Иллюзия свободы

Глава 1

«Стеклянный рай»

Я сижу на полу чужой кухни, завернувшись в чужое одеяло, и прямо руками уничтожаю чужой, но абсолютно умопомрачительный шоколадный торт. Понятия не имею, что за праздник у парня, с которым я сегодня проснулась, но, надеюсь, он меня простит. Потому что, если прямо сейчас в меня не попадёт убойная доза сахара, боюсь, этой шикарной заднице, оставшейся в спальне, жутко не повезёт.

Когда у меня падает уровень глюкозы или я просто не в духе, мой внутренний дипломат совершает харакири. Я превращаюсь в ходячую катастрофу и могу наговорить столько изощрённых гадостей, что люди потом годами лечат психотравмы. Так что этот торт — не преступление, это мера по спасению его ментального здоровья. К тому же, думаю, мы квиты. В конце концов, он всю ночь наслаждался десертом ничуть не хуже.

Я как раз заталкиваю в себя третий кусок этого убийцы фигуры и самозабвенно облизываю пальцы, когда в коридоре раздаются шаги.

— Выглядит как сцена из плохого кино, — вдруг слышу голос сверху.

Парень останавливается в дверном проёме. Из одежды на нём — только полотенце на бёдрах, которое держится исключительно на честном слове и моём честном энтузиазме. Капли с коротких мокрых волос соскальзывают прямо на рельефную грудь с небольшой татуировкой и скатываются по кубикам пресса.

Откуда вчера вообще взялся этот греческий бог — загадка. Раньше я его в наших краях точно не видела, но почему-то его лицо кажется до ужаса знакомым. Будто я видела его на каком-то плакате... или в криминальной хронике. Ладно, разберёмся позже.

— Ты так и будешь сидеть на полу, облизывать пальцы и разглядывать меня? — Он подходит ближе, упирается ладонью в столешницу прямо над моей головой и слегка наклоняется.

Его утреннее, крайне «приподнятое настроение» оказывается прямо на уровне моих глаз. Одеяло на моих плечах внезапно кажется слишком жарким.

— А ты так и будешь стоять и тыкать мне в лицо своим стояком? — парирую я, даже не думая отводить взгляд.

— Ночью тебя не особо смущало, что он находился гораздо ближе к твоему лицу, — усмехается этот наглец, и в его глазах вспыхивают совершенно недвусмысленные искры.

— Ночью я была увлечена процессом, — я демонстративно отправляю в рот очередную порцию шоколадного крема прямо с пальца. — А при свете дня я предпочитаю, чтобы со мной сначала поздоровались.

Он тихо смеётся — этот низкий, бархатный звук заставляет пальцы на ногах поджать ткань одеяла. Полотенце на его бёдрах совершает ещё одно многообещающее движение вниз, и из-под края ткани, прямо на лобке, вызывающе появляется татуировка «Fuck».

Эта надпись, притаившаяся у самой границы дозволенного, выглядит чертовски порочно, смело и сексуально. Я понимаю, что этот парень — сплошная неприятность, но именно в эту секунду мне отчаянно хочется в эти неприятности ввязаться.

Я медленно перевожу взгляд с букв на его лицо, сжимая в испачканных пальцах кусок бисквита. Напускное равнодушие трещит по швам, но сдаваться без боя я не собираюсь.

— Весьма исчерпывающе, — я приподнимаю бровь, стараясь, чтобы голос не дрогнул от того, насколько близко он сейчас стоит. — Многое объясняет. Например, твоё гостеприимство.

— Считай, что гостеприимство — мой главный конёк, — почти шёпотом говорит он, сокращая дистанцию до пары сантиметров. Он смотрит на меня потемневшими глазами, и воздух между нами сгущается до предела. — Но за него нужно платить.

От его близости у меня перехватывает дыхание, я подаюсь чуть вперёд, готовая к поцелую... но вместо этого он делает эффектный жест фокусника, поднимая руку. В его длинных пальцах зажат мой смартфон, который назойливо вибрирует.

— Я бы с удовольствием взял плату прямо сейчас, но твой мобильный разрывается уже минуты три. Кто такой этот «Не брать»? Так сильно скучает?

Я замираю, глядя на светящийся экран. Имя контакта расплывается перед глазами. «Не брать». Тот, кого я люблю до безумия, до крика, до этих чёртовых слёз, которые я сейчас пытаюсь сморгнуть. Неделя тишины — и он звонит именно сейчас, когда я сижу на полу в квартире парня, чьего имени я даже не помню.

Забираю телефон из рук парня, пачкая экран остатками крема, и поднимаю на него пустой взгляд.

