Одиночество Григория Узлова: повесть суждений

13

Снова на улице. Толкучки меньше, можно свободнее втянуть носом воздух – после духоты это первое, что очень хочется сделать. Я устремляюсь в подземный переход, проложенный прямо под рельсовыми путями. Он короткий, но может казаться длинным, в зависимости от настроения и ощущений; в переходе всегда спешат сомнительные граждане как в одну, так и в другую сторону, они тоже могут усиливать негативное впечатление.

Но и без них под землёй не блаженство. Беременные, старухи и алкоголики стоят с картонными стаканчиками в ожидании милостыни, они безмолвно шевелят губами, осеняются крестными знамениями, чтобы, может, хоть кто-то поверил в их горести и страдания. Некоторые побираются баяном или гитарой, играя приевшиеся шлягеры, хотя людей вокруг себя собирают: видимо, находятся поклонники псевдомузыкального деяния, такие же синяки или ущербности. Есть и торговцы, они даже здесь имеются, настолько распространились.

Много слов уже написано о делячестве, но извините, не виноват, что оно везде и всюду. Даже вне глухих тупиков и переулков, молодые и старые погрязли в этом. Вот молодой кавказец распродаёт ворованные наушники за сто рублей; вот другие его соотечественники предлагают фрукты и овощи неизвестного качества; вот бабулька в цветастом платочке и драной шубе хочет впарить домашние заготовки и связанные дома шерстяные носки, неизвестно, хранилось ли всё в одном месте или нет; другая её подружка продаёт нижнее бельё, непонятно откуда взявшееся на руках старухи, но зато она чётко утверждает, что бельишко тёплое, удобное и недорогое. Жизнь кипит, не «чрево Парижа», но вариация на тему ещё как имеется.

Любое действие сопровождается галдежом, одобрительным или возмущающимся. Но сегодня был особенный случай: я упоминал кавказца с наушниками, так вот, умудрился один нетрезвый мужчина врезаться в скарб продавщицкий и телом своим раскидать по земле весь товар. Загневался тогда горячий парень и так начал лупасить пьяницу большими кулаками-кувалдами, что мужик только охал и кряхтел от боли, а кавказец, молча и с жёстким взором, продолжал насилие. Собрался народ поглазеть, ведь главная забава на Руси с древности бои кулачные: дерутся два молодца до того, как один другому шею не свернёт, вот и сейчас исторический инстинкт сработал, а некоторые даже мобильники из карманов повытаскивали и давай видео снимать побоища случайного. Я захотел пройти мимо подобного гладиаторского поединка, и понесли ноги вперёд к лестнице из перехода подземного.

Поражает, что со временем человек снова возвращается к каким-то то ли первобытным, то ли средневековым фантазиям и воззрениям. Может ли причина прятаться за развитием культуры и прогресса, снова вспоминая старика Руссо? Этот «великий безумец» ещё в далёком восемнадцатом веке имел откровение под неизвестным ветвистым деревом, где была немалая тень. На дерево взгромоздился Жан-Жак, в слезах обняв колени от одновременного счастья, от гениальности мысли и от предчувствия конца человечества. Он предвидел, вероятно, сегодняшние процессы, хотя нет, ещё и двадцатый век зацепил всевидящим оком, разглядев за туманом кровавые войны и масштабные в своём безумии диктатуры, плоды Просвещения и образования, как странно ни звучало бы, ведь всякая вещь имеет две стороны, хорошую и плохую, каждое привносит как благо, так и зло. Именно жестокие режимы и сопряжённые с ними деяния есть не что иное, как вынужденный негативный результат трудов французских, немецких и прочих философов. Руссо уже при жизни осознавал, что несёт человечеству как сам, так и учёные собратья, такую бомбу замедленного действия, разрывающую мозги в клочья и отупляющую после взрыва. Мир с трудом пережил прошлое столетие, изрядно хватаясь за сердце при малейшем дуновении ветерка, который был ядовит и вредоносен, – настала пора деградации, медленной и растянутой как сопля в вечность, прошли суровые годы резких решений и внезапных атак, да будет пассивность и безволие краеугольным камнем нового порядка, нового, двадцать первого столетия.

