Манускрипт бабушки Светланы

Глава 2. Ещё два трупа

Выслушав объяснения Ахапова по поводу монаха, начальник отдела Серёга Дятлов прошепелявил, изобразив на лице почти искреннее сочувствие:

– Тебе «повезло», Василий. Только что сообщили: ещё два трупа. На Ржевской.

Серёге должны были вставлять зубы, выбитые в той стычке на вокзале, когда Ахапова продырявили заточкой, и теперь он деликатно прикрывал рот ладонью.

– В чём повезло?

– Один из них твой давний знакомый. Когда-то именно ты сумел найти улики и упечь его за решётку.

– Ёжкин пень! Тихушника замочили?!

Дятлов лишь выразительно развёл руками.

– Как говорил один почтенный восточный философ[10], «Смерть – это стрела, пущенная в тебя, а жизнь – то короткое мгновение, которое она до тебя летит». Значит, до него уже долетела.

Дом Тихушника находился напротив действующей церкви, ставшей главным украшением улицы. Место для православного храма выбрали удивительно красивое – на высокой горке, в окружении примечательных сосен и густого туевого кустарника. Хороша получилась Божья обитель! Стройная, воздушная, белая. Недавно её купола покрыли глазурованной лазурью и крупными золотистыми звёздами.

Прежде на этих куполах сидели вороны и галки, облепляя их сплошной уродливой чернотой. На восходе и закате солнца они поднимали такой гвалт, что заглушали колокольный звон. Новое покрытие оказалось столь гладким, что птицы соскальзывали с него, не в силах удержаться, и вынуждены были теперь облюбовывать для своих «посиделок» высокие деревья. И ещё одна произошла перемена к лучшему: мелодия, создаваемая звенящими колоколами, стала переливчатой, вдохновенной, душу радовала. Это новый звонарь старался, вместо прежнего звонаря Фокина – соседа Тихушника.

Металлические ржавые ворота дома, где жил Вадим Тихонин, были приоткрыты. Убитый лежал прямо за ними, на мелком гравии, в позе ползущего человека. По-видимому, бежал от преступника, но до ворот не успел добраться. Убийца настиг его и сделал своё чёрное дело. Белая рубаха Вадима была пропитана кровью. Пару лет назад Тихушник вернулся из зоны, где отсидел за неумышленное убийство, правда, Василий был уверен, что смягчающую статью ему адвокат придумал.

Второй труп был женщины, она лежала на полу сразу же за дверью неотапливаемой постройки – сарая с довольно приличными окнами. Василий её тоже знал – Галина Кликухина, попросту Кликуха.

Ахапов оглядел помещение. Следы крови виднелись повсюду, от малых пятен до больших, а на выцветшем покрывале, которым была застелена кровать, даже целая лужа, уже подсохшая. На полу сломанные стулья среди разбитых стаканов и посуды. На столе возле окна – опрокинутая бутылка из-под водки и скудная закуска алкашей, разбросанная по скатерти. В углу, справа от входа – сорокалитровая бутыль с бордовой мутью. Приподнял стеклянную пробку – обдало забродившей сливовой наливкой. Похоже, парочка отмечала что-то, праздновала. Отметила…

– Как их нашли? – спросил Василий у полусонного участкового, терпеливо ожидающего, когда он понадобится. – Могли же и неделю тут пролежать.

Синичкин захлопал выгоревшими ресницами.

– Сосед, дед глухой, ну, звонарь бывший, пошёл со своими собаками к колонке за водой. Проходил мимо ворот Тихушника, а шавки его вдруг подняли лай. Дед глянул в щёлку и всё понял. Ну и сообщил в полицию.

В уличном ряду, на правой стороне, дом Тихушника стоял первым, выходившим к основной дороге. Чуть поодаль, напротив него, светилась на холме церковь. Отсюда улица и начинала постепенно карабкаться вверх. А ниже она уединялась от общего шума и брала круто влево, словно сбегая к ручью. Там, за дощатым забором, и прилепился к ней двухэтажный бревенчатый дом экс-звонаря, открывающий официально Ржевскую. До водоколонки деду топать и топать, и дом Тихушника никак не миновать.

