кормят рыб в Темзе.

Джимми–Свисток нервно сглотнул и засвистел что–то похожее на похоронный марш.

– Печать цела? – продолжал посредник, не обращая на него внимания.

– Сами видите.

Человек в сером пальто наклонился, провёл пальцем по восковой пломбе и удовлетворённо хмыкнул. Затем он открыл саквояж. Внутри, в специальных углублениях, обитых тёмным бархатом, тускло блеснули ровные, тяжёлые бруски золотых слитков с клеймом Лондонского монетного двора. Десять слитков ценой по двести фунтов каждый, если считать по курсу Банка Англии, но на чёрном рынке, особенно при сделках такого рода, реальная цена была втрое выше.

Наковальня невольно облизнулся. Его гномье чутьё, острое на металл, уже оценило пробу, вес и чистоту. Слитки были настоящими, без магической подделки, без иллюзий. Они пахли старыми сейфами и властью – запах, который гномы узнают с закрытыми глазами.

– Забирайте, – посредник подтолкнул саквояж носком ботинка. – И чтобы к рассвету вас не было ни в Лондоне, ни в Альбионе. Провалитесь в Туманные пустоши, в Подгорное Царство, да хоть к гоблинам в преисподнюю. Но если вас найдут мои... работодатели, второй встречи не будет.

– Мы люди маленькие, – засуетился Джимми, подхватывая саквояж. – Мы уже исчезли. Нас тут и не было.

– Вот именно, – кивнул посредник. – Вас и не было.

Он повернулся к ящику, и в этот момент что–то изменилось.

Воздух в помещении вдруг сгустился, стал плотным и сладким, как перестоявший сироп. От стен потянуло резким запахом грозы и корицы, заставляющим волоски на руках вставать дыбом. Керосиновая лампа мигнула, и пламя в ней опало, словно склоняясь перед кем–то невидимым.

А затем сквозь щели в обшивке стен начали просачиваться огоньки.

Сначала их было два или три – крошечных, золотистых, парящих в воздухе, как пыльца на летнем лугу. Затем к ним присоединились ещё и ещё. Они кружили, перемигивались, выстраивались в причудливые узоры, и в их движении было что–то осмысленное, даже разумное, словно невидимый художник рисовал в воздухе светящиеся спирали.

– Что это?.. – прошептал Джимми–Свисток, роняя саквояж.

Золото глухо звякнуло о бетонный пол и Наковальня попятился. Его гномье чутьё, острое на опасность, вопило об одном – беги! Но ноги вдруг стали ватными, непослушными, будто приросли к полу.

Посредник в сером пальто стоял неподвижно, однако лицо его, до сих пор скрытое тенью, вдруг показалось на свет. Оно было бледное, с тонкими, плотно сжатыми губами, а в его глазах плескался ужас, смешанный с пониманием происхдящего.

– Это не наш груз, – просипел Наковальня, пятясь к двери. – Мы такого не заказывали. Мы только кристаллы...

– Поздно, – произнёс голос из темноты.

Он был тихим и свистящим, как ветер в каминной трубе, как шорох осенних листьев, как дыхание человека, привыкшего говорить шёпотом, чтобы его слышали только те, кому предназначены слова.

Из самой густой тени в углу склада , куда не доставал свет фонаря, где, казалось, вообще не могло ничего прятаться, вышел высокий силуэт. Длинный плащ с капюшоном скрадывал очертания фигуры, делая её похожей на сгусток мрака, случайно обретший форму. Лица не было видно. Только глаза – два тлеющих уголька, горящих ровным, немигающим светом.

– Вы тревожите то, что должно спать, – произнёс силуэт, и каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду. – Скажи имя заказчика. И знай – я не буду спрашивать дважды.

Наковальня замотал головой. Страх боролся в нём с профессиональной гордостью. Гномы Подгорного Царства не сдают клиентов – таков закон, за нарушение которого полагается нечто худшее, чем смерть.

– Слушай, приятель, – начал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, – мы просто курьеры. Нам платят, мы везём. Кто платит – не наше дело. Такие правила.

– Правила, – эхом отозвался человек в плаще, и в его голосе послышалась насмешка. – Вы, гномы, вечно прячетесь за правила. За параграфы, за договоры, за регламенты. Но Старые договоры вы нарушили уже тогда, когда согласились везти этот груз.

Он повернул голову. Взгляд тлеющих глаз упёрся в посредника. Тот замер, как кролик перед удавом. Лицо его, ещё минуту назад надменное, стало пепельно–серым.