— Спасибо, — тихо говорю я, и вся моя дерзость тут же растворяется. — Мне пора.

Я вскакиваю с пола и почти влетаю в спальню, на ходу сбрасывая одеяло. Руки мелко дрожат, когда натягиваю своё вчерашнее оружие массового поражения — ультракороткое красное платье на тонких лямках, с глубоким декольте. Наспех обуваю высокие белые конверсы, даже не пытаясь завязать шнурки — просто заталкиваю концы внутрь.

Парень молча наблюдает за этим хаосом, прислонившись к дверному косяку. Он уже без полотенца — успел натянуть серые спортивные штаны.

— Звонит парень, из-за которого ты вчера глушила текилу?

Я резко оборачиваюсь. Чёрт. Так я вчера ещё и душу ему излить успела? Худшее утро в жизни.

— Я не должна была приходить. Это всё было ошибкой.

Он делает шаг в комнату и подходит со спины. Я внутренне сжимаюсь, ожидая, что он разозлится или упрекнёт меня, но он лишь аккуратно поправляет перекрутившуюся лямку моего платья на плече. Его пальцы на секунду задерживаются на моей коже, оставляя тёплый, почти обжигающий след.

— Ошибкой так ошибкой, — спокойно соглашается он. — Но давай я тебя хотя бы отвезу.

Зачем он такой хороший? Мне было бы гораздо легче, если бы он оказался наглым придурком. Но ведь вчера мы оба понимали, что это всё на одну ночь, и нет смысла расстраиваться из-за того, что утро разбило иллюзии.

— Спасибо, но я уже вызвала такси, оно подъезжает, — я качаю головой, закрывая приложение в телефоне и перекидывая сумку через плечо.

— Ладно, как хочешь, — слышу его слова уже со спины.

Я быстро иду по коридору, парень следует за мной. Но когда я берусь за ручку и открываю входную дверь, он мягко перехватывает меня за локоть.

— Стой, — удерживает он меня на месте.

Я оборачиваюсь, готовая выдать очередную защитную колкость, но все слова застревают в горле. Мой случайный знакомый протягивает мне прохладную бутылку воды.

— На, держи, — он тепло, едва заметно ухмыляется. — У тебя на лице написаны все улики кондитерского преступления.

Прежде чем я успеваю что-то сообразить, парень придвигается ближе и подушечкой большого пальца очень бережно стирает застывший след крема у уголка моих губ. От этого простого прикосновения у меня перехватывает дыхание, а к горлу подступает тяжёлый ком.

— Спасибо за торт, — тихо выдавливаю я, окончательно растеряв всю свою напускную дерзость.

— Всё нормально, — он мягко отпускает мой локоть и делает шаг назад. — Береги себя.

Я захлопываю дверь, и стремительно спускаюсь на бесшумном скоростном лифте, выскакиваю в просторный, залитый утренним светом холл элитного жилого комплекса и замираю у панорамных стеклянных дверей лобби.

Нервно дёргаю молнию сумочки, наощупь выуживаю оттуда помятый блистер и прямо ногтем выдавливаю на ладонь две маленькие белые таблетки. Срываю крышку с бутылки, которую он мне дал, и жадно, в несколько глотков запиваю их.

Такси приезжает почти мгновенно — чёрный премиальный Мерседес застывает у дверей лобби в ту секунду, когда я прячу таблетки в сумку. Водитель в безупречном костюме и белоснежной рубашке тут же выходит из салона, обходит машину и с идеальной выправкой открывает передо мной заднюю дверь.

Я аккуратно сажусь на безупречное кожаное сиденье, бережно поправляя подол алого платья, и машина плавно трогается с места. Навигатор на панели водителя начинает уныло пищать, тщетно пытаясь проложить маршрут до конечной точки.

— Девушка, тут накладка, — мужчина вежливо и деликатно кашляет, глядя на меня через зеркало заднего вида. — Карта не видит ваш адрес. Показывает, что там глухой лес, заповедная зона.

— Всё правильно, так и должно быть, — глухо отзываюсь я, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Вбейте просто «Лейквуд». Довезете меня до черты заповедника, а там я сама покажу, где повернуть у ворот. Территория закрытая, въезда на общих картах нет.

Водитель молча кивает и перестраивается в левый ряд.

Лейквуд. Обожаемый, элитарный и безупречный до тошноты. Огромное озеро, вековые сосны, идеальные дорожки и глухой забор от остального мира. Мы обосновались здесь, когда я пошла в старшую школу — как раз после того, как отец взял свой очередной титул абсолютного чемпиона мира по боксу, сколотив на этом баснословное состояние.