Однако, может, это и не прогресс с культурой виноваты? Вроде бы со временем всё удачно развивалось: как экономика, так и литература с искусством, противоречий явных не было, но что можно сказать, если предположить незнание Жан-Жаком полной картины бедствия – он обнаружил условие необходимое, но недостаточное для осознания апокалиптичного движения человечества. Смею предположить, что Природу точно забыли – эта ещё та сила, связанная с чем-то Высшим, о которой писал раньше, не могла ли она взять и взбелениться на человека за подверженность ущербности, выросшей из культуры? Не кара ли глупость, чтобы предотвратить ядерную или иную войну? Но это безумная выдумка, поскольку дураки развязывают конфликты, может, наоборот, чтобы народы перебили друг друга, передушили, замолкли навсегда? Однако это никак не пересекается с пассивностью и безволием, но постойте, это объяснимо в том плане, что ими проще управлять тем паче дуракам или болванам, объявившими себя царями или наместниками Бога на земле. Пассивность рождает равнодушие, а равнодушие – толпу, о чём тоже упоминал. В итоге скажем так: культура и прогресс дали необходимую составляющую для разложения человека, но некоторая сила, близкая к Высшему, но им не являющаяся, условно названная Природой, неведомым образом переделала головы людей, практически лишив разума и воображения, и действия эти чёткого смысла не несут по причине неясности намерений для нас, тех, кто есть не более чем подопытные мыши на операционном столе Вселенной.

Так от маленького и мелкого факта можно перейти к космическим масштабам бытия: нужно лишь дать волю мозгу, и он как разгуляется, привнесёт нечто из ряда вон в копилку душ, ежегодно собираемую и разбиваемую старушкой историей, вследствие чего мы никогда не учимся на своих ошибках и всегда наступаем на грабли, подчас одни и те же, набиваем синяки, мгновенно не проходящие, но достаточно спешно заживаемые, нам назло по прошествии некоторого времени. Противостояние пассивности – одна из первостатейных задач, и одно из средств борьбы – чувство презрения.

В жизни важно обладать многими умениями и способностями, но особое место принадлежит именно презрению. Это сочетание негативного отношения и реальности с высокомерием, обязательно обоснованным и понятным как минимум для субъекта. Откуда берётся чувство сие? Первое, что приходит на ум, – это защита, броня, реакция против безволия и блеклости, мнимой или реальной. Презрение приковано к гордости и обратно, значит, испытывая такую негативную эмоцию, человек может без зазрений совести заявить о том, что он человек, поскольку гордость есть качество крикуна на всю обаполь о своей человечности. Безусловно, гордость – вещь достойная, не путать с гордыней, первая достоинство придаёт, вторая отбивает; людей, гордость имеющих, легко отличить можно по некоторому свечению.

Холодное презрение – источник гордости, уже серьёзное положительное явление, которое всякому движущему себя исследователю потёмок души необходимо подчеркнуть, зарубить на носу, дабы не упустить ключевой момент. Однако этим не ограничивается применимость и польза презрения: всякая личность окружена завистливыми типами, что неизменно, если у индивида есть голова на плечах, личное счастье или хоть банальные сундуки со златом. Люди-червяки извиваются и змеятся перед человеком, шипя проклятия и ожидая часа, чтобы уколоть и задеть за живое. Их чёрные глаза сверлят, а зрачки предельно расширены от возбуждения о грядущем возмездии чужому успеху и довольству, но что спасёт от нападок полуящеров? Что поможет не вглядываться в бездонную пустоту темноты и не падать после этого в неизвестность? Ответ в начале абзаца, потому что презрение защитным куполом укрывает странника от вражьих стрел, летящих со многих сторон и обмазанных прилично ядом, убивающим незамедлительно и крепкого быка-осеменителя: лизнул легонько даже капельку – жди беды, апостол Пётр скоро привидится. Таким макаром можно смело написать, что зависть слишком сильна и опасна, почему и требуется глухая и непробиваемая оборона, сродни римской «черепахе», пугающей тактичностью аборигенов и варваров. Презрение будто было рождено для этой роли защитника и спасителя своим специфическим нутром и особенностью возникновения. Уже два благоприятных эффекта было обнаружено от презрения молодым учёным Григорием Узловым, что же последует далее, что раскопает дерзкий вольнодумец, орудуя мозгом как киркой, с жаждой старателя? Для меня всегда очень значительным поводом, что подтолкнёт к одобрению и участию в том или ином движении, является его поддержание развития искусства, что есть наивысшее благо бренной юдоли. Раз презрение вызывает желание прокричать «я есть человек», то почему бы не воспользоваться таким обстоятельством, не просто выйти в поле и гордо пропеть, восславить судьбу, но облечь в нечто красивое, значительное и вдохновляемое, как древняя баллада, с которой на устах далёкие витязи шли умирать во имя правды, во имя жизни? Вспомните историю: большая часть великих книг была написана под влиянием именно презрения к своему обществу и эпохе, в желании обрести для себя и для многих лучшей доли и положения. Здесь встретятся скабрезности Боккаччо и Рабле, отец английской литературы Чосер, злой проповедник Свифт, саркастичный Вольтер, старина-мизантроп Теккерей и прочие классики, русские в том числе, так что не надо всяким националистам обвинять меня в том, что я здесь не указал ни одного представителя отечественной словесности. Но, в самом деле, презрение здесь – это благородное дитя любви к человеку и к стране, грандиозное и светлое чувство, будто сошедшее из одного из Заветов. Всякий достойный художник обладает презрением, что водит его рукой, создавая полотна невидимой доселе масштабности и глубины.

