Дело о Ведьмином устье

Пролог. Сделка в мутной воде

Морская вода в этом месте была невероятно тёмной и столь же невероятно древней. Настолько древней, что, казалось, помнила времена, когда сама суша ещё не решила окончательно, хочет ли она вообще становиться твёрдой, и колебалась где-то на границе между паром и взвесью. Глубоководный каньон к северу от Гебридских островов носил название, которое на языке мерроу звучало как скрежет якорной цепи по базальту, а на человеческий переводилось приблизительно как "Место, Где Даже Угри Предпочитают Претворяться, Что Они Водоросли".

Дно каньона сплошь усеивали останки кораблей, погибших здесь за последние несколько столетий. Среди них выделялся остов старинного галеона. Его шпангоуты торчали из ила, словно кости скелета гигантского кита, а в пробоинах бортов обосновались колонии бледных, никогда не видевших солнца анемонов. Они тускло мерцали в вечной тьме, создавая призрачную иллюзию, будто корабль всё ещё освещён фонарями. Над галеоном, лениво покачиваясь в холодном течении, висели обрывки старых, гнилых рыбацких сетей, опутанных водорослями, которые шевелились даже тогда, когда вода была совершенно неподвижна.

Вокруг этого живописного, в своём роде, места не плавала ни одна рыба. Даже вездесущие морские звёзды, обычно равнодушные ко всему, кроме собственного медленного, но неумолимого перемещения из пункта А в пункт Б, обходили каньон стороной. Здесь разило неправильностью и веяло холодом, который не имел ничего родственного с температурой воды. Несло духом, как в старом подвале, в котором когда-то произошло нечто очень, очень дурное, а потом его заперли и сделали вид, что ничего не случилось.

Именно здесь, в этом подводном некрополе, и происходила встреча, которая, окажись на ней случайный свидетель, показалась бы ему сценой из кошмара, придуманного особо циничным декоратором-минималистом.

Три фигуры парили над илом в нескольких ярдах от носа галеона. Они не стояли, не лежали, а именно парили, словно гравитация была для них не более чем досадным недоразумением, на которое они предпочитали не обращать внимания. Их формы были сотканы из столь густых теней, что вода вокруг них, казалось, преломлялась под каким-то неестественным углом, создавая ощущение, будто смотришь сквозь треснувшее стекло. У них не было лиц в привычном понимании этого слова, а лишь сгустки абсолютной черноты там, где должны были находиться головы. И только три пары глаз горели ровным, не мигающим, алым светом. Светом, который не освещал ничего вокруг, а лишь подчёркивал окружающую тьму.

Это были агенты Нижнего Мира. Те, кто обитал в местах, куда не добирался не только свет, но и сама идея света. Их истинные имена невозможно было произнести, не рискуя подавиться собственным языком, поэтому в хрониках Подводного царства они значились просто как "Тени". Что, впрочем, вполне их устраивало — они были абсолютно лишены какого-либо тщеславия.

Агенты ждали. И ждали они уже довольно долго, что начинало их слегка раздражать, хотя внешне это никак не проявлялось, разве что алый свет в их глазах стал чуть более насыщенным, словно угли, в которые подбросили щепотку сухого мха.

Наконец, из-за остова галеона, нервно озираясь и постоянно оглядываясь через плечо, выплыл тот, кого они ждали.

Это был тритон. Звали его Грютт, и он являл собой наглядное доказательство того, что эволюция иногда тоже ошибается, но предпочитает не признавать своих ошибок, а просто тихо наблюдать, что из этого в конце концов выйдет. Грютт был толстоват и его чешуя, некогда, вероятно, благородного серебристо-зелёного оттенка, теперь местами облезла, обнажая бледную, нездорового вида кожу. Его перепончатые руки нервно теребили амулет, висевший на шее. Это была грубая поделка из кости мурены и тусклого лунного камня, купленная по случаю у одного сомнительного вида торговца, который клялся, что амулет "отводит сглаз, порчу, налоговых инспекторов и несварение желудка". Судя по тому, как дёргался левый глаз Грютта, амулет работал не на все сто процентов.

На поясе у тритона висела потёртая кожаная сумка, из которой торчал край какого-то свитка и огрызок тускло светящегося коралла, используемого контрабандистами вместо фонаря.