Обычно с ним общаться было трудно, поскольку оглох на вредной работе. Но вышел на улицу к Василию по первому же звонку в калитку.

На этот раз тема была ему известна, ответы он подготовил заранее и сыпал их, словно зерно голубям. Но в основном всё мимо, редко какое из «зёрен» попадало по назначению. Обе дворняги – чёрная и рыжая, так и крутились перед ним, виляя хвостами.

– Они учуяли, они, – прокричал дед, щеря рот в кривой ухмылке и показывая пальцем на своих шавок.

– Кто приходил к убитому в этот день? – спросил Ахапов как можно громче.

– Да утром шёл за водой…

Он, похоже, так же не мог спокойно стоять на месте, как и его собаки. То ли своим псам подыгрывал, то ли какую-то бабёнку вдалеке разглядел, решил привлечь её внимание. Чудак да и только! Напрягая голос, Ахапов поинтересовался, видел ли дед каких-либо людей в доме Тихушника.

– А леший их знает! Ходили тут разные.

Экономя время и голос, Василий вырвал блокнотный лист, набросал несколько вопросов, в конце сделал приписку: «Просьба ответить письменно и занести в кабинет № 3 капитану Ахапову», – и вручил деду.

Синичкин за это время успел найти стопку писем на чердаке убитого, принёс их со скучающим видом.

– Товарищ капитан. Может быть, здесь что-нибудь откопаете.

Письма были из зоны.

– Там ещё фотки всякие есть.

– Неси. Вдруг корешей каких следы отыщем.

…Уставший до чёртиков Жора смывал с резиновых перчаток кровь под краном, брезгливо морщился и сопел – надоело, по-видимому, всё, да куда денешься? Работа. Ахапову обрадовался: знает, что за другом «не заржавеет».

– Порезы были нанесены, скорее всего, «бабочкой», – сообщил он Василию без всяких вступлений.

Ох, уж эти «бабочки»! Длинное и тонкое, как жало, лезвие. Скос от середины до обуха клинка. Две изящные удлинённые ручки с боковыми прорезями, в которых лезвие прячется, как в футляре, если «крылышками» взмахнуть – описать ручками ножа по полукругу. Крепёжный запор сдваивает ручки в одну – чтобы держать удобнее было. Самое, что ни на есть, бандитское изобретение!

– Смерть наступила приблизительно в пять утра, – продолжал Жора, вытирая руки свежим вафельным полотенцем. – Да, вот что я тебе ещё хотел сказать, – он как будто заколебался – говорить или не стоит, наконец, решился: – У меня такое подозрение, что на мозг монаха было оказано странное воздействие.

Василий вскинул на него глаза.

– Какое именно?

Жора повесил полотенце, прошёл к столу, накрытому клетчатой клеёнкой.

– Я не понял. И даже объяснить, что произошло с мозгом, не могу. Он какой-то другой по цвету. Оттенок едва уловимый, но тем не менее присутствует.

– Это не могло быть естественным отклонением от нормы, как, например, цвет кожи?

– Не думаю. Но это я так, просто подкинул тебе орешек, который ты можешь погрызть, если есть желание.

Жора уже догадался, что друг не слишком спешит по делам, и решил озадачить его неожиданным советом.

– Вот что пришло мне в голову, Василь. В твоей работе здорово помогло бы умение перемещать своё энергетическое тело туда, куда потребует конкретная обстановка. Скажем, взять да и поприсутствовать незримо на месте преступления. Или оказаться рядом с обвиняемым, чтобы посмотреть на его поведение.

– Это называется обрести навык телепортации, – подытожил Ахапов и не удержался от возгласа с ехидцей: – Эк, чего захотел! Фантазий у тебя – хоть отбавляй!

– А что? Вполне реально. И зря ты так скептически к этому относишься. Есть специальные упражнения и очень даже действенные методики. Прикалывайся сколько хочешь, но я, например, уже начал тренироваться. И стараюсь выкроить для этих занятий время.