Таковы три пользы презрения, без которых человек никогда бы не стал человеком и продолжил бы макакой прыгать по деревьям, кидаться камнями в сородичей и по-крысиному воровать еду, пока те, по своей животной простоте и наивности, спят. Сам же я, безусловно, обладаю презрением, довольно могучим, всеми аспектами его, но здесь же возникает и главная беда этого чувства и отношения – затраты организма, моральные и физические. Здоровьем я слаб: и сердце покалывает, и голова чугунной подчас становится, больно эмоционален и трепетен я в любом восприятии окружения, что погубить может и в могилу загнать. Кто встал на путь благородного презрения, тому дороги нет назад, к сытой рыхлой жизни, безмятежной и пьянящей спокойствием и умеренностью. Он – буревестник, бунтующий романтик, супротив насилия и однообразия движения; он дышит кровью и огнём, бесстрашный богатырь – готов сражаться, пока голову не снесут ему за живость и энергию. Это юноша, что отринул тягомотину и серость, благородный, но нетщеславный герой, час от часа сам себя развивающий и воспитывающий на той нелёгкой стезе, что выбрал либо он, либо сама судьба. Отрок глух к шёпоту злодеев, пытающихся сбить, столкнуть с той высоты, которой он достиг благодаря самому себе и своей силе. Но юноша хрупок, как хрустальный дворец, раним, подобно гимназистам, и болезнен, как умирающий от тяжкого недуга. Такие замечательные люди, романтики в самом лучшем смысле этого слова, живут мало, поскольку губит их окружение, да та же зависть – презрение не настолько всё-таки защищает – они эмоциональны и чувствительны. В Японии такие герои заканчивали суицидом, совершали ритуальные самоубийства, но и у других такие случаи встречаются. Горько, горько мне за сие, как и за многое, что мне видимо, о чём опять упоминаю.

Искоркой сгорает великий человек, пушинкой отлетает в неизвестность, но сохраняет свой след на небе, в пространстве над всеми нами. Мы восхищаемся им, не возводя до кумира, но безмерно уважая его за деяния, совершённые при жизни. Однако всякому ничтожеству неприятно видеть таких замечательных людей: они постоянно стремятся завязать нам глаза, дабы не разглядели красоты таланта и силы; они придумывают новых героев, выкованных из своих кумиров, коим поклоняются как Ваалу[6], они придают плодам мысли такие описания и черты, что обыватель воскликнет: «Боже, как хорош этот ваш герой!», ни разу не подумав над ложью и фальшью навязываемого образа. Жаль простых людей, ведомых больных не в силу глупости, а по причине хитрости манипуляторов, крыс, что жаждут вылезти из нор и заполонить новые пространства, превращая живое и мыслящее в собрата по уму и духу. Это новая, очередная попытка проектирования и дальнейшего построения крысиного мира, тёмного и безобразного; всегда происходило сие и будет происходить, но всё-таки как я верю в конечную победу жизни над смертью, так я верю и в человека, слабого и жалкого, но сильного и гордого.