Грютт приблизился к теням на расстояние, которое казалось ему достаточно почтительным, но при этом оставляло пространство для манёвра в случае, если придётся спешно ретироваться. Он остановился, судорожно сглотнул и попытался изобразить на своём лице выражение спокойной деловой уверенности. Это получилось у него довольно плохо и его лицо более напоминало выражение существа, которое только что проглотило электрического угря и теперь пытается убедить окружающих, что так и было задумано.

— Грютт, — произнёс первый агент.

Его голос совершенно не походил на звук, распространяющийся в воде обычным способом. Скорее, он возникал прямо в голове у тритона. Звук этот был холодный, абсолютно лишённый интонаций, с лёгким присвистом, словно вода закипала в расщелине глубоко под землёй.

— Ты опоздал на четыре прилива. Мы не любим ждать.

Грютт вздрогнул так, что его амулет подпрыгнул и больно стукнул его по подбородку.

— Течения, господа хорошие! Встречные течения! — затараторил он скрипучим, суетливым говором с лёгким акцентом, характерным для обитателей восточных рифов. — И патруль мерроу крутился у восточных рифов, пришлось отсиживаться в пещере с муренами. А они, знаете ли, храпят! Да так храпят, что у меня от этого нервный тик случился!

В подтверждение своих слов он несколько раз быстро моргнул левым глазом. Тик действительно имел место быть, и был он настолько заметным, что даже тени, казалось, на мгновение заинтересовались этим феноменом.

Второй агент, тот, что находился чуть поодаль, издал звук, похожий на шипение пара, вырывающегося из гейзера. Возможно, это был смех, а возможно, выражение презрения. У теней эти понятия были практически неразличимы.

— Ты выбрал неудачное убежище, Грютт, — сказал он. — Мурены — известные сплетницы. Надеюсь, ты не рассказал им ничего лишнего?

— Что вы! Что вы! — Грютт замахал руками, едва не задев свисавшую с галеона сеть. — Я нем как рыба! В самом буквальном смысле! Я с ними вообще не разговаривал! Только попросил подвинуться и дал пару мелких червячков за беспокойство.

Третий агент, самый высокий и, судя по исходившему от него холоду, самый старший, медленно протянул вперёд свою конечность, которая лишь отдалённо напоминала руку. В ней был зажат небольшой предмет — ларец из чёрного, матового материала, не отражавшего даже тусклый свет анемонов. Ларец был закрыт, и от него повеяло таким пронзительным холодом, что Грютт, даже находясь на расстоянии, почувствовал, как его чешуя покрывается тонкой коркой льда.

— Это — груз, — произнёс третий агент. Его голос был самым тихим, но при этом самым весомым. — Ты доставишь его на поверхность в место, которое смертные называют Кейтнесс-Хейвен. Туда, где старые камни помнят дыхание Бездны и где грань между мирами тоньше паутины.

Грютт опасливо принял ларец. Тот был тяжёлым, гораздо тяжелее, чем выглядел, и холодным. Холод проникал сквозь чешую, сквозь кожу, добираясь, казалось, до самых костей. Тритон поспешно сунул его в свою сумку, но даже через кожу баула продолжал ощущать его ледяное присутствие.

— В Ведьмино устье? — переспросил он, и его голос дрогнул. — Но, господа хорошие, это же дурное место! Про него такое рассказывают Говорят, там даже рыбы плавают головой вверх, чтобы не видеть, что творится на дне. А крабы крабы там вообще ходят строем и, кажется, отдают честь. Я не уверен, я не присматривался, но Зачем вам тащить это именно туда? Разве мало других мест на поверхности? Есть, например, Брайтон. Говорят, там очень мило. Пиво, музыка, никто не задаёт лишних вопросов

Третий агент поднял конечность, и Грютт мгновенно умолк. Вокруг них начал сгущаться ил. Мелкие частицы поднялись со дна и закружились в медленном, гипнотическом танце, словно сама тьма обретала форму.

— Старые договоры, Грютт, — произнёс Агент, и в его голосе впервые прорезалось что-то, отдалённо напоминающее эмоцию. Возможно, это было нетерпение. Или предвкушение. — Те самые, что связывают нас по рукам и ногам уже многие столетия. Те, что не позволяют нам ступить на твёрдую землю без приглашения. Те, что держат Нижний Мир запертым, словно провинившегося пса в конуре. Они трещат по швам, Грютт. Через месяц, когда лунная дорожка коснётся Чёрного Камня, они потеряют свою силу. Но до тех пор мы не можем выйти на берег сами. Нам нужны проводники. Нам нужны такие, как ты и те люди, которых мы наймём через тебя.