Капитан, прищурившись, окинул друга с головы до ног. Вроде не похоже, что пудрит мозги.

– И в чём заключаются твои тренировки? – поинтересовался на всякий случай.

– Ну, на первом этапе надо научиться направлять поток энергии в одну из частей тела. Потом в мозг. Но нужно соблюдать особую диету и практически стать вегетарианцем. Кроме того, в пище должны быть эфиры. Рекомендуется утром, натощак, выпивать десять граммов кедрового масла, двадцать граммов мёда и заедать это пятью граммами цветочной пыльцы.

Ахапов хмыкнул.

– Скажешь тоже! Где цветочные плантации искать? И главное, когда?

– Это уж, старик, твои трудности. Моё дело подсказать, предложить. Одним словом, позаботиться о просвещении ближнего… – Жорик скорчил обиженную мину.

– Ну, спасибо, что не забываешь. Ещё скажи, хорошо бы научиться прыгать в любые отрезки времени – в прошлое, будущее…

– Безусловно, хорошо! И дар ясновидения можно приобрести, если захотеть по-настоящему. Чушь собачья, что всё это под силу лишь избранным.

Василий с сомнением посмотрел на него. Куда он клонит? Неужели догадывается о странных «провалах» Ахапова в Древний Египет? Но нет, не похоже: взгляд у Жоры был искренний и чистый.

– Ты прав, дружище, – смягчился Василий. – Но на одних только методиках далеко не уедешь. Тут нужен Учитель. И не простой подсказчик-понукатель, а Мастер своего дела. Правда, некоторые приобретают особые умения только после кратковременной смерти.

– Клинической смерти, – поправил Жора, скрестив руки на груди и готовый ринуться в словесный поединок, чтобы отстаивать свою точку зрения.

У Жоры уже давно появилось хобби – выискивать всевозможную эзотерическую литературу, находить сумасбродные рецепты и методики и непременно делиться почерпнутыми сведениями с Ахаповым.

– Вопрос на засыпку, – Василий решил перевести разговор в другое русло. – У Тихушника случайно не было отклонений в цвете мозга?

– Нет, гарантирую. Да и отправил его с Кликухой на тот свет не убийца монаха. Здесь рука не та. И не удары ножом, а порезы. В общем, ищи двух убийц.

У Василия оказалась с собой «Кремлёвская», и они тут же по-братски её разделили, приговорив к преждевременной кончине.

Глава 3. Ночные страсти

Наверное, лучше было бы перепить, чем недопить. Потому что, недопив, Василий почувствовал себя чересчур умным и смелым и прямиком отправился на Ржевскую.

Дом Тихушника со стороны фасада утопал в зарослях декоративного кустарника, который заполонил весь палисадник и маскировал по самую крышу изъяны в архитектурном облике самой постройки. Он бурно цвёл в макушке лета мелкими белёсыми гроздьями, похожими на ёлочные шары, и теперь дал семена зелёного цвета.

В Египте такой кустарник не водился. Вокруг белоснежного царского дворца росли мирровые деревья, акации и финиковые пальмы.

«Порекомендую, при случае, своим садовницам развести какие-нибудь цветы, – подумал с усмешкой Василий, перелезая через дощатый забор, – и ещё посоветую устроить живые изгороди». Забравшись на самый верх, он ухватился за ближайшую ветвь яблони и спрыгнул в сад. Его обступила непроглядная тьма, освещаемая тусклым светом сгорбленного фонаря, сиротливо стоявшего напротив ворот Тихушника. Убийцы часто возвращаются на место своего преступления, особенно в первую ночь. На это Ахапов и рассчитывал.

К углу достопамятного сарая была прилажена небольшая беседка, «костяком» сооружения служили несколько металлических и деревянных кольев, вбитых в землю по периметру. Стенами – листы алюминия со стороны огорода и сетка «рабица» по линии двора. От дождя этот закуток оберегала рубероидная крыша. Внутри беседки стоял довольно крепкий топчан, напоминающий зэковские нары. Василий улёгся на него, положил под голову руки, не обращая внимания на комаров, которые свирепыми полчищами ринулись на него. На какое-то время он даже задремал.