В каком-то смысле наша семья идеально вписалась в местный ландшафт, хотя папа со своими сломанными ушными хрящами и тяжёлым взглядом напрочь ломал здешний стереотип о холёных аристократах. В Лейквуде обитала наследственная элита: потомственные банкиры, владельцы транснациональных корпораций и юристы, чьи фамилии передавались вместе с акциями. Они строили классические виллы с панорамным остеклением и чинно играли в гольф по выходным. Мой отец же выстроил брутальный, монолитный особняк из тёмного камня, больше похожий на неприступный бункер, и в первый же месяц недалеко купил фитнес зал, установив там боксёрский ринг.

Но Лейквуду было плевать на происхождение капиталов, пока у тебя хватало нулей на то, чтобы оплачивать эту оглушительную приватность. Посёлок принимал любого, кто мог позволить себе роскошь быть недосягаемым. Здесь действовал свой, негласный кодекс тишины: соседи улыбались друг другу при встрече, но никогда не лезли в чужие дела. За высокими, идеально подстриженными туями скрывались не просто бассейны и теннисные корты, а тщательно замаскированные драмы. Лейквуд умел хранить секреты — в этом он был чертовски похож на моего отца, который всегда учил меня: «Что произошло на ринге, остаётся на ринге. Никогда не показывай сопернику, что тебе больно».

И я научилась. Фасад нашего дома всегда выглядел безупречно, точно так же, как и наши с Купером отношения для всех остальных жителей посёлка. Мы были идеальной парой из золотой молодёжи, но сегодня, глядя через тонированное стекло Мерседеса на приближающиеся вековые сосны, я впервые понимала, что этот раунд я проиграла вчистую. Мой личный безупречный мир готовился треснуть по швам, и никакой забор Лейквуда не смог бы удержать этот взрыв.

Мерседес плавно сбрасывает скорость и упирается в массивные кованые ворота, которые намертво перекрывают въезд в Лейквуд. За ними, сколько хватает взгляда, тянется безупречная, стрелой уходящая вдаль асфальтовая дорога, зажатая между вековыми соснами. По обе стороны от ворот — глухой трёхметровый забор, оснащённый лазерными датчиками движения и камерами с углом обзора в триста шестьдесят градусов. Посёлок-призрак. Заповедник для тех, кто купил себе право исчезнуть с радаров.

Справа от ворот возвышается монолитный КПП из зеркального стекла. Никаких сонных охранников в мятой форме — безопасность Лейквуда обеспечивает профессиональная военизированная служба.

Водитель такси опускает стекло, и к машине тут же подходит мужчина в идеальном чёрном тактическом костюме. На груди — лаконичный логотип охранного агентства, в ухе — едва заметный микронаушник, а на поясе — кобура с боевым Глоком. В Лейквуде не играют в безопасность, здесь её гарантируют.

— Доброе утро. Закрытая территория. Сюда проезд запрещён, — ровным, лишённым каких-либо эмоций голосом произносит охранник, даже не глядя на водителя. Его сканирующий взгляд сразу перемещается на тонированное заднее стекло.

Я опускаю боковое стекло со своей стороны и устало выдыхаю: — Привет, Саймон. Это я.

Охранник мгновенно меняется в лице — профессиональная настороженность уступает место вежливой, почтительной улыбке. Он знает в лицо каждого члена семьи абсолютного чемпиона мира. Мой отец платит этой конторе слишком много, чтобы они допускали ошибки.

— Доброе утро, мисс Уэллс, — Саймон слегка склоняет голову. — Зарегистрировать машину сопровождения?

— Нет, не нужно. Погода прекрасная, я пройдусь пешком.

На самом деле мне просто отчаянно нужно выиграть время. Пару сотен метров пешком под соснами — это моя последняя легальная отсрочка. Я физически, на каком-то животном уровне ещё не готова столкнуться с реальностью, которая ждёт меня за поворотом к дому. Мне нужно хотя бы пять минут, чтобы соскоблить с себя остатки похмельного тумана, взять под контроль дыхание и окончательно запереть себя в ментальную клетку идеальности.

— Как прикажете.

Таксист, сориентировавшись в ситуации, тут же глушит мотор, выходит из салона и с привычной люксовой выправкой открывает передо мной заднюю дверь.

Я замираю на долю секунды, чувствуя, как к горлу подступает паника, а потом аккуратно выхожу на чистый асфальт, судорожно придерживая подол короткого красного платья. Боже, только бы меня никто не увидел. Я никогда так не ходила — помятая, небрежная, с дурацким хаосом на ногах.

