Расследования доктора Пеллэма

Тень на стене

Лондон, октябрь 1902 года

Монотонно идущий дождь, начавшийся ещё глубокой ночью, как–то слишком прижился за окнами кабинета, превращавшая мир университетского квартала в размытую акварель. Свинцовые струи без устали стекали по стеклам, искажая очертания колокольни и оголённых ветвей платанов. Внутри же, за толстыми каменными стенами, царила особая, замкнутая вселенная, пахнущая старой бумагой, воском для полировки дубовых панелей и слабым, но стойким запахом вековой пыли, смешанной с ароматом хорошего табака.

Доктор Артур Пеллэм, отодвинув в сторону стопку студенческих работ с размашистыми красными пометками на полях, с почти чувственным наслаждением погрузился в куда более приятное занятие – разбор посылки, только что прибывшей из Рима. На столе, застеленном зелёным бархатным сукном, уже лежали дюжина свинцовых "tabellae defixionum1" – табличек с проклятиями. Крошечные, убористо исписанные буквы, выцарапанные рукой давно канувшего в лету мастера, вызывали у него куда большее волнение, чем любая поэма Вергилия. Эти тёмные, отчаянные послания из прошлого, адресованные богам преисподней с просьбами наслать немощи на обидчиков или конкурентов, были куда красноречивее любых официальных хроник. В них была заключена голая, не приукрашенная человеческая сущность – страх, злоба, отчаяние.

Он взял одну из табличек, ощутив под пальцами знакомую прохладу и шершавость металла, и поднёс её к свету лампы под зелёным абажуром. Свет выхватил из полумрака глубокие борозды букв. Его сосредоточенность была столь полной, так абсолютно поглощала внешний мир, что он поначалу принял настойчивый стук в дверь за продолжение ритма дождя. Стук повторился и был твёрдый, уверенный, не сулящий ничего хорошего.

– Войдите, – произнёс Пеллэм, не отрывая глаз от надписи, в которой пытался разобрать имя забытого демона.

Дверь отворилась, впустив в уютный, упорядоченный хаос кабинета порыв влажного, холодного воздуха и смутную фигуру в проёме. Пеллэм наконец поднял взгляд, слегка поморщившись в ответ на столь бестактное вторжение на его территорию.

На пороге стоял коренастый, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти, в промокшем насквозь макинтоше цвета хаки и котелке, с которого на щербатый паркет стекали тонкие струйки воды. Его лицо, с живыми, но в данный момент уставшими и недовольными, глазами, тяжёлой челюстью и крепко сжатым ртом, дышало энергией улицы, резко контрастируя с затхлой, интеллектуальной атмосферой кабинета. Он тяжело дышал, словно поднялся по лестнице бегом, и от его всей фигуры веяло таким бескомпромиссным реализмом, что казалось, он одним своим присутствием способен распугать всех призраков истории, обитавших на этих полках.

– Профессор Пеллэм? – спросил он без особых церемоний, хрипловатым голосом человека, привыкшего, что его слушают всегда.

– К вашим услугам, – вежливо кивнул Пеллэм, жестом приглашая войти. Он неохотно отложил табличку в сторону и пристально разглядывал вошедшего человека. – Вы, я вижу, изволили промокнуть до нитки. Погода сегодня, что называется, не для прогулок. Пожалуйста, проходите.

Незнакомец шагнул вперёд, снял котелок и, не глядя, с привычной точностью, повесил его на стоящую в углу готического вида вешалку из тёмного дерева. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по забитым до потолка книгами полкам, по стеклянным витринам с этрусскими вазами и амулетами, по аккуратно разложенным на соседнем столе черепкам, будто пытаясь классифицировать это странное место. Наконец, его глаза остановились на свинцовых табличках в руках Пеллэма. В его взгляде читалась откровенная насмешка, смешанная с глубочайшим недоумением. Что за человек, спрашивал этот взгляд, может всерьёз заниматься такой ерундой?

– Инспектор Хоуксби, Скотленд–Ярд, – отрекомендовался он, доставая из внутреннего кармана слегка влажное, но официального вида удостоверение. – Мой начальник, сэр Гилберт, считает, что вы можете быть полезны в… гм… – он слегка запнулся, словно нужное слово было неприятным на вкус, – нестандартных делах.

Пеллэм медленно отодвинул табличку по бархатному сукну на столе. Его лицо, обрамлённое аккуратной седеющей бородкой, оставалось невозмутимым, но в уголках его серых глаз заплясали весёлые искорки. Он с наслаждением выкурил свою трубку, и теперь ему подали новую, столь же замысловатую.