– А вы, – произнёс силуэт, и одно это слово прозвучало как приговор. – Вы – другое дело. Вы не прячетесь за правила. Вы служите своему хозяину осознанно и верно. И вы осознаете последствия того, когда везёте слёзы бездны в город, стоящий на перекрёстке миров.

Посредник открыл рот, но не издал ни звука. Его рука непроизвольно дёрнулась к внутреннему карману пальто – возможно, там лежало оружие, а возможно, какой–то артефакт. Человек в плаще заметил это движение и тихо, даже несколько печально вздохнул. Он поднял руку в перчатке, и его пальцы сложились в замысловатый жест, словно он кого–то благословлял и призывал одновременно.

Светлячки, кружившие под потолком, внезапно устремились к центру склада. Они сливались, сплетались, набирали яркость и плотность, и через мгновение над ящиком с кристаллами возникло существо.

Саламандра.

Она была прекрасна и ужасна одновременно. Переливающееся золотом и алым тело напоминало оживший витраж – полупрозрачное, пронизанное внутренним светом, с длинным хвостом, рассыпающим искры. Длиной она была около четырёх футов, но в её движениях не было тяжести – только неземная грация, текучесть и некая невесомость. Она парила в воздухе, и жар, исходящий от неё, заставил керосиновую лампу погаснуть окончательно.

Теперь склад освещался только её сиянием.

Наковальня вжался в стену. Джимми–Свисток, сидевший на полу, тихо заскулил. Посредник попятился, выставив перед собой руки, словно это могло защитить его от элементаля.

Саламандра не атаковала. Она склонила голову, разглядывая ящик, и вдруг одним стремительным, как бросок змеи, движением нырнула в него. Вернее, сквозь него. Кристаллы внутри вспыхнули ослепительным светом, загудели, завибрировали, а затем начали плавиться. По складу поплыл запах горелого камня и озона. Саламандра пила. Пила саму суть тёмной магии, заключённую в кристаллах, и с каждым глотком её тело становилось ярче, насыщеннее, горячее.

Это длилось не больше минуты. Когда она поднялась, в ящике осталась только горстка оплавленного, спекшегося шлака на дне.

– Невозможно, – выдохнул посредник. – Они были стабилизированы...

– Для вас так и было, но для неё – это всего лишь пища, – ответил человек в плаще. – А теперь вы ответите за сделку. Но ее передо мной, а перед законом, который вы нарушили.

Он снова сделал жест.

Саламандра качнулась в воздухе, развернулась и метнулась к посреднику. Тот вскрикнул, попытался бежать, но ноги его не слушались. Элементаль обвился вокруг его правой руки не касаясь плоти, но обжигая и пронзая огнем глубже поверхности кожи. Посредник закричал.

Это был не ожог. По крайней мере, не обычный ожог. Кожа на предплечье засветилась. По ней расползалась замысловатая вязь, похожая на древние руны или на кельтский узор, только живой, пульсирующий, горящий изнутри золотом. Боль была невыносимой и в то же время странной, почти отстранённой, словно она принадлежала не телу, а чему–то более глубокому – памяти, душе, самой сути человека.

– Это метка, – произнёс человек в плаще, и его тихий голос перекрыл крик. – Она не убьёт тебя, но отныне ты отмечен. Те, кому ты служишь, увидят её и поймут, что нарушение Старых договоров не остаётся без ответа.

Саламандра разжала объятия. Посредник рухнул на колени, баюкая руку. Узор на коже продолжал светиться, но уже слабее, затухая, как угли в остывающем камине.

– Передай своему хозяину, наверняка, это лорд Хаоса, – продолжал силуэт, отступая обратно в тень, из которой вышел, – что нейтралитет Авалона – не слабость. Что Старые договоры ещё в силе. Что мы ищем своё и обязательно найдём. А когда найдём... – он сделал паузу, и в этой паузе было больше угрозы, чем в любых словах, – ...ему не поздоровится.

Он взмахнул полой плаща, и воздух вокруг него сгустился, закрутился воронкой. Саламандра метнулась к нему, и оба они – человек и элементаль – исчезли в кольце огня, которое вспыхнуло и тут же погасло.

Наковальня, всё ещё стоя у стены, судорожно вздохнул и, не говоря ни слова, бросился к двери. Топот его тяжёлых ботинок простучал по бетону и стих в тумане.