14

Пройдя наконец подземный переход, я освободился от предыдущих сумрачных видений, изрядно чадящих и так потрёпанное нутро. Я снова ожидал тот волшебный снег, Шуберта, прорезающего ночное небо, но только растекался немой укор темноты по домам и горожанам, делая их невидимыми и предельно приземлёнными. Я будто продолжал путешествие в подземке, которую я терпеть не мог в силу того упадничества, которое охватывало при нахождении там, и чем дольше тело моё располагалось под толщей камней и комьев, тем ущербнее и незащищённее сам себе виделся – презрение к слабости питало в такие часы, доставляя боль и неприязнь.

Я задыхался в перекрестии дорог и тротуаров, пугался рёва мчащихся автомобилей, шугался уставших от работы людей, я мышонок, маленький и серый, в кошачьем логове, где коты злорадно облизывают клыки и топорщат усы в предвкушении лёгкой закуски. Даже не в Москве, а где-то тут, в Подмосковье, таком понятном и близком, я не испытывал ни удобства, ни комфорта, всё косилось и змеилось, окружая и шипя, поблёскивая кроваво-чёрными очами и рыча бешеной собакой, – конец, конец мне, думалось в ту секунду, устал, сил нет сказать мороку, что достаточно издеваться надо мной, отпусти, дай просто вернуться домой, я не побеспокою тебя, не скажу лишнего слова, не буду бороться и побеждать, дай дорогу спокойную, дабы оказаться в родной квартире, без шума, раздражения и беспокойства. Одно это порадовало бы и вернуло благостное расположение духа.

Однако, проклиная ночные издевательства, я даже не обратил внимания, что прошёл аж половину пути от станции до дома! Хорошо, когда не думая, куда ступает твой грязный ботинок, можно без проблем перемещаться в пространстве. Это своеобразный телепорт, только предельно реалистический, не имеющий никакой связи с яркой и красивой фантастикой, зато напрямую относящийся к физиологии и биологическим балансам всякого рода и воздействия. Ноги по привычке запомнили путь и несли без каких-либо вопросов, как ковёр-самолёт, только ног всего две. Но жалости с моей стороны нет: и так прилично тревожных и пренеприятных картин прошло мимо меня, пялиться особо некуда и незачем.

Но вот прохожу мимо одной из многочисленных детских площадок – что вижу? Алкаши, синяки! Я не преувеличиваю и не сгущаю краски, а если и есть эффект упадничества, то он не настолько серьёзный, чтобы белое воспринимать чёрным. Сидят вонючие мужички в рванине, разложили на лавочке дешёвую водку со стаканчиками, разливают, распивают, рассказывают нечто о тяжкой доле, сдобренное сальностями и непотребными анекдотами, которые писателю не следует воспроизводить, дабы не стать очередным современным бумагомарателем. Но это не единственная компания! Другие охламоны засели на детской горке, выдавая своё присутствие там диким пьяным смехом и красными дымящимися точками сигарет. Как это подло и низко, гадить прямо в местах, где играют дети! Всем наплевать на кого-либо или на что-либо, нет никакого контроля за этим, ни полиции, ни хотя бы дружинников недоделанных, все молчат в тряпочку, никто ничего не совершает во благо детей, лишь только болтают об их эфемерном далёком светлом завтра.

Многие организуют социальные рекламы, кампании в поддержку детей, больных, здоровых, ещё каких-нибудь, разглагольствуют о добродетелях, заботе и милосердии, собирая деньги в некие фонды, отдавая затем беспризорникам или онкобольным, идут масштабные действия, окутывающие и охватывающие большие площади и расстояния, желая перекроить, переклепать дурноту и мерзость, и хороши, замечательны, потрясающи, благородны эти мечтания, не упрекну человека, проповедующего гуманность в отношении к ребёнку, но скажите, ответьте мне: почему нельзя не большое сразу творить, а малое, хотя бы нечто на местном уровне – подъезда, двора, района – строить горки и качели, следить банально за детьми, наблюдать за самими площадками, дабы ни одна скотина не испортила хоть что-то, исполненное для ребёнка. Это несложно, только собраться нужно и сделать, людей побольше сконцентрировать, активность усилить и прочее, дело в шляпе, заботиться и впредь о счастливом детстве.