– А, сэр Гилберт! – воскликнул он с лёгкой улыбкой. – Да, конечно, вспоминаю. Мы пересекались на моей публичной лекции о средневековых суевериях как социальном явлении. Человек с весьма… живым, я бы сказал, практически неуёмным воображением. Очень милый джентльмен.

– Лично я считаю это тратой времени, – отрезал Хоуксби, пряча удостоверение обратно в карман с таким видом, будто убирал улику. – Но приказ есть приказ. И, как вы сами изволили заметить, на улице далеко не прогулочная погода. Я бы просто так не потащился через пол–Лондона, чтобы подивиться на ваши… древности.

– В таком случае, инспектор, присаживайтесь, – Пеллэм указал на массивное кожаное кресло по другую сторону стола. – И изложите суть дела, которое заставило сэра Гилберта вспомнить о моей скромной персоне. Проклятиями древних римлян тут, я полагаю, и не пахнет? Разве что искючительно метафорически.

Хоуксби тяжело опустился в кресло, которое жалобно взвизгнуло под его весом.

– Пахнет ерундой, профессор. Чистейшей воды ерундой. Но формально, это дело о пропаже человека. И дело, я вынужден признать, тупиковое. Три дня назад пропал зажиточный торговец кофе, мистер Элджернон Харди. Респектабельный джентльмен, пятьдесят с небольшим лет, без долгов, без видимых врагов, семья в полном порядке. Правда жена с детьми пребывают в шоке.

– И где же он имел неосторожность пропасть? – спросил Пеллэм, сложив пальцы домиком и приставив их к подбородку.

– У себя дома. В Хэмпстеде. В своём собственном кабинете. Удалился туда вечером после ужина, как сказал жене, чтобы его не беспокоили. Утром его там не оказалось.

– Похищение? Шантаж? – предположил Пеллэм.

– Нет признаков борьбы. Следов взлома не замечено взлома, его крика никто не слышал, в помещении ничего перевёрнутого. Дверь в кабинет была заперта на массивную железную задвижку изнутри. Окно так же закрыто на щеколду. – Хоуксби выдохнул, и в его дыхании слышалось глухое раздражение, направленное на всю эту ситуацию. – Комната на втором этаже. Стена гладкая, оштукатуренная, внизу – ухоженный газон без единого кустика. Ни лестницы, ни верёвки, ни следов на откосах. Просто испарился. Как дым.

Пеллэм все это время внимательно слушал, а его взгляд, до этого рассеянный, стал острым и сконцентрированным, словно у хищной птицы.

– Любопытно, – протянул он. – Настоящая "комната с загадкой", прямо из бульварного романа. Вы проверили слуг? Возможно, у кого–то был дубликат ключа? Или он сам вышел и инсценировал исчезновение?

– Единственный ключ был у самого Харди и мы нашли его в замке изнутри. Задвижку нельзя закрыть снаружи. Слуги – люди проверенные, многие годы трудяться в доме. Мотива ни у кого нет. Да и куда ему самому бежать, профессор? Счета в банке нетронуты, паспорта на месте, чемоданы пылятся на антресолях. – Хоуксби поморщился, словно от неприятного, горького вкуса во рту. Он явно подбирался к самой сути своего визита, к той части, которая вызывала у него наибольшее отторжение. – Вот на этом месте, профессор, и начинается та самая ерунда, ради которой я здесь и нахожусь. Участковый сержант, который впервые осматривал дом, – парень суеверный, сам из девонширской глубинки. Так вот, он допросил одну из служанок, молодую ирландку по имени Бриджит. И та, крестясь и плача, поклялась всеми святыми, что видела в ночь исчезновения мистера Харди "движущуюся тень" на стене дома со стороны сада.

Пеллэм медленно наклонил голову чуть в сторону. Его взгляд выражал живой, неподдельный интерес.

– Тень? – переспросил он. – От чего? От кого?

– Вот именно, профессор, от чего? – в голосе Хоуксби прозвучало почти злорадное удовлетворение. Наконец–то он добрался до абсурдного ядра этого дела. – По её словам, тень была "длинная и скрюченная", не похожая на человеческую, и двигалась она не так, как должна двигаться тень от человека или качающейся ветки. Она, прости господи, "извивалась сама по себе", словно живая. И самое главное – была она не снаружи, от какого–то источника света, а будто бы отбрасывалась изнутри стены, прямо сквозь штукатурку и кирпич. Сержант, дурак, на этом и успокоился. Настоятельно рекомендовал обратиться "наверх". Мол, это не по нашей части. Вот сэр Гилберт, с его неуёмным воображением, и вспомнил про вас.