Но пьяная кровь, поначалу разгорячённая, вскоре перестала греть его тело, и он уже подумывал, не убраться ли ему восвояси, как вдруг ощутил чьё-то присутствие. Ночь выдалась ветреная, и он решил, что именно это создает такую иллюзию. Некоторое время Василий сидел, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к малейшему шуму. В разрыве облаков, гонимых по небу, высветилась луна, похожая на криво слепленный ком снега. Капитан тихо поднялся с топчана и затаился за алюминиевым щитом. Тревожное ощущение усилилось. Более того, он явственно уловил чьи-то едва различимые шаги, потом всякие другие звуки: то лёгкие шорохи, то слабое потрескиванье… Кто-то шёл сюда от дальней калитки, которая находилась в конце сада.

Василий прижался к щиту. Прийти сюда мог только преступник.

Он вынырнул из кустов и теперь по тропе направлялся к беседке. Высокий, широкоплечий, в кожаной куртке. Свет был слишком слаб, чтобы разглядеть лицо незнакомца в деталях. Тем не менее, Ахапов самонадеянно подумал, что узнает его, если сейчас тому удастся скрыться. Но не для того Василий полночи был трапезой для всяких кусачих тварей, чтобы этот тип отделался от него так просто.

Человек прошёл мимо беседки, встал возле опечатанной двери летней постройки. Беседка была от него справа, дом Тихушника слева, сзади – гараж с металлическими воротами. Незнакомец постоял перед запертой дверью и должен был бы уже начать её вскрывать, но почему-то медлил, держа в руке какой-то небольшой предмет, возможно, отмычку. В этот момент Василий и прыгнул на него сзади, стараясь ударом в затылок сбить на землю.

Однако ночной пришелец неуловимо быстро отклонил своё тело немного вбок и вперёд и тут же, опершись руками о землю, впечатал ногу в живот Василию. «Удар скорпиона» получился мощнейший. Ахапов с трудом его выдержал, успев на выдохе напрячь пресс. И всё же отлетел к железному колу. Больно врезавшись в него поясницей, он увидел, что противник уже не только рядом, но и атакует.

Ему удалось сходу пробить защиту и рукой ощутимо рубануть Василия по ключице. Тот чуть не взвыл от боли. «Неужели сломал?!» – где-то в подсознании вспыхнула мысль, тут же поглощённая болью. Заученным выбросом ноги Ахапов ударил его в пах, но незнакомец отбил это движение внешне лёгким взмахом руки, от которого у Василия посыпались из глаз искры.

И тут произошла странная вещь. Когда Ахапов, честно говоря, уже прощался с жизнью, его противник неожиданно развернулся и бросился бежать. Что его спугнуло, Василий не понял. Но отметил, что удары незнакомца были щадящими. Если сравнить бойцовские качества этого человека с зажжённой лампой, то во время схватки она горела едва ли вполнакала. Ночной гость явно не хотел, чтобы схватка привела к летальному исходу. Обездвижить врага, лишить сознания – да, а вот убить – нет. И теперь этот человек летел пулей по тропе к дальней калитке, прошибая грудью преграды из зарослей.

Цепляясь за стену, к которой привалился в драке, Василий поднялся. И едва не упал от острой боли в лодыжке. Но надо было преследовать, и он побежал, если это можно было назвать бегом. Незнакомец уже маячил внизу сада, у сколоченной из горбыля калитки. Василий выхватил пистолет. Калитка со скрипом распахнулась, и сразу же захлопнулась, закрыв обзор. Стрелять было поздно.