Меня буквально выворачивает от этой неопрятности. Волосы растрепались и спутались после сна, зубы не чищены, а на языке всё ещё горит безумный коктейль из шоколадного торта и текилы. Белые конверсы со спрятанными внутрь концами шнурков на фоне этого стерильного шика смотрятся не просто дико, они кричат о моей катастрофе. Хочется провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать себя такой грязной посреди этого вылизанного рая.

Саймон прикладывает руку к биометрическому сканеру на узкой боковой калитке. Раздаётся глухой тихий щелчок, и тяжёлая стальная дверь приоткрывается, впуская меня внутрь.

— Хорошего дня, — бросает он мне вслед, когда я переступаю черту.

Калитка за моей спиной захлопывается, отрезая меня от внешнего мира. и я остаюсь одна на идеальной дорожке Лейквуда. Вокруг оглушительно поют птицы, пахнет хвоей и мокрой травой после утреннего полива. Дорога плавно огибает вековые деревья и уходит в сторону озера, от которого недалеко стоит наш дом и дом Купера.

Я делаю всего пару шагов вперед, и тут меня резко накрывает. Внутри всё так сильно закручивается в тугой узел, что дыхание перехватывает, а колени предательски подкашиваются. Взгляд падает вниз, на мои белые кроссовки с небрежно затолканными внутрь концами шнурков. Этот мимолётный хаос на ногах внезапно начинает душить меня сильнее, чем похмелье.

Я резко опускаюсь на корточки прямо посреди безупречного, влажного от полива асфальта. Руки мелко, судорожно дрожат, когда я выдергиваю шнурки наружу. Пальцы не слушаются, путаются в белых нитях, но я упрямо, почти яростно затягиваю их. Методично, миллиметр за миллиметром, завязываю два идеально ровных, тугих банта, расправляя язычки кроссовок.

В ушах на секунду фантомно проносится хриплый, вкрадчивый голос Купера: «Детка, твои шнурки развязаны. Ну что за небрежность, соберись». Он всегда замечает такие мелочи. Абсолютно всегда. Стоит мне хоть на йоту дать слабину, забыть про осанку или позволить волосам растрепаться, как в его глазах вспыхивает это странное, ревностное недовольство. Он ведь так гордится тем, какая я безупречная. Моя идеальность — это его любимый трофей, и я просто не могу его разочаровать. Особенно сейчас.

Мы с Купером столкнулись лбами в первый же день, как моя семья въехала в этот закрытый рай. Девятый класс, старшая школа, амбиции, бьющие через край. Он был местным принцем, сыном известного пластического хирурга в каком-то там поколении, чья династия десятилетиями перекраивала лица всей столичной элите. Купер привык к тому, что мир вокруг него вращается по правилам идеальных пропорций, а на безупречность у его семьи был буквально намётан глаз. Я же была дочерью боксёра — ходячим вызовом их утончённому снобизму, девчонкой, которая не умела пасовать перед авторитетами и маниакально держала лицо в любой ситуации.

Наша первая встреча закончилась взаимными проклятиями прямо у кромки озера. Я тогда случайно плеснула вишневым соком на его белоснежные, коллекционные кроссовки, а этот напыщенный индюк высокомерно отчеканил, что моё дворовое воспитание годится только для обычной районной школы, а не в приличного общества. Мы орали так, что птицы с сосен взлетали, но уже через две недели мы не могли дышать друг без друга. В его яростном желании подчинить меня своему представлению о прекрасном и моей гордой попытке выстоять было столько дикого, болезненного притяжения, что оно затянуло нас обоих как в воронку. С тех пор Купер занялся мной — бережно, но чертовски настойчиво, отсекая всё лишнее, вроде моих резких жестов и дурацких привычек девчонки из пригорода. Он учил меня правильной осанке, манерам на благотворительных ужинах, подсказывал, как говорить. Мне казалось невероятным везением, что парень из семьи с такой родословной тратит время, чтобы сделать из меня настоящую леди. Я буквально впитывала это, уверенная, что становлюсь лучшей версией себя ради нашего общего будущего.

Конечно, наши отношения никогда не были гладкими — мы ссорились часто, громко и ожесточённо. Наши эго то и дело сталкивались, и мы могли разнести всё в щепки из-за пустяка, неосторожного слова или вспышки глупой ревности. Но при всей этой взрывоопасности между нами существовало одно священное, незыблемое правило, которое мы никогда не нарушали. Мы не изменяли друг другу. Ни разу. Для нас обоих это было вопросом личной чести и абсолютной преданности — нашей единственной твёрдой гарантией того, что мы вместе до самого конца.

До вчерашней ночи.

