Дно

Глава 2

Утро

Он проснулся сам.

Без будильника, без вибрации телефона. Без звуков из кухни, где Катя тихо громыхает посудой — так, чтобы не разбудить.

Просто проснулся — и всё.

За окном было уже светло. Не самолётный иллюминатор с шторкой. Не московская спальня, где на окнах светонепроницаемая плёнка — нажал кнопку, и города нет. Здесь обычный тюль, обычное стекло — и утро приходит как оно захочет. Он лежал и смотрел как пятно на потолке медленно наливалось желтым.

На стене заметил три плаката. Горы. Озеро — и в углу лодка. Между ними что-то про мечты, каллиграфия с завитками. Он не читал.

Солнце лилось откуда-то сбоку, через девять часов езды от Москвы. Выспался. Удивлен.

Он уже и не помнил когда в последний раз просыпался вот так. Без мыслей про расписание — и без этого фонового шума.

Телефон лежал на подоконнике экраном вниз — там куда он его вчера положил ещё вечером. Рядом светилось оранжевое перо.

Он встал. Взял перо в руку. Подержал. Снова тёплое — хотя ночью в номере было довольно холодно, он это точно помнил. Положил его обратно.

К телефону не притронулся. Там наверняка были пропущенные — он знал это так же точно как и то, что на улице ещё апрель. Не сейчас.

У кровати лежал пакет из магазина — так и не открыл вчера. Хлеб, колбаса, сыр. Взял кусок хлеба — съел стоя, над тумбочкой, глядя в окно. Больше не захотелось.

Сумка по-прежнему лежала у стены — там куда он её бросил в ночь приезда. Тёмно-коричневая кожа, Большая Дмитровка. Бутик закрыли четыре года назад — не ушли, просто перестали работать. Аренду, говорят, продолжают ещё платить. Он проезжал мимо в феврале — вывеска на месте, аккуратная, чёрная, внутри горит свет, всё стоит как было. Странные люди. И кого они наказали своим закрытием — только сами несут убытки. Ждут чего?

Он присел на корточки и провёл рукой по дорогой коже сумки. Лёгкий слой пыли — не толстый. Катя время от времени её протирала. Он не просил. Она просто протирала.

Расстегнул молнию.

Сумка была собрана ещё полгода назад. Или год. Лежала в шкафу, на нижней полке. Слишком много перелётов и бизнес-лаунджей — и слишком часто его чемодан прилетал в Новосибирск, а он — в Екатеринбург. После третьего такого раза он собрал эту сумку и больше не сдавал её в багаж. Набор для выживания в чужом городе. Всё необходимое — всегда с собой.

Когда он вышел вчера из квартиры — он не собирал вещи. Просто открыл шкаф, схватил сумку.

Внутри был пиджак — синий, английская шерсть, не мнётся. Шил на заказ, ателье на Кузнецком. На внутреннем кармане — монограмма: AP. Золотые буквы, плотная нить. Мастер не спрашивал что значит. Просто сделал.

Рубашка — белая, особая ткань, не требует глажки. На левом манжете — снова вензель AP. Он заказывал дюжину таких ещё в 2019-м, когда выступал вживую. Залы, микрофон, аплодисменты, народное обожание, фанатки. Полгода как ушёл в онлайн. Рубашки остались.

Майка — тоже белая. Тоже AP — над левым соском, там где обычно находится сердце.

Alex Power.

Псевдоним, который он придумал себе в 2008-м — когда понял что Алексей Власов звучит слишком просто для человека который учит других жить успехом. Сто двадцать тысяч подписчиков в инстаграме — половина конечно боты из Пакистана и Индии, но кому это было важно. Тогда важна была цифра. Внушительная армия свидетелей величия Алекса Пауэра.

Он держал майку в руках дольше. Потом положил на кровать.

AP на пиджаке. AP на рубашке. AP на майке.

Алексей Власов — нигде.

Дальше тривиальное.

Две пары белья. Синие джинсы. Футболка из плотного хлопка, без надписей — единственная вещь в сумке без истории. Кроссовки на плоской подошве, белые, такие что и под пиджак, и просто так.