Когда Ахапов доковылял до неё, преступник уже скрылся. Внизу слышался лёгкий шум бегущей речушки, уже давно превратившейся в широкий ручей. С большим трудом Василий спустился к ручью, окунул ногу в ледяную воду. Он ругал себя последними словами. Упустить добычу из-под носа! Что ни говори, а алкоголь замедляет реакцию и притупляет ум. Капитан и про пистолет-то вспомнил, когда этот тип был уже далеко! А впрочем… вдруг это не убийца?! Мог же убийца послать кого-то вместо себя? Например, если ранен – ведь в жилище Тихушника явно шла какая-то разборка! И дверь этот тип не взламывал… Василий воспрянул духом и даже плечи расправил, поняв, что на самом деле всё к лучшему, и зря он себя ругал. Слава Богу, что он не продырявил ночного гостя пулей!

Тем не менее надо было ехать в лечебницу. Ахапов вызвал скорую помощь, втайне надеясь снова покайфовать в своём египетском прошлом. Но, вопреки его надеждам и откровенным пожеланиям, стопу обработали и вправили без наркоза, так что ему не удалось побывать в своих царственных хоромах в окружении любящих египетских жён. В самом мрачном расположении духа он поплёлся домой, в служебную квартиру на Ильинке, состоящую из двух смежных комнат и кухни.

Но когда Нина-Бенриб открыла дверь, он подумал, что его всё-таки усыпили «эликсиром счастья». На ней было туго облегающее золочёное платье, ниспадающее до тонких щиколоток и украшенное золочёными перьями экзотических птиц, на голове – парик, увитый золотыми лентами.

– Мой царственный супруг пожелал осчастливить меня в эту ночь? – сладким голосом промолвила она, вскидывая ладони, как перед божеством.

Раньше она бы набросилась на мужа с упрёками за то, что он опять «всю ночь где-то шлялся». Но благодаря египетскому прошлому, ворвавшемуся в их жизнь, Нина менялась прямо на глазах!

– Любимая! Ты великолепна! – с восхищением произнёс Василий. – Но разве ты не знаешь, что накладные волосы стали модными в эпоху Третьей династии, другими словами, спустя много-много лет после нас с тобой? – не хотелось её разочаровывать, но истина была дороже.

– Что я слышу?! Мой царственный супруг забыл, что законодательницей мод в стране должна быть его главная жена? – возразила она с льстивой улыбкой. – Я решила ввести новую моду прямо сейчас! Вот увидишь, придворные дамы и многие мужчины уже завтра же пожелают носить парики. И все найдут, что это очень даже удобно, практично и вполне красиво. К тому же, как я выяснила, парики пришлись по вкусу египтянкам задолго до Третьей династии… А теперь следуй за мной, – она взяла Василия за руку и, раскрыв двери, ввела его в зал.

Ахапов оторопел ещё больше. Четыре колонны красного цвета с зелёными чашелистиками у основания упирались в потолок по четырём углам комнаты. Их верх украшала резьба в виде связки папирусных стеблей. Чисто египетский орнамент! Вершины стен обрамлял тростниковый рисунок. Охапки тростника, собранные в букеты, и зелёно-красная бечева, стягивающая отдельные пучки, были выполнены очень эффектно. Этот стиль назывался хекер. В довершении ко всему у правой стены комнаты стояла кровать в виде широких носилок, опирающихся на деревянные львиные лапы, и вместо подушек на ней возвышались два изящных подголовника.

– Когда же ты успела? Как додумалась? – Василий был сражён наповал видом почти египетского жилища.

Беннриб загадочно улыбалась. И вдруг сбросила с себя парик, рассыпав по плечам мелкие спиральки локонов, сорвала платье, оставшись только в чёрной набедренной повязке, расшитой золотой бахромой, и сделала потрясающий «мостик» – точь-в-точь, как египетская акробатка! Ахапов тихо охнул, поняв, что, несмотря на саднящую боль в ноге, его обуревает нежность… Но Бенриб ещё не наигралась. Она выскользнула из его объятий, бросилась босиком в соседнюю комнату и через мгновение уже стояла перед ним на одном колене.

– Мой господин, ты забыл вот это… Примерь!