Грютт снова сглотнул. Его левый глаз задергался с удвоенной силой. Он понимал, что вляпался в историю, которая пахнет не просто тухлой рыбой, а целым косяком тухлых рыб, и все они плывут прямо на него. Но отступать было поздно. Связываться с тенями — всё равно что подписывать контракт с голодной акулой: можно попытаться договориться, но зубы у неё всё равно острее.

— Я я всё сделаю в лучшем виде, господа хорошие! — заверил он, пытаясь придать своему голосу уверенности, которой, на самом деле, совершенно не чувствовал. — Доставлю, как почтовый голубь! То есть, как почтовый ну, вы понимаете. Быстро, аккуратно, никто ничего не узнает. Только — он замялся, переминаясь с плавника на плавник, — может, у вас найдётся пара медуз? Они, знаете ли, успокаивают нервы. У меня тут, видите ли, тик

Он снова моргнул левым глазом, на этот раз так сильно, что чуть не потерял равновесие.

Тени переглянулись. По крайней мере, Грютту показалось, что переглянулись — их алые глаза на мгновение сместились, и в этом движении почудилась тень насмешки.

Первый агент снова заговорил, и его голос прозвучал как приговор:

— Твоя награда, Грютт, — десять полновесных "слёз бездны". Этого хватит тебе, чтобы купить не только медуз, но и целый косяк рыб-попугаев, которые будут петь тебе колыбельные. Но если ты провалишь задание

Он не закончил фразу. Вместо этого из темноты позади Грютта, из той самой пробоины в борту галеона, бесшумно выплыла гигантская мурена. Она была старая, покрытая шрамами, с мутными, но всё ещё злыми глазами. Её пасть, усеянная кривыми, острыми как иглы зубами, приоткрылась в беззвучном зевке, а затем она, не торопясь, описала круг вокруг оцепеневшего от ужаса тритона и так же бесшумно скрылась в темноте. Только её хвост мелькнул на прощание, едва не задев Грютта по носу.

Этой демонстрации оказалось достаточно, и Грютт моментально понял намёк. Мурены отличались не только тем, что были сплетницами, но они были ещё и очень, очень злопамятными.

— Я я всё понял, — пролепетал он, пятясь назад и прижимая к груди сумку с ледяным ларцом. — Сделаю в лучшем виде. Как почтовый ну, вы поняли.

Тени больше не произнесли ни слова. Они просто начали медленно таять, словно утренний туман под лучами солнца, которого здесь никогда не было и в помине. Сначала исчезли очертания их тел, потом пропал алый свет глаз, и наконец ушло само ощущение холода, которое они принесли с собой. Остался только ил, медленно оседающий на дно, да слабое свечение анемонов на обнаженных рёбрах мёртвого галеона.

Грютт остался один. Он судорожно выдохнул, и из его жабр вырвалась струйка пузырьков, которые тут же унеслись вверх, к далёкой, невидимой отсюда поверхности.

— Ну и влип же ты, Грютт, — пробормотал он сам себе, и его голос прозвучал жалобно и одиноко в этой мёртвой тишине. — Влип, как муха в китовый жир. И чего тебе не сиделось на тёплых рифах? Чего тебе не хватало? Так бы и занимался себе контрабандой безделушек, да разными мелкими аферами Нет, полез в большую политику! Проводник, блин! Скажешь тоже

Он развернулся и поплыл прочь от каньона, стараясь двигаться как можно быстрее, насколько позволяли его короткие, толстые плавники и сумка с грузом. Путь его лежал на северо-восток, к мелководью, к скалистым берегам Шотландии, к месту, которое люди называли Ведьминым устьем.

Проплывая мимо колонии светящихся медуз, лениво дрейфовавших в толще воды, Грютт на мгновение замедлился. Одна из медуз, самая маленькая и, кажется, самая любопытная, подплыла к нему и легонько коснулась его плеча своим щупальцем. По телу тритона пробежала лёгкая, приятная волна тепла, и его левый глаз, дёргавшийся без остановки последние полчаса, наконец, замер.

Грютт благодарно кивнул медузе.