Я судорожно сжимаю в кулаке цепочку от сумочки, заставляя себя переступать ногами как можно быстрее. Металл больно врезается в ладонь, оставляя на коже глубокие багровые следы, но я этого даже не замечаю — весь мой мир сейчас сузился до размеров этой дорожки. Мой дом уже совсем близко. Слава богу, окна Купера плотно зашторены, и на его веранде пусто. Буквально взлетев по ступенькам, я тихонько толкаю массивную входную дверь и шмыгаю в прохладный холл, пахнущий кондиционером и дорогим домашним парфюмом.

— Дорогая? Это ты? — из глубины гостиной раздаётся мягкий голос мамы.

Я вздрагиваю, резко разжимая кулак, и цепочка сумочки с тихим звоном падает на пол. Из-за кухонного острова с чашкой дымящегося чая выходит мама. На ней уютный, но безупречно отглаженный кашемировый кардиган пастельного оттенка, волосы перехвачены элегантной заколкой, а на лице светится тёплая улыбка. Она искренне рада меня видеть, она любит меня до безумия — я знаю это, но стоит ей подойти ближе, как её взгляд меняется. Её глаза ласково, но с какой-то въевшейся привычкой сканируют меня сверху вниз, а улыбка на мгновение застывает.

— Ох, солнышко... — тихо и как-то жалобно произносит она, подходя и аккуратно, кончиками пальцев касаясь моих спутавшихся волос. — Что с твоей причёской? И платье... Боже, оно так помялось. Ты всю ночь в нём спала?

Мама так отчаянно пытается стать своей в этом вылизанном раю, так боится косых взглядов соседей и того, что кто-то подумает, будто мы не заслужили здесь быть.

— Мам, я просто... — начинаю я, но она мягко перебивает меня, принимаясь заботливо, но настойчиво расправлять складки ткани на моей юбке.

— Милая, ну нельзя же так, — шепчет она, и в её глазах читается неподдельный испуг. — Женщина всегда, в любую секунду должна выглядеть безупречно. Посмотри на маму Купера. Разве она позволила бы себе выйти к завтраку в таком виде? А если бы Купер тебя встретил? Или его отец? Нашему отцу и так непросто здесь... Мы не можем его подводить, понимаешь? Мы должны соответствовать.

Внутри меня всё горит от паники — мы переступили черту, предали и разрушили друг друга с Купером, но маму это не волнует. Точнее, ей даже в голову не приходит спросить, где я была, почему у меня такой потрёпанный и потерянный вид и всё ли со мной в порядке. Её волнует только то, что причёска помялась и то, что о нас подумают.

— Живо беги наверх, — мама целует меня в щеку, попутно едва заметно втягивая носом воздух, но тут же деликатно делая вид, что не почувствовала запах текилы. — Прими душ, переоденься во что-то свежее и почисти зубы, пока отец не спустился к завтраку.

Я послушно плетусь наверх, стараясь не выдать дрожь в коленях. Оказавшись в своей комнате, я закрываю дверь и лицом к лицу сталкиваюсь со своим отражением в огромном зеркале в полный рост. То, что увидела мама — лишь верхушка айсберга.

Из зеркала на меня глядит незнакомка с дикими, напуганными глазами. На моей коже — чужой, слишком резкий шлейф одеколона, а на плечах и бёдрах до сих пор покалывает фантомное тепло чужих рук. Эти прикосновения кажутся грязными, обжигающими. Мне физически плохо от мысли, что они были, и хочется немедленно забраться под горячую воду и тереть себя мочалкой, пока они не исчезнут.

Взгляд опускается ниже. Красное платье. Купер как-то просил меня не надевать его — мягко, но упрямо качал головой, говоря, что оно всё-таки чересчур короткое для вечеринки и он просто замучается ревновать меня к каждому столбу. А я ведь ещё вчера, вот точно так же крутясь перед этим зеркалом и с трудом затягивая молнию на спине, задыхалась от дурацкого азарта.

Вчерашнее утро было концом самой длинной недели в моей жизни. Мы поссорились, и Купер не звонил мне целых семь дней. Семь бесконечных дней гробовой тишины. Для нас это был абсолютный рекорд — мы никогда, вообще никогда не расставались так надолго. К субботе я успела накрутить себя до такой степени, что была искренне уверена: всё кончено, он больше не вернётся.

И это платье должно было стать моим секретным оружием, криком отчаяния. Я была абсолютно, глупо счастлива от мысли, что похулиганю и надену его назло. Я была уверена, что стоит мне выложить фото в инстаграм, как Купер тут же сорвётся, наберёт мой номер и потребует немедленно вернуться домой. Я так отчаянно ждала этого звонка.

Кто же знал, чем обернётся моя попытка его вернуть...

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.