Посредник поднялся. Лицо его было искажено болью и страхом, но в глазах уже загоралась холодная решимость. Он прижал к груди отмеченную руку и пошёл к выходу, шатаясь, как пьяный. Вскоре дверь хлопнула за ним.

Джимми–Свисток остался один.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и мелко дрожал. Перед его глазами всё ещё плясали золотые спирали, а в ушах стоял крик посредника. Джимми был мелким человеком во всех смыслах – мелким мошенником, мелким перекупщиком, мелкой душонкой. Но даже у мелких людей иногда просыпается инстинкт самосохранения.

Он знал то, чего не знал посредник. Где–то в Лондоне, в подвалах под старым пакгаузом в Уоппинге, хранилась вторая партия из двенадцать кристаллов, готовых к отправке. И если то, что он только что видел, лишь начало чьей–то большой и страшной игры, то город такого может не пережить.

Джимми поднялся. Ноги держали плохо, но он заставил себя идти. У дальней стены склада, там, где когда–то висел телефонный аппарат, до сих пор торчал из стены обрывок провода и ржавая коробка распределителя. Но телефон, к счастью, был цел, каким–то чудом сохранившись в этом забытом богом месте.

Он подошёл к аппарату. Рука дрожала так, что он трижды промахивался мимо диска. Наконец, набрав номер, он прижал трубку к уху.

– Скотланд–Ярд, – раздался в трубке сонный голос дежурного. – Слушаю.

– Соедините меня... – голос Джимми сорвался, и он прокашлялся. – Соедините с Отделом. Ну, этим... аномальным.

– С Отделом Аномальных и Сверхъестественных Происшествий? – уточнил дежурный без особого удивления. – Соединяю.

В трубке что–то щёлкнуло, загудело. Джимми прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Он понятия не имел, что скажет и поверят ли ему. Но одно он знал точно – если не позвонить сейчас, потом может быть поздно.

Гудки сменились спокойным мужским, каким–то даже подчёркнуто обыденным, голосом:

– Понд слушает.

Глава 1. Новое дело

Капля срывалась с ржавой трубы под потолком каждые семь секунд. Артур Понд знал это совершенно точно, потому что однажды, в особенно дождливый вторник, засёк время по карманным часам. Ровно семь секунд – не шесть с половиной и не восемь с четвертью. Ритм был достойным самого совершенного метронома. Капля падала в стеклянную мензурку, которую Артур предусмотрительно подставил ещё в первый месяц работы Отдела, и звук получался глухим, умиротворяющим – не "кап", а "тук", словно где–то недалеко билось сердце старого дома.

Однако перемены всё же были. К традиционным запахам чая и бумаг прибавился запах машинного масла. Этот слегка навязчивый запах просачивался из–за неплотно прикрытой двери, ведущей в соседнее помещение – бывшую кладовку, которую леди Элайза Кембридж своей властью и влиянием отвоевала у хозяйственного отдела Скотланд–Ярда. Теперь там размещалась мастерская Брока и Эвилин. Сейчас оттуда доносился мерный скрежет и тягостная мелодия. Видимо гном что–то пилил, насвистывая под нос мелодию, отдалённо напоминавшую медленный марш уставших рудокопов.

Артур Понд стоял у небольшого чайника на плитке, который так и не поменял на электрический, не собираясь делать ни единственной уступки прогрессу в деле заваривания чая. Чайник закипал, и пар свивался в белёсые кольца под низким потолком. На столе, покрытом клеёнкой в мелкую клетку, уже выстроились в идеальный ряд шесть печений "МакВити". Артур всегда проверял дату выпечки. Сегодняшняя партия была безупречна! Все шесть образцов кулинарного искусства были как на подбор ровные, золотистые и без единой трещины или скола. Одно из них, как обычно, имело едва заметную форму дракона – прихоть кондитерского пресса, которую Артур с некоторых пор перестал считать случайностью.

Он заварил чай. "Эрл Грей" и лимон – одна долька, без цедры и без косточек. Молоко отсутствовало по принципиальным соображениям, так как Артур считал его переменной величиной, способной испортить любой эксперимент. Чай же всегда был константой. Чай был якорем. Чай был тем, что отделяло цивилизацию от хаоса.