Инспектор умолк, уставившись на Пеллэма с немым вызовом. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, а его мощные руки лежали на коленях. Казалось, он ждал, что профессор сейчас рассмеётся, пожмёт плечами, назовёт всё это деревенскими сказками и выпроводит его восвояси, к реальным, осязаемым делам – к кражам, грабежам и убийствам.

Но Пеллэм вовсе не засмеялся. Он откинулся на спинку своего стула, его взгляд ушёл куда–то далеко в пространство над головой инспектора, будто изучая невидимые узоры на потолке или выискивая в памяти нужную главу в какой–то книге. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на камине и, ставшим уже почти вечным, шепотом дождя за окном.

– Движущаяся тень, – тихо, почти для себя, повторил он. – Независимая от источника света. Исчезновение из запертой комнаты. Факты, инспектор, это не только то, что можно пощупать руками, положить в пакет и приложить к протоколу. Это также, и порой в первую очередь, показания свидетелей, какими бы абсурдными или неудобными они ни казались. Игнорировать их под предлогом их невероятности – значит умышленно сужать поле зрения, надевать на свои глаза шоры.

– Поле зрения? – фыркнул Хоуксби, раздражённо проводя рукой по своему коротко стриженному затылку. – Профессор, я тридцать лет расследую преступления. Я верю в отпечатки пальцев, в алиби, в денежные мотивы, в ревность и в жадность. Я верю, что если дверь заперта на задвижку изнутри, значит, никто не мог из неё выйти. А раз никто не выходил, значит, он всё ещё там. Но мы обыскали каждый дюйм того кабинета! Мы простучали стены на предмет потайных комнат, проверили каминную трубу, вскрыли половицы! Там его нет! Ни живого, ни мёртвого!

– Возможно, вы искали не там, – мягко, но твёрдо заметил Пеллэм. – Или не в том измерении.

Хоуксби смотрел на него с немым, откровенным непониманием. Это слово повисло в воздухе тяжёлым, чуждым грузом.

– Измерении? – переспросил он наконец, и в его голосе прозвучала откровенная насмешка. – Какое ещё измерение? В моём деле всего три измерения: длина, ширина и высота. И все они подчиняются законам, которые ещё ни разу меня не подводили.

– Фигурально выражаясь, инспектор, – Пеллэм плавно поднялся из–за стола и подошёл к окну, глядя на залитый дождём, расплывчатый город. – Мистер Харди исчез из запертой комнаты. Это факт, который вы признаёте. Служанка видела необъяснимую тень. Это тоже факт, каким бы нелепым он вам ни казался. Наша задача не выбирать между ними, а найти связь, логическую или… иную, между этими двумя точками. Отбрасывать одну из них лишь на основании её "неудобства" – ненаучно. Ваш участковый сержант, возможно, не так уж и глуп. Иногда то, что мы с высоты нашего образования высокомерно называем суеверием, является примитивной, но на удивление точной констатацией явления, для которого у современной науки пока просто не нашлось подходящей терминологии.

Он повернулся к инспектору. В его глазах горел тот самый холодный, аналитический огонь, который зажигался в них лишь тогда, когда он сталкивался с новой, по–настоящему неразгаданной тайной. Это был взгляд учёного, нашедшего новый, неизученный вид флоры или фауны.

– Вы сказали, это ерунда, инспектор. Но это ерунда, за расследование которой зажиточные налогоплательщики, вроде семьи Харди, платят правительству, а правительство платит вам. И раз уж вы здесь, исполняя приказ… – он сделал паузу, и на его тонких губах появилась та самая, едва заметная, но безошибочно читаемая улыбка учёного, почуявшего дичь, – возможно, стоит отбросить предубеждения и просто взглянуть на эту самую стену? Ту, что обладает столь своевольным и независимым теневым репертуаром.