— Спасибо, милая, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, какой это был напряжённый день. И, боюсь, он только начинается.

Медуза, не ответив, ведь медузы вообще не очень разговорчивы, уплыла по своим медузьим делам. А Грютт, вздохнув в последний раз, продолжил свой путь навстречу приключениям, которые, как он уже начинал подозревать, будут стоить ему гораздо больше, чем десять "слёз бездны" и пары успокоительных медуз.

Где-то далеко внизу, в каньоне, старый галеон продолжал хранить свои секреты. А в его трюме, среди обломков и ила, лежал ещё один чёрный ларец. Он был пустой, но всё ещё хранивший слабый след холода и древней, недоброй магии. Первый груз уже отправился в путь. Но Тени никогда не клали все яйца в одну корзину. Тем более, если эта корзина плыла в компании нервного тритона.

Глава 1. Новые лица и старые проблемы

Утро в подвале Скотланд-Ярда, где располагался Отдел Аномальных и Сверхъестественных Происшествий, началось, как обычно, с тихого, но настойчивого капанья. Но сегодня капало не из крана, который Артур Понд починил ещё на прошлой неделе, потратив на это почти три часа времени, сделав два визита в хозяйственный магазин и получив один нервный срыв, который все же удалось тщательно скрыть за маской невозмутимости.

На этот раз капало прямо с потолка. Точнее, с того места на потолке, где старая водопроводная труба, проходившая транзитом через подвал, решила, что её жизненное призвание не транспортировка воды, а создание атмосферы лёгкой, ненавязчивой сырости. Капля собиралась на ржавом стыке, набухала, словно раздумывая, стоит ли ей отправляться в это рискованное путешествие к полу, и наконец, приняв судьбоносное решение, срывалась и летела вниз, чтобы с тихим, почти трансцендентным "плюх" разбиться о металлический поддон, заботливо подставленный Артуром.

Поддон был из-под кошачьего корма. И хотя кот в отделе имелся, но кормом промышленного изготовления брезговал из принципиальный соображений, предпочитая ему исключительно то, что удавалось стащить со стола у зазевавшихся сотрудников. Впрочем, кот в данный момент не охотился, а спал, свернувшись клубком на единственном солнечном пятне, которое узкое окошко под потолком милостиво дарило подвалу ровно с десяти до десяти сорока пяти утра.

Артур Понд сидел за своим массивным, дубовым рабочим столом, с многочисленными выдвижными ящиками, в одном из которых хранился неприкосновенный запас печенья "МакВити", а в другом — запасные карандаши, заточенные с такой точностью, что ими можно было проводить хирургические операции. На столе, на идеально ровной линии, выстроились шесть имбирных печений. Партия была новая, с кусочками тёмного шоколада, и Артур, прежде чем приступить к утреннему ритуалу чаепития, тщательно занёс каждое печенье в журнал "Учёта продовольственных запасов", отметив дату приобретения, примерный вес, наличие сколов и, разумеется, срок годности. Самое "юное" печенье, с максимальным запасом жизни, заняло почётное место на левом фланге. Самое "пожилое", чья судьба была предрешена, лежало с краю справа, ожидая своей участи с достоинством, какое только может проявить имбирное печенье перед лицом неминуемого поглощения.

Рядом с журналом лежала стопка чистых бланков — форма 1-А "Заявление о происшествии", форма 2-Б "Отчёт о применении магии", форма 3-В "Акт о списании материальных ценностей, утраченных при контакте с аномалией".

Последняя форма была самой востребованной. С тех пор как отдел начал свою работу, а прошло уже около месяца, Артур успел списать три зонтика, один котелок, два десятка карандашей, унесённых сквозняком из иного измерения, и одну банку чая, которая, по утверждению Фицвильяма, "самопроизвольно достигла состояния абсолютной заварки и перешла на иной план бытия". Артур, как человек рациональный, внёс это в графу "порча имущества вследствие неосторожного обращения с магией".

За его спиной, на подоконнике, сидел кот. Вернее, то, что Фицвильям упорно называл "котом", хотя сам Артур склонялся к термину "экспериментальный образец нестабильной материализации". Кот был полупрозрачным, но не как привычные привидение, которые обычно полностью прозрачны или слегка светятся, а именно полупрозрачным. Его передняя часть, включая голову и лапы, была вполне осязаемой, пушистой и даже мурлыкала, если её почесать за ухом. А вот задняя половина, начиная примерно от середины туловища, постепенно растворялась в воздухе, превращаясь в едва заметное марево, и хвост у него присутствовал лишь теоретически, и иногда в воздухе мелькало что-то, отдалённо напоминающее этот самый хвост, но поймать это взглядом было решительно невозможно.