На подоконнике, под узким окном, выходящим на уровень тротуара, спал непременный и все ещё полупрозрачный Сэр Пушистик. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь запылённое стекло, проходил сквозь него, почти не задерживаясь, отчего кот казался наброском, сделанным неуверенной рукой начинающего художника. Он появился в Отделе вскоре после дела о Фантомном маршруте и с тех пор вёл существование, полное философской отрешённости. Артур подозревал, что кот каким–то образом связан с Фицвильямом, как и большинство вещей, не поддающихся рациональному объяснению. Впрочем, кот не мяукал, не требовал еды и не нарушал порядка, а потому был зачислен в категорию "допустимых аномалий". В первые дни, его полупрозрачность имела четкие свойства - спереди он был вполне нормальный осязаемый кот, но от середины тела до хвоста, кот словно постепенно исчезал из этой реальности. После некоторых манипуляций Фицвильяма, который вознамерился было привести кота обратно в полностью нормальное состояние, исчезла даже существовавшая половина нормальности. Сэр Пушистик теперь мог становиться полупрозрачным в любое время, в любом месте, причем полностью или в тех частях, которые, видимо, выбирал сам.

Артур достал из внутреннего кармана плаща блокнот в кожаном переплёте, раскрыл его на чистой странице и записал аккуратным, почти чертёжным почерком:

"Понедельник. 08:47. Чай заварен. Печенье в порядке. Труба капает с периодичностью семь секунд. Кот спит. В мастерской Брок пилит металл – цель неизвестна. Был ночной звонок – ожидается повторный".

Он перечитал написанное, кивнул сам себе и спрятал блокнот. Блокнот был его продолжением, его внешней памятью, его оружием против энтропии. За два месяца существования Отдела Аномальных и Сверхъестественных Происшествий блокнот распух от записей, вкладок и пометок на полях. Дело о Фантомном маршруте, Дело о Ведьмином устье, а теперь, судя по ночному звонку, назревало третье.

Первый звонок раздался в три часа пополуночи. Артур, привыкший к бессоннице ещё со времён службы в Скотланд–Ярде, снял трубку после второго гудка. Голос в трубке был высоким, срывающимся и слегка заикающимся, как говорят люди, которые только что увидели нечто, не предназначенное для человеческих глаз. Звонивший назвался Джимми–Свистком и, захлёбываясь словами, выпалил, что в доках Уоппинга, на складе номер семнадцать, только что произошло нечто невообразимое. "Живой огонь, сэр! Огромная светящаяся тварь! И человек, который ею командовал! Они кристаллы уничтожили, а посредника... его пометили, сэр! Точно так же, как скот клеймят!" Артур попытался задать уточняющие вопросы, но на том конце провода послышался какой–то грохот, и Джимми–Свисток бросил трубку, успев лишь повторить: "Уоппинг. Я здесь до утра просижу, сэр, не могу я сейчас никуда идти, того и гляди вернутся!"

Ехать немедленно не имело смысла. Во–первых, адрес был известен лишь приблизительно – Уоппингские доки тянутся на мили, и найти ночью среди десятков складов один–единственный, не зная номера и без проводника, было задачей для целого отряда полиции, а не для одного человека. Во–вторых, Джимми–Свисток явно был в состоянии, близком к истерике, и его показания требовали трезвого подтверждения. В–третьих, Артур умел ждать – это был один из его главных профессиональных навыков. Он дождался утра, и утро, как он и предполагал, принесло повторный звонок.

На этот раз Джимми говорил куда как спокойнее. Он извинился за ночную панику и сообщил, что просидел на складе до рассвета, боясь высунуть нос наружу, но "те, в плаще и с ящерицей", не вернулись. Посредник сбежал сразу. Наковальня, гном–контрабандист, сбежал вслед за ним. А сам Джимми остался и теперь хотел дать официальные показания в обмен на защиту.

Артур пообещал приехать в течение часа и положил трубку.

Теперь, с чашкой чая в руке, он обдумывал полученную информацию. "Живой огонь". "Светящаяся тварь". "Человек в плаще". За два месяца работы в Отделе он научился не отметать самые нелепые показания, а классифицировать их по степени магической вероятности. Живой огонь мог быть чем угодно: неконтролируемым заклинанием, элементалем, вырвавшимся из чьей–то лаборатории, или, что хуже всего, чьим–то оружием. А упоминание кристаллов – явно не обычного контрабандного товара – наводило на мысль о Нижнем Мире. После дела о Ведьмином устье Артур знал, что всё, связанное с Нижним Миром, – это очень серьёзно.

Скрежет в мастерской прекратился. Дверь распахнулась, и в помещение отдела ввалился Брок.

Гном был в своём неизменном рабочем фартуке поверх клетчатой рубахи. Борода, заплетённая в две косицы с медными кольцами, подрагивала от возмущения. В правой руке он держал гаечный ключ необычной конструкции – с тремя головками, вращающимися независимо друг от друга.