Хоуксби смерил его долгим, тяжёлым взглядом. В его мозгу, привыкшем к чётким, как отпечатки пальцев, схемам и ясным, осязаемым доказательствам, царил настоящий хаос. Этот учёный в его безупречном твидовом костюме, с его древними проклятиями на столе и разговорами о "измерениях", казался ему выходцем с другой планеты. Но в одном этот странный тип был чёртовски прав – приказ есть приказ. А дело Харди было тем самым крепким орешком, который не поддавался ни молотку, ни зубилу стандартных полицейских методов. Оставалось либо списать его в архив как "нераскрытое", либо… попробовать взглянуть на него под этим, дурацким, углом.

Он с глухим стоном, в котором смешались усталость, сопротивление и долг, поднялся с кресла.

– Ладно, – сдался он. – Дом в Хэмпстеде. Поедем? Мой кэб ждёт внизу. Только, ради бога, профессор, не берите с собой эти свои свинцовые штуки. – Он мотнул головой в сторону табличек. – Мне и так есть о чём доложить сэру Гилберту. Ему, я уверен, эта история покажется весьма увлекательной.

Пеллэм взял с вешалки своё пальто и трость с серебряным набалдашником.

– Не беспокойтесь, инспектор. Пока что, – он бросил последний задумчивый взгляд на разложенные артефакты, – я оставлю римские проклятия римлянам. У нас, кажется, появилось дело куда более… современное. И от того, я рискну предположить, не менее тёмное и загадочное.

Он распахнул дверь, пропуская инспектора вперёд, в сырую лондонскую полуденную мглу, в мир, где тени вдруг обрели собственную волю. Расследование начиналось.

***

Кэб, воняющий мокрой шерстью и дешёвым табаком, с грохотом подъехал к чугунным воротам в Хэмпстеде и высадил своих пасажиров. Дождь немного ослаб, но небо по–прежнему было затянуто сплошным серым одеялом, а в воздухе висела ледяная, пронизывающая влага. Особняк, известный как "Ашер–Хаус", предстал перед ними не мрачным готическим замком, а солидным, даже внушительным зданием викторианской эпохи из темно–красного кирпича. В нём были все приметы респектабельности в виде стрельчатых окон, остроконечных фронтонов и ухоженного палисадника. Но общее впечатление было гнетущим.

– Ну вот, – проворчал Хоуксби, расплачиваясь с кебменом. – Дом как дом. Ни тебе привидений с цепями, ни завываний с кладбища.

Пеллэм ничего не ответил. Он стоял, опираясь на трость, и изучал здание с холодной, аналитической отстранённостью. Его взгляд скользил по стенам, по крыше, по линиям карнизов.

– Вы не находите, инспектор, что он неестественно тёмный? – наконец произнёс он.

– Кирпич старый, погода скверная, – отмахнулся Хоуксби. – Естественно, что мокрый и тёмный.

– Нет, – покачал головой Пеллэм. – Я не об этом. Он не просто тёмный. Он кажется… поглощающим свет. Взгляните на окна. Окружающий мир в них почти не отражается. Словно дом смотрит на вас пустыми, блеклыми глазами.

Хоуксби хмыкнул, но пригляделся. И с неохотой признал, что профессор прав. Окна, даже будучи чистыми, казались плоскими и безжизненными, словно вырезанными из черной бумаги.

У дверей их встретила сама миссис Харди – бледная, с заплаканными глазами женщина в чёрном, сжавшая в руках платок так, что костяшки побелели. Рядом с ней стоял немолодой, с безупречной выправкой дворецкий.

– Инспектор Хоуксби, – представился представитель закона. – А это доктор Пеллэм, наш… консультант. Мы бы хотели ещё раз осмотреть кабинет и… поговорить с девушкой, по имени Бриджит.

– Конечно, конечно, – прошептала миссис Харди. – Бэнкрофт, проводите их. Я… я не в силах…

Дворецкий, Бэнкрофт, молчаливым кивком пригласил их следовать за собой. Внутри дом был таким же респектабельным и мрачным. Он сопровождал гостей тяжёлыми дубовыми буазери, темными портретами предков на стенах, густыми персидскими коврами, приглушавшими шаги. Воздух был неподвижен и пах воском и тлением, как в склепе.

Пеллэм, идя по коридору, внезапно остановился у большого окна в конце, выходившего на западную сторону участка.

– Инспектор, взгляните–ка, – произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая нота, которая заставляла Хоуксби внутренне напрягаться – нота охотника, учуявшего дичь.

Хоуксби подошёл. За окном открывался вид на глухую боковую стену особняка, уходящую вглубь участка. И на всей её поверхности, от фундамента и почти до карниза второго этажа, ползла она.

Лоза.