Барсетка — кожаная, дорогая, под стать сумке. Внутри: щётка, паста, бритва Rockwell с тяжёлой рукояткой, помазок, банка с мылом для бритья. Никакого «Жилетта» — обычного переоценённого дерьма, он это говорил всем кто спрашивал, да и остальным тоже. Бритьё — это же ритуал, а не процедура, а мы заряжаемся на успех уже утром, у зеркала…

Рядом — парфюм, дорожный флакон, «Шейх». И обязательный консилер. Маленький тюбик телесного цвета. Под глазами с некоторых пор появлялись тени которые не уходили даже после хорошего сна. Всё-таки уже не мальчик. А гуру должен быть во всеоружии. Гуру никогда не выглядит усталым. Никогда.

Положил барсетку на тумбочку.

Зарядка — запасная. Европейская вилка в советские розетки не идёт. Он это знал. Положил обратно.

Маркеры — четыре штуки, синий, красный, чёрный, зелёный. Взял синий, снял колпачок. Понюхал. Высох. Давно. Закрыл. Положил обратно все четыре.

Батарейки — две, квадратные, тип «Крона». Для микрофона. В каждом зале, от Владивостока до Калининграда всегда происходил один и тот же разговор со звуковиком и как правило за десять минут до начала.

— Батарейки свежие?

— Да-да, только вчера поставили. — И через двадцать минут микрофон начинает хрипеть и заикаться.

Много лет он возил свежие батарейки с собой. Ни разу не пожалел.

Янтарная кислота — пачка, почти полная. Первое средство от похмелья. Классика. Он давно не пил. Но пачка ждала своего выхода. На всякий случай.

Влажная туалетная бумага — запаянная пачка. В каждом ДК, в каждом конференц-зале — туалет без бумаги. Это закон жанра.

Он засмеялся. В пустой номер. Смех получился неожиданный — как будто давно не пользовался и немного забыл как это делается.

Где-то сейчас кто-то приземлился в тёплой стране — майские, всё как положено. Кто-то с женой, кто-то с любовницей или двумя. Катя хотела в Черногорию на праздники — говорила ещё в марте. Он кивал. Но успех не ждёт, его надо ловить за хвост, успех надо планировать — это он говорил на каждом семинаре. Кому его планировать — не уточнял.

Алексей сел на кровать.

За окном — Дно. Четверг. Последний рабочий день перед праздниками. Где-то в Москве люди закрывали свои ноутбуки, брали телефоны и во все стороны летели смс-ки по поводу шашлыков и дач.

Он смотрел на содержимое сумки, разложенное по советскому покрывалу с геометрическим орнаментом.

Перо на подоконнике. Тёплое.

Телефон — экраном вниз. Холодный.

Москва

В Москве утро начиналось в семь. Всегда.

iPhone на тумбочке, вибрация и три коротких звонка — один мягкий, два резче. Триста шестьдесят пять дней в году, включая первое января. Ноги на пол. Три секунды сидя, глаза закрыты, позвоночник прямо. Потом — ванная.

Холодный душ. Не прохладный — холодный. Двенадцать градусов, он замерял. Стоял под струёй ровно две минуты, считая выдохи. Первые тридцать секунд — ад. Потом тело сдавалось, и наступало то, что он называл ясностью. Кожа горела, зрачки расширялись — и мысли сжимались в точки. Как пули. Он читал об этом в книге шведского биохакера — или норвежского, уже неважно.

Зеркало. Лицо — мокрое, живое, своё. Щетина — трёхдневная, ровная, подбитая триммером. Часть бренда: не борода, не гладко — между. Показная небрежность, которая однако стоила ровно четыре минуты времени, каждое утро.

Кухня. Блендер — Vitamix, подарок от спонсора. Банан, шпинат, протеин, миндальное молоко, чайная ложка кокосового масла. Две минуты — стакан. Пил стоя, у окна. Высокий этаж, бизнес-класс, северо-запад Москвы. За окном — крыши хрущёвок, которые ещё не попали под реновацию. Дальше — парковка, чья-то Газель с надписью «Грузоперевозки Анатолий».

Смузи зелёный, густой, правильный. Вкуса не чувствовал. Топливо.