– Доброе утро, Понд, – пробасил он вместо приветствия. – Ты только посмотри на это. Нет, ты только посмотри!

Он сунул ключ Артуру под нос. Три головки ключа медленно вращались, издавая тихое жужжание.

– Самособирающийся гаечный ключ, – с гордостью объявил Брок. – Модель три. Предыдущие две взорвались, а этот пока нет. Эвилин говорит, что я нарушаю законы физики, а я говорю, что законы физики не рассчитаны на гномов.

В дверях мастерской появилась Эвилин Роуз. Она была в своём обычном практичном костюме – юбка–карандаш тёмно–синего цвета, белая блузка, пиджак с карманами для инструментов. Волосы, как и обычно, стянуты в тугой пучок. Очки в тонкой оправе сидели на носу с той безупречной точностью, с какой вообще всё сидело на Эвилин. Она держала в руках планшет с закреплённым на нём сканером магических сигнатур – прибором, напоминавшим помесь радиоприёмника и компаса.

– Доброе утро, инспектор, – сказала она, кивая Артуру. – Брок преувеличивает. Предыдущие модели не взорвались, а саморазобрались на составные части. Разница существенная.

– Взрыв – это тоже саморазборка, – парировал Брок. – Просто очень быстрая.

Артур сделал глоток чая. Дискуссии Брока и Эвилин о природе технического прогресса были ежеутренним ритуалом, столь же неизменным, как капанье трубы и он никогда в неё не вмешивался.

– Доброе утро, – произнёс он, когда пауза между репликами оппонентов стала наконец достаточно длинной. – Ночью поступил звонок. А десять минут назад я принял повторный на ту же тему от той же личности. Склад в Уоппинге. Возможный контакт с элементалем огня. Выезжаем через двадцать минут.

Эвилин мгновенно подобралась. Её пальцы забегали по планшету, настраивая сканер.

– Элементаль? – переспросила она. – Вы уверены?

– Звонивший употребил выражение "живой огонь" и "светящаяся тварь". Сочтём это рабочей гипотезой. Свидетель провёл на складе всю ночь и готов дать показания. Эвилин, возьмите с собой портативную рацию – возможно, придётся разделиться. Брок, захватите инструменты для вскрытия дверей и замков. Фицвильям... – он осёкся, оглядев подвал. – Кстати, где Фицвильям?

Брок присвистнул и даже ключ в его руке перестал вращаться.

– Огненный элементаль в Лондоне? В середине ноября? Это всё равно что найти айсберг в Сахаре. Кому понадобилось тащить такую тварь в город?

– Вот это и предстоит выяснить, – ответил Артур.

Дверь подвала с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Полупрозрачный кот на подоконнике приоткрыл один глаз и снова закрыл – жест, выражавший безграничное презрение к законам мироздания и людской суете.

В проёме стоял Фицвильям Кембридж.

Сегодня он превзошёл самого себя. Он был в настолько ярком лимонно–жёлтом сюртуке, что, казалось, тот осветил подвал лучше электрической лампочки. Под сюртуком виднелась рубашка в бледно–голубую полоску и галстук–бабочка, завязанный под углом, который противоречил всем мыслимым канонам симметрии. Брюки были чуть коротковаты и слегка приоткрывали щиколотки. На ногах красовались белые кеды – один с синим шнурком, другой с красным.

– Доброе утро! – провозгласил он, влетая в комнату и едва не снеся стопку папок на углу стола. – Прекрасный день! Я проснулся в шесть утра с гениальной идеей и немедленно её забыл, но это неважно, потому что по дороге сюда меня посетила другая, ещё более гениальная, которая...

Он осёкся, заметив выражение лица Артура. Потом перевёл взгляд на Брока, который демонстративно закатил глаза, потом на Эвилин, которая поправила очки с видом человека, подсчитывающего в уме убытки.

– Что? – спросил Фицвильям. – Что–то случилось?

– Для начала, мистер Кембридж, – произнёс Артур ровным голосом, – у вас шнурки разного цвета. Это стратегический выбор или следствие утренней спешки?

Фицвильям опустил взгляд на свои кеды. На его лице отразилась напряжённая работа мысли.

– Тактический, – уверенно заявил он. – Красный и синий – цвета магического спектра. Я провожу эксперимент по влиянию хроматического диссонанса на скорость перемещения.

– И как результаты?

– Пока что я дважды споткнулся на лестнице, но это является частью исследования!