Это было нечто совершенно отличное от обычного плюща или девичьего винограда. Стебли её были не тонкими и гибкими, а толстыми, жилистыми, почти древовидными, цвета старой, запекшейся крови. Они прилегали к стене с такой плотностью, словно впились в кирпич щупальцами. Листья, крупные и кожистые, были не просто тёмно–зелёными; они были почти чёрными, с глянцевым, болезненным блеском, впитывавшим скудный дневной свет. Но самым странным был её узор. Растение не просто покрывало стену зелёным ковром. Оно образовывало сложную, запутанную сеть, где главные стебли были похожи на артерии, а более тонкие ответвления – на капилляры. Эта сеть уже полностью закрыла одно из окон на первом этаже, и тёмные побеги неумолимо ползли к следующему.

– Вот и всё ваше чудо? – фыркнул Хоуксби, стараясь придать своему голосу уверенность. – Растение как растение. Агрессивный сорт плюща, и только. Почва, должно быть, влажная. Девчонке, Бриджит, просто померещилось в темноте. Я бы лучше обыскал дом ещё раз, проверил слуг. Может, он был в долгах, о которых жена не знает.

Пеллэм не сводил глаз со стены. Он прижался лбом к холодному стеклу, стараясь разглядеть детали.

– "Ficus pumila", инспектор, он же ползучий фикус, который обычно используют для таких целей, разрастается медленно, годами. Эта же… – он сделал паузу, – эта лоза словно питается самим камнем. Посмотрите на плотность прилегания. Она не цепляется, она прирастает. И обратите внимание на узор. Это не хаотичный рост. Это система. Почти как кровеносная. Или нервная. Крайне любопытно.

– Кровеносная система? – Хоуксби с недоверием посмотрел на профессора. – Вы хотите сказать, что дом… жив?

– Я хочу сказать, инспектор, что всё в этом мире стремится к порядку, даже хаос. А эта штука, – Пеллэм указал тростью на лозу за стеклом, – демонстрирует слишком уж явный, слишком осмысленный порядок. И она явно появилась здесь недавно. Служанка не упоминала о ней?

Бэнкрофт, стоявший поодаль, почтительно кашлянул.

– Нет–с, сэр. Этого растения не было ещё неделю назад. Оно… выросло после того вечера. Очень быстро выросло.

Хоуксби замер. Быстрорастущая лоза была уже не таким удобным объяснением.

Кабинет мистера Харди был таким же, как его описывали – просторная, уютная комната. Ничего не было тронуто. На столе стояла недопитая чашка чая, в пепельнице лежал огарок сигары. Пеллэм обошел комнату, не прикасаясь ни к чему. Он подошёл к окну, тому самому, что выходило на западную стену. Снаружи, в нескольких дюймах от стекла, плотной стеной стояла та самая чёрно–зелёная листва, полностью скрывавшая вид.

– Она уже здесь, – тихо заметил Пеллэм. – У самого стекла. За три дня добралась.

Хоуксби молча кивнул. Его прагматичный мир дал ещё одну трещину.

Осмотрев кабинет и не найдя ничего нового, они спустились вниз. Хоуксби занялся формальностями, снова опрашивая дворецкого и других слуг, а Пеллэм попросил отвести его к Бриджит.

Девушку нашли в крохотной комнатке для прислуги у кухни. Сгорбившись, она сидела на табурете и с испугом посмотрела на вошедшего профессора. Это была хрупкая рыжеволосая девушка лет восемнадцати, с бледным, усыпанным веснушками лицом и большими, полными ужаса глазами.

– Мисс Бриджит, – начал ученый, присаживаясь на соседний стул так, чтобы не казаться слишком грозным. – Меня зовут доктор Пеллэм. Я здесь для того, чтобы помочь найти мистера Харди. Инспектор рассказал мне о том, что вы видели. Не могли бы вы рассказать об этом и мне? Всё, как было и даже самые мельчайшие детали.

Девушка сглотнула, а её пальцы нервно теребили край фартука.

– Я… я не пьяная была, сэр, клянусь святым Патриком! И я не спятила!

– Я верю вам, – мягко сказал Пеллэм. Его спокойный, уверенный тон, казалось, немного успокоил её. – Просто расскажите.

– Это было поздно, сэр. Я не могла уснуть, и пошла в сад подышать… и выкурить бычок, – она виновато опустила глаза. – И я смотрела на стену дома. Луна светила ярко. И я увидела… тень. На стене.

– Как она выглядела?