Студия — через коридор. Бывшая детская. Кольцевая лампа, камера на штативе, микрофон-петличка, ноутбук, второй монитор, софтбокс слева, отражатель справа. Чёрный книжный шкаф с полками. Позади. Всё стояло как хирургические инструменты — каждый предмет на месте, ничего лишнего.

Садился. Открывал ноутбук. Три окна: таблица контент-плана, черновик вебинара, статистика канала. Цифры загружались первыми — смотрел на них, как пилот на приборы. Подписчики, охваты, конверсия, средний чек. Каждая цифра — диагноз. Рост доказывал. Падение давало задачу.

Потом включал камеру.

— Доброе утро. С вами Алекс Пауэр!

Голос — поставленный, тёплый, ниже, чем в жизни. Он отточил этот голос не специально — голос выработал себя сам, от многократных повторов, записей, прогонов. Тысячи записей, тысячи приветствий по утрам. Тело знало. Руки знали — где лежать, как двигаться, когда замереть. Лицо — улыбка на слове «вы», серьёзность на слове «результат», пауза перед «и вот что я понял».

По три ролика за утро. Иногда четыре. Каждый — от двенадцати до восемнадцати минут. Ни секунды дольше: аналитика показывала, что после восемнадцатой минуты удержание падает на сорок процентов. Он знал это так же точно, как знал свой вес.

Между записями — пять минут. Вставал, наливал воду, делал двадцать приседаний. Не для здоровья — для тонуса голосовых связок. Прочитал где-то. Или придумал сам.

К десяти утра рабочий день был наполовину готов. К десяти утра обычные люди только просыпались. Он знал это — и знание грело. Не радовало — грело.

По дороге в бывшую детскую — проходил мимо гардеробной. Гитара стояла в углу — чёрный чехол, молния заедала с правой стороны. Он видел её каждое утро, когда доставал рубашку. Не трогал. Иногда взгляд задерживался на секунду дольше, чем нужно. Но руки шли к рубашке, не к чехлу.

Катя в это время ещё спала. Она возвращалась поздно — ресторан закрывался за полночь, иногда позже. Он слышал, как она входит, — или не слышал. К утру она лежала на своей половине, лицом к стене. Он не проверял, спит или нет.

…Потолок. Трещина от угла до середины. Постеры с горами. Каллиграфия с завитками. Номер восемь.

Где-то капала вода — в ванной, наверное. Тихо. Ровно. Без расписания. Как метроном. Сбитый.

Он лежал и слушал, как капает.

Город

За стойкой сидела та самая старушка из магазина.

Он замер на последней ступеньке лестницы.

Розовое худи. Бандана на голове — повязана лихо, по-пиратски. На каждом пальце — серебряное кольцо, и на левой руке, и на правой.

Вчера она была за кассой. Сегодня — здесь.

— Вы... — он не договорил.

Она подняла взгляд. Подождала.

— Вы же вчера в магазине были.

— Была, — согласилась она. — И что?

— Ничего. Просто... вы здесь тоже работаете?

Она посмотрела на него поверх очков — так смотрят на человека который задал вопрос с очевидным ответом.

— Старица я. Делать неча. Вот и сижу где дозволяют.

Помолчала. Потом добавила — без интонации, просто констатируя:

— Доброе утро, Алексей.

Он не сразу понял что она обращается к нему.

— Откуда вы...

— Так в журнале записано. — Она кивнула на толстую книгу в клеёнчатой обложке. — Чернилами. Власов Алексей Николаевич, номер восемь. Постояльцев немного — всех помню.

Она снова опустила взгляд к вязанию.

Алексей стоял ещё секунду.

— А это что — гудит? — он кивнул в сторону окна. — С вечера слышу.

— Станция, — сказала она не поднимая головы. — Железная дорога. Город у нас такой — узловой.

— А город как называется?

Она подняла взгляд. Посмотрела на него пристально — без удивления, без насмешки. Как смотрят на человека который уже знает ответ, но ещё не готов его услышать.

— Дно, — сказала она просто. — Псковская область.

И вернулась к вязанию.

— Ярослава Громославовна, — добавила она, не поднимая головы. — Азарова. Коли понадоблюсь — здесь буду.

Алексей помедлил, но вышел на улицу.

Воздух ударил волной — не московский, не аэропортный, иной. Живой. Пахло влажной землёй, молодой травой и ещё чем-то угольным, вроде знакомым и далеким — со стороны станции, которую он теперь знал по имени.