Другой, достаточно болезненный вопрос, который давно существует в нашей стране, – вопрос воспитания, отношений между родителями и детьми. До сих пор большая часть того, что принято называть «семьёй», корнями уходит в стародавние времена домостроя и патриархата, с чётко расписанными ролями, функциями, правами и обязанностями: отец – главный, мать – послушна и по дому прибирается, ребёнок под обоими ходит и воспитывается обычно матерью, поскольку папа есть не кто иной, как добытчик и работяга, охотник. Ребёнок, если вглядываться в первобытные времена шкур и пещер, безмолвное существо, не имеющее возможности и пикнуть, рот открыть против кормильца и его супруги. Однако это лишь своеобразное правило, formula de exemplary vita[7], что нереализуема и существует лишь в идеальных условиях вакуума, защищённого от внешнего вредного влияния сред и прочих условий, что подкинуты нам Судьбой. Отец зачастую превращается в домашнего тирана, кричащего и стучащего кулаком от любого косого взгляда или неверного шага. Мать – запуганная истеричка, получающая оплеухи от мужа, как физические, так и моральные, но терпящая измывательства в силу неспособности к самостийному бытию, а ребёнок – жертва обстоятельств, на нём срывает зло мама, да и папа далеко не ушёл, хорошего тумака по хилому тельцу никто не отменял. Какой выплеск энергии: накричал начальник – отлупил по заднице сынишку/дочурку; планы срываются – посильнее двинул, чтобы не канючил. Подождите, упустил из виду важный момент – если уж батяня нализался свиньей в честь праздника, повышения или плохого настроения – жди беды, трясись, жена, берегись, дитя, гнева и злобы его. На мать наплевать, сама выбрала путь, но что совершил ребёнок, раз обречён на такую невыносимую и нелёгкую жизнь?

Обязан ли терпеть сей вязкий мрачный и кошмарный кисель в своём родном доме?

Возмущает меня и общая реакция людей, общественности, на всё вышеперечисленное, ведь это нормальная семья, без вопросов, без претензий, не одни они такие, а вся Россия, от Балтики до Тихого океана, так было и будет, ведь это есть традиция, завет предков на столетия вперёд, непреложный, необсуждаемый и, самое главное, неосуждаемый, подобно императору из пьесы великого Брехта «Турандот»[8]. Почему всяка подлость у нас обязательно приобретёт положение обязательного закона и правила, к которому должны прислушиваться? Может, надо повернуть голову на Запад, приглядеться хотя бы к опыту ювенальной юстиции, которая, по идее, неплоха, да, есть огрехи и ошибки, но схема приемлемая, если подлатать и вычистить в нужных местах – завертятся колёсики, авось эффект положительный будет и разорвётся круг семейных драм и несчастий. Я не пропагандист-«ювеналист», я только предлагаю, вношу хоть некоторые мысли в застойный дискурс по данной проблеме, которая стоит перед обществом.

По этой же теме мне сразу вспоминается одно стародавнее происшествие, услышанное по радио. Насколько правдива история, мне не судить, я только всего лишь передам эту маленькую житейскую повесть, вне зависимости, выдумка это или нет. Дело было в одной многоэтажке, где-то на окраине Москвы, в каком-то грязно-сером районе, мало отличающемся от соседей. В одной квартире жила семейка: папаша, мамаша, бабка, мальчишка и девчонка. Были они неблагополучны – взрослые любили понакиряться, а дети спокойно смотрели на происходящее, а затем, если настроение у родителей после водки было не ахти, становились жертвами агрессии и регулярно получали нагоняй за просто так. Всякий живущий поблизости от этой квартиры был в курсе подобных мероприятий, с алкоголиками, избивающими и дочь, и сына, однако был удивительный момент: брат был постарше, поэтому доставалось поменьше, чем сестре, а сам мальчишка был очень даже не прочь самостоятельно поучаствовать в избиении девочки! Он срывал на ней злость за родителей и то состояние, в котором находился, мальчик любил снимать со своих единственных брюк ремень с тяжёлой пряжкой и хлестать по беззащитному девичьему телу под общий одобрительный гул, даже бабкин, оставляя кровавые полосы на белой юной коже. Слёзы боли и отчаяния возбуждали его – мальчишка рос садистом, как и большинство обывателей, но не старался скрыть это. Отец с красными кроличьими глазами гордился отпрыском, он видел в нём продолжение себя, он смог воспитать мальчика, сделать палачом и ублюдком, то есть полноценным мужчиной.