Фицвильям, создавший этот феномен в ходе неудачного эксперимента по "улучшению меховой текстуры через магическую фазу непостоянства", утверждал, что это временно, и кот скоро стабилизируется. Однако сам Артур, глядя на то, как кот философски смотрит в пустоту и временами пытается вылизывать невидимую заднюю лапу, сильно в этом сомневался. Но кот, надо отдать ему должное, вёл себя на удивление достойно. Он не гадил, не орал по ночам, а только смотрел на всё происходящее с выражением лёгкого, но неизменного презрения, которое, по мнению Артура, было единственной адекватной реакцией на окружающую действительность.

Фицвильям Кембридж, в своей новой небесно-голубой мантии, без звёзд на поверхности, но с загадочными серебристыми разводами, которые, по его словам, символизировали потоки эфира, стоял на коленях перед котом и держал в руке крошечную копчёную рыбку, извлечённую из недр собственного саквояжа. Рыбка пахла соответственно, и кот, несмотря на свою полупрозрачность, явно её чуял. Было хорошо видно, как его ноздри подрагивали, а усы слегка шевелились. Но четвероногий даже не двигался.

— Лапу, Сэр Пушистик! Дайте лапу! — вкрадчиво, почти умоляюще произносил Фицвильям, протягивая рыбку. — Ну, пожалуйста! Вы же разумное существо! В вашем мире наверняка есть этикет! Или хотя бы базовые представления о взаимовыгодном сотрудничестве! Я даю вам рыбку, вы даёте мне лапу. Это же элементарные понятия!

Кот медленно перевёл взгляд с рыбки на лицо Фицвильяма. В его глазах, больших и янтарных, читалась такая бездна вселенской усталости и снисходительного презрения, что Фицвильям невольно поёжился.

— Он размышляет о бренности бытия, мистер Кембридж, — не отрываясь от журнала, заметил Артур. — Рыбка — слишком материальный стимул для существа, балансирующего на грани между реальностью и абстракцией. Предложите ему достойную идею или хотя бы силлогизм.

— Силлогизм? — Фицвильям на мгновение задумался, потом его лицо озарилось. — Ага! Сэр Пушистик, слушайте! Все коты любят рыбу. Вы — кот. Следовательно, вы должны любить рыбу и, соответственно, дать мне лапу за эту рыбу!

Кот зевнул. Зевок был таким заразительным, что Артур, сам того не заметив, тоже зевнул. Фицвильям, разумеется, зевнул следом. На несколько секунд в кабинете воцарилась атмосфера всеобщей сонливости, нарушаемая лишь капелью с потолка.

— Не сработало, — констатировал Фицвильям, опуская руку с рыбкой. — Может, он предпочитает индуктивный метод? Или, скажем, диалектику?

— Может, он просто не голоден, — сухо ответил Артур, делая пометку в журнале. — Или, что более вероятно, считает ниже своего достоинства выполнять трюки за еду. В этом вы с ним, кстати, похожи.

Фицвильям обиженно засопел, но возразить не успел, так как в дверь постучали. Стук был не громкий, но какой-то... основательный. Так стучат люди, которые привыкли иметь дело с механизмами и знают, что иногда для достижения результата нужно приложить немного больше усилий, чем кажется достаточным. Артур отложил перо.

— Войдите.

Дверь распахнулась и петли, смазанные Артуром на прошлой неделе, жалобно скрипнули, словно протестуя против такого бесцеремонного обращения. В кабинет вошёл гном.