– Длинная, сэр. Очень длинная. И скрюченная. Не такая, как от человека. Без головы, без рук… просто длинная, корявая полоса. И она… двигалась.

– Как именно?

– Она не скользила, как обычная тень. Она… – девушка искала слово, – она процвела. Да, сэр, точно так же. Словно по стене пролили чернила, и они стали расползаться. Или как вино на скатерти. Она не двигалась, она проступала. И становилась всё больше и темнее. И казалось, сэр, – тут её голос дрогнул, – что она смотрела на меня. Хотя глаз там никаких не было, я это почувствовала. Мне стало так холодно, как в могиле. А потом… я убежала.

Пеллэм сидел совершенно неподвижно, его лицо стало каменной маской, но глаза горели внутренним огнем. Он не сомневался ни на секунду, что девушка говорит правду. Более того, её описание было на удивление точным и образным.

– "Процвела по стене, как вино", – тихо повторил он. – Это очень важно, мисс Бриджит. Вы мне очень помогли. И ещё один вопрос. Вы видели саму лозу на стене тогда, в ту ночь?

Девушка с искренним удивлением покачала головой.

– Нет–с, сэр. Её тогда и в помине не было. Она уже утром появилась. Маленькие такие ростки. А потом… ну, вы сами видите.

Пеллэм поблагодарил её и вышел, его ум работал с бешеной скоростью. В коридоре он столкнулся с Хоуксби.

– Ну что, профессор? Выжали из девчонки новые сказки? – спросил инспектор, но в его тоне уже не было прежней едкой насмешки, а лишь тихое любопытство.

– Напротив, инспектор, – ответил Пеллэм, глядя в пространство поверх его головы. – Она предоставила нам ключевой свидетельский показатель. Она видела не тень, отбрасываемую чем–то. Она видела саму тень как отдельную, растущую сущность. Сначала – тень, проявляющаяся на стене, как пятно. Затем произошло физическое воплощение этой тени… эта самая лоза. Она не описывала тень от лозы. Она описала тень, которая стала лозой.

Хоуксби молчал, переваривая сказанное. Это было уже слишком даже для его начавшей сдавать оборону логики.

– То есть вы утверждаете, что тень… материальна?

– Я утверждаю, что мы имеем дело с формой жизни или явлением, чья природа не укладывается в известные нам законы, – поправил его Пеллэм. – Оно начинается как проекция, как нечто нематериальное, питающееся, если можно так выразиться, самой субстанцией этого места – его тишиной, его страхом, его изолированностью. А затем, набрав силу, оно прорастает в наш мир уже в физической форме. Эта лоза – не причина исчезновения Харди. Это симптом. Это шрам, оставленный на доме тем, что его забрало.

– Забрало? – Хоуксби смотрел на него во все глаза. – Куда, чёрт возьми, оно его могло забрать?

– В тень, инспектор, – тихо сказал Пеллэм. – Прямо в ту самую стену. Я подозреваю, что мистер Харди не исчез из комнаты. Его… втянули в саму структуру дома. И эта лоза – лишь видимая часть процесса, его физический эквивалент в нашем мире.

В этот момент из гостиной вышла миссис Харди. Её лицо было искажено ужасом.

– Инспектор! Доктор! – выдохнула она. – В каминной гостиной… на стене… я видела… оно двигается!

Пеллэм и Хоуксби переглянулись. Все теории, все разговоры в одно мгновение стали жуткой, осязаемой реальностью. Хоуксби первым бросился в гостиную, Пеллэм – за ним.

Комната была пуста. И на её стене, освещённой трепещущим пламенем камина, они оба увидели это. Тень. Длинную, корявую, не принадлежавшую ни одному предмету в комнате. Она не дрожала вместе с огнём. Она медленно, неотвратимо, как расползающееся пятно, ползла по обоям вверх, к потолку. И на секунду её изгиб сложился в нечто, отдалённо напоминающее скрюченную человеческую фигуру.

В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском поленьев и тяжёлым дыханием инспектора Хоуксби, который впервые за тридцать лет службы понял, что столкнулся с чем–то, перед чем бессилен любой протокол и любой аргумент.

***

Следующие несколько часов Пеллэм провёл в почти полной тишине, если не считать шелеста страниц и отдалённого гула Лондона за стенами библиотеки Университетского колледжа. Он погрузился в мир, который обычно приносил ему умиротворение, – мир систематизированного знания. Но сегодня этот мир оставался на удивление глух к его запросам.