Он замер на крыльце. Просто подышал.

Справа — бельё на верёвке между двумя столбами у кирпичной стены. Белая простыня, синяя рубашка, что-то детское, красное. Всё спокойно развивалось в утреннем воздухе. У забора стояла старая тёмная машина — давно, судя по всему, никуда не торопилась. Рядом его блестящий Audi, словно из другого мира.

Город издавал тихий гул. Со стороны станции — приглушенный лязг, короткий гудок, потом тишина. В кроне тополя у забора — воробьи, много, все радостно галдели и все о своем. Где-то за углом послышался женский голос, неразборчиво, и смех — короткий, уютный. Потом снова тишина. Не глухая — живая.

Алексей сделал шаг с крыльца.

Асфальт на Володарского был старый — в трещинах, залатанный, местами просевший. Из каждой трещины пробивалась трава — упрямо, по-весеннему, как будто ей никто не объяснял что асфальт это серьёзно. Кое-где трава уже победила: целые островки зелёного прямо посреди тротуара — того апрельского зелёного которое держится всего неделю, потом темнеет и становится жухлым.

Он шёл и смотрел под ноги.

На двери магазина напротив висела бумажка — рукописная, фломастером, чуть криво.

«Закрыто с 1 по 3 мая. Праздник!»

Восклицательный знак жирный, дописан отдельно, с чувством. Замок висел с вечера — город закрылся раньше чем он вышел погулять.

Алексей достал телефон. Посмотрел на него. Убрал обратно.

И тут заметил — сначала неосознанно, потом уже не мог не замечать: ни у кого не было телефона в руках. Женщина у подъезда — без телефона. Мужик у забора тоже. Мальчишка лет десяти пронёсся мимо на велосипеде — просто так, без ничего, руки на руле. Алексей не помнил когда последний раз видел ребёнка который просто куда-то едет.

По улице шла женщина — лет сорока, в светлом плаще. В руках авоська — настоящая, сетка с пластиковыми круглыми ручками. Сквозь ячейки: хлеб, литровая бутылка молока с крышечкой из плотной серебряной фольги. Он не знал что такие ещё продаются. Женщина шла ровно, смотрела прямо перед собой, никуда не торопилась.

Алексей смотрел на бутылку дольше чем следовало.

Женщина прошла мимо ни разу не взглянув на него.

Появился мужик с удочками — три штуки, связанные пеньковой бечёвкой морским узлом, через плечо. На ногах болотные сапоги до бёдер, тяжёлые, резиновые — такие надевают с утра и уже не снимают до вечера. Шёл неторопливо, смотрел под ноги. Никуда не опаздывал — река никуда не денется, рыба ждет.

Прошёл мимо Алексея. Не посмотрел.

Дальше он вышел к перекрёстку. Повернул налево — на Советскую. Просто потому что.

Советская открылась чуть шире — прямая, с липами по обе стороны. Липы стояли ещё голые, но уже с намёком: почки набухли, тронулись, ещё день-два — и первый лист. Откуда я знаю что это липы, — подумал он. — И откуда я знаю как выглядят липы. Над крышами — небо высокое, бледно-голубое, с редкими облаками которые никуда и не торопились.

У жилого дома на скамейке сидели три старухи. Одна держала в руках веретено. Вторая — что-то плела из тонкой нити, пальцы двигались быстро, привычно. Третья держала маленькие ножницы в артритных пальцах, таких узловатых, но цепких.

Когда он поравнялся с ними — все три одновременно подняли глаза. Молча. Посмотрели без любопытства, без злобы — так не разглядывают незнакомцев, так сверяются с чем-то известным только им. Удостоверились в том что искали, будто прочли — до конца, до последней страницы — и остались недовольны.

Потом так же одновременно отвернулись. И продолжили — плести.

Алексей почему-то прибавил шаг.

Он шёл дальше — по Советской, мимо липовых крон, мимо заборов. Никто не смотрел вслед. Алекс Пауэр, сто двадцать тысяч подписчиков, тысячи человек в зале — здесь просто человек в белых кроссовках. Это было непривычно.

Собачка

Он шёл уже минут двадцать.