Артур видел гномов и раньше в Альбионе, во время их первого совместного с Фицвильямом расследования. Те гномы были деловыми, в строгих костюмах, с аккуратно подстриженными бородами и выражением лиц, говорившим о том, что они только что подсчитали ваши расходы и нашли в них несоответствие. Этот же гном был совершенно иным. Он был коренастым, широкоплечим, с окладистой бородой, заплетённой в две тугие косички, перехваченные медными кольцами. Одет он был в простую рабочую куртку из толстой кожи, под которой виднелась клетчатая рубаха, и жилет со множеством карманов, из которых торчали какие-то инструменты, огрызки карандашей и, кажется, кусок вяленого мяса. Но самое примечательное было внизу. На ногах гнома красовались ботинки на чудовищно толстой подошве высотой не менее шести дюймов, сделанной из какого-то слоистого материала, похожего на прессованную пробку. Эти ботинки делали его походку слегка неуклюжей, но придавали его фигуре дополнительную внушительность, которой ему, прямо скажем, не хватало, ведь даже в ботинках с такой платформой он едва доставал макушкой до плеча Артура.

В одной руке гном держал огромный, окованный медью ящик на колёсиках, который он с грохотом втащил за собой и поставил посреди кабинета. В другой руке у него был зажат небольшой, но явно тяжёлый саквояж. Оглядевшись, гном скептически хмыкнул.

— Ну и конура, — произнёс он густым басом, совершенно не соответствующим его росту. — Я-то думал, у Скотланд-Ярда бюджеты побольше будут. Даже стол какой-то низкий, будто для хоббитов делали!

Фицвильям, забыв о коте, вскочил на ноги, и его лицо расплылось в широчайшей улыбке.

— О! Вы, должно быть, тот самый гном-инженер, которого рекомендовала тетушка Элайза! Брок, кажется! Я столько о вас слышал! Говорят, вы можете собрать паровой двигатель из консервной банки и пары улиток! И что вы однажды починили водяную мельницу, используя только скрепку, кусок бечёвки и силу убеждения!

Гном, которого действительно звали Брок, кивнул.

— Могу. Но улитки должны быть шустрые. А эти ваши лондонские — просто меланхолики какие-то. Пока доползут, пока раскочегарятся... проще самому крутить поршни. — Он перевёл взгляд на Артура, который с интересом разглядывал нового посетителя. — А вы, стало быть, главный тут? Инспектор?

— Бывший инспектор, — поправил Артур, вставая и протягивая руку. — Ныне — руководитель отдела. Артур Понд. Можете звать меня просто "сэр". И да, стол действительно низковат. Я уже подал заявку на замену, но, как вы, вероятно, знаете, бюрократия, пусть даже магическая, не терпит спешки.

Брок пожал протянутую руку. Его ладонь была сухой, тёплой и оказалась на удивление сильной. Затем он снова оглядел кабинет, задержав взгляд на полупрозрачном коте, который в ответ на это демонстративно отвернулся и начал вылизывать свою невидимую лапу.

— А это что за чудо природы? — поинтересовался Брок. — Или, точнее, недоразумение?

— Это Сэр Пушистик, — с гордостью ответил Фицвильям. — Мой эксперимент по улучшению меховой текстуры через магическую фазу непостоянства. Он ещё не до конца... стабилизировался.

— Ага, — Брок кивнул с таким видом, словно каждый день видел полупрозрачных котов и давно перестал им удивляться. — Бывает. У меня как-то был пёс, который наполовину провалился в астрал. Гавкал с жутким эхом, но крыс ловил исправно. Тех, что обитали в астрале, конечно.

Артур указал на стул, и Брок, кряхтя, уселся. Из-за его ботинок колени оказались слишком высоко задраны, что, видимо, доставляло ему некоторое неудобство. Он повозился, подложил под себя на стул пару книг по демонологии, взятых с полки, и только тогда устроился более-менее комфортно.

— Итак, мистер Брок, — начал Артур, возвращаясь на своё место. — Леди Элайза Кембридж уведомила нас о вашем прибытии. Вы, как я понимаю, инженер, технический специалист?

— Можно и так сказать, — Брок достал из кармана жилета массивные карманные часы на цепочке, открыл крышку, нахмурился, потом достал вторые часы, третьи... Все они показывали разное время: одни спешили на полчаса, другие отставали на четверть, третьи и вовсе крутились в обратную сторону. — Я — универсал. Могу и паровой котёл починить, и магический контур настроить, и пространственную аномалию законопатить так, что век не протечёт. Главное — чтобы инструмент был хороший и чай подавали вовремя. А с этим у вас, кстати, как обстоят дела?

Артур кивнул в сторону угла, где на старой, но надёжной электроплитке стоял блестящий чайник, а рядом с ним расположились банка с отборным эрл греем и пачка сахара.