Без цели — просто по улице, потом свернул, потом ещё раз. Дно было маленьким: свернёшь пару раз — и уже снова узнаёшь те же дома. Вон тот же магазин с замком. Вон та же тополиная крона — воробьи никуда не делись.

Он поймал себя на том что не знает куда идёт.

Это было странное ощущение. Не неприятное — именно странное. Он умел идти куда-то: в зал, в аэропорт, на встречу, к машине. Просто идти — не умел. Ноги шли, а задачи не было. Он попробовал вспомнить когда последний раз вот так — без маршрута, без пункта назначения. Не вспомнил.

Телефон лежал в кармане.

Он достал его. Посмотрел на экран — восемнадцать пропущенных, тридцать три сообщения, одно — от Кати. Не открыл. Убрал телефон обратно. Пошёл дальше.

Катя не позвонит еще раз — он это знал точно.

Не потому что ей всё равно. Как раз наоборот. Она напишет один раз, коротко, без вопросительных знаков — и будет ждать. Не требовать, не уговаривать. Просто ждать — так, как умеют люди, которые уже всё поняли.

Со скандалами было проще. Знал что говорить, как выходить, знал как потом мириться — цветы, ресторан, короткий разговор о том что больше не повторится. Система отработана. А вот с этим — с тишиной которая ждёт — он не знал что делать.

Можно было вернуться. Прямо сейчас — сесть в машину, восемь часов по трассе, и к вечеру уже дома. Она откроет дверь. Скажет что-нибудь про обувь. Поставит чайник.

Он шёл дальше.

Навстречу шла женщина с собачкой — маленькой, лохматой, на длинном поводке. Собака шла деловито, знала куда и зачем. Женщина — за ней, явно доверяла маршруту собаки больше чем своему.

Алексей посторонился.

Женщина кивнула — коротко, по-соседски. Не разглядывая. Кивнула — и прошла мимо.

Он усмехнулся.

Первый раз за — он не помнил за сколько.

Потом подумал о том что город хотя и маленький, а людей — достаточно. Все при деле. Мужик с удочками — при деле. Три старухи — при деле. Женщина с авоськой — тоже. Никто не сидит и не смотрит в телефон. Никто не ждёт пока что-то начнётся. Все заняты.

Что-то уже происходило. Своим ходом.

Он достал телефон снова. Посмотрел. Заряд почти на нуле. Убрал в карман.

Пошёл дальше.

Номер

В номер вернулся около полудня.

Не потому что устал гулять — просто больше некуда было идти. Дно закончилось раньше чем он ожидал: несколько кварталов туда, несколько обратно, и всё. Не в смысле плохо — просто всё. Город был ровно того размера, которого был.

Алексей снял кроссовки у порога. Поставил аккуратно — привычка из тех времён когда в номерах была светлая плитка и тёмные следы оставались до следующей уборки.

На кровати лежали вещи — так и не убранные с утра. Пиджак на стуле. Рубашка поверх пиджака. Майка рядом. AP, AP, AP — три раза, в разных местах, одними и теми же нарядными вензелями.

Он собрал всё в одну стопку. Повесил пиджак в шкаф, на плечики. Рубашку — туда же. Майку сложил и убрал на полку.

Потом сел на кровать.

За окном было светло. День в самом разгаре. Впереди ещё часов восемь непонятно чего.

Сидел и не делал ничего.

Минуту. Пять. Десять. Он не считал.

Телефон давил в кармане — неудобно, как всегда когда садишься. Он встал, достал его и положил на подоконник. Рядом с пером.

На джинсах, чуть ниже кармана — светлое пятно протёртой ткани. Точно такое же было на прошлых джинсах. И на позапрошлых. Всегда одинаковое — размером с его телефон, формой с его телефон. Сила привычек, вызывающих деформацию у вещей вокруг.

В номере тихо. За окном щебетали воробьи на тополе. Далёкий лязг со стороны станции, чей-то голос во дворе. Обычный день в обычном городе. Солнечный.

Он лёг на покрывало с геометрическим орнаментом — поверх, не раздеваясь. Смотрел в потолок. Пятно от утреннего солнца давно сдвинулось — теперь другое, меньше, у самой стены. На потолке была трещина.