В руках у неё была двойная красно-белая корона «Владыки обеих земель», которую она протягивала своему «царственному супругу». Корона, изображавшая богиню Нохбет[11] в виде головы грифа и богиню Уаджит[12] в виде кобры, вставшей в боевую стойку: одна из небесных властительниц покровительствовала Верхнему Египту, другая – Нижнему. Конечно, настоящая корона была не из пластика, как эта, но и такой короны было вполне достаточно, чтобы выразить жене благодарность…

В отличие от Ахапова, Нина была коренной тверичанкой, родившейся в семье актёров местного театра. В свои неполные двадцать два она уже прослыла классным декоратором, специализирующимся на оформлении сцен, изображающих древность. Но три года назад ей пришлось бросить театр и профессию, ибо в её жизнь вторгся Василий. Она предпочла его и служебную квартиру в далеко нетеатральном городке. Однако через несколько месяцев Ахапов почувствовал, что жизнь домохозяйки была ей как кость в горле.

И вот теперь Нина преобразилась в творческом порыве: дом стал для неё желанной сценой, где она могла культивировать свои наклонности. Египетское прошлое мужа вдохнуло в неё свежую струю, если не жизнь. Она была счастлива!

Он принял подобающую осанку и возложил корону на свою голову, не стесняясь священной наготы. Бенриб обняла «царственному супругу» ноги… И вдруг вскрикнула, только теперь заметив его забинтованную ступню.

Глава 4. Ещё один потерпевший

Наутро капитана ждал «сюрприз». Оказывается, недалеко от речушки, где он ночью охлаждал свою ногу, утром обнаружили раненого мужчину.

– Ну, чего скис? Раненый – это не труп! – начальник отдела Дятлов уже вставил зубы и теперь улыбался, как американский президент. – Поезжай и разберись, что к чему.

– У меня нога повреждена, бытовая травма.

Темнить с ногой Василий не имел права: такие дела закручивались, а его угораздило по-идиотски влипнуть с ней, да ещё тогда, когда нужны были напористость, как у танка, и скорость, как у хорошей гончей!

– Бытовая, говоришь? – Серёга набычился. – Мне уже сообщили, где тебе ногу вправляли. И скорая тебя забрала как раз возле той самой речушки. Всё ясно? Или ещё нет?

– Так точно, еду, – машинально согласился Ахапов и тут же раскололся перед ним во всех смертных грехах.

Дятлову понравилось его раскаяние.

– Потерпевший – личность весьма известная, – он с нескрываемой усмешкой смотрел на Василия, умышленно оттягивая развязку. – Это Удав. И лежит он теперь в областной больнице! В Твери!

Ёжкин пень! Правая рука Бывалого – местного уголовного князька!

Вот уже лет пять, как этот князёк имел квартиру в Москве и несколько вилл по тверской губернии, в том числе и в областной столице. В Торжок он наведывался исключительно для удовольствия, так что Ахапову не приходилось с ним сталкиваться, не считая эпизодических драк в детстве: когда-то они жили на одной улице… Кличка князька – Бывалый. Удав – его опора и надежда. Капитан был наслышан о нём, но судьба до сих пор оберегала от неприятного знакомства.

И всё-таки что-то не клеилось. По слухам и оперативным сводкам, Удав был неплохим рукопашным бойцом, но тот человек, с кем Василий имел дело, был не просто отличным рукопашником. Он был мастером, причём не только в драке. С кем мог ассоциироваться его образ? С Бэтманом? С Терминатором? С другим супергероем? Не придумав ничего путного, капитан решил остановиться на Бэтмане – по крайней мере, выговаривать легче и быстрее.

Дятлов остался доволен произведённым впечатлением.

– Тебе повезло, что ты ещё без гипса обошёлся. Так что нет худа без добра. Но помни: как говорил Фирдоуси,

«лишь в разуме счастье, беда без него». Машина в твоём распоряжении. Докладывай, когда что-нибудь нароешь.

Пока полицейский «уазик» трясся на неровностях дороги, Ахапов решил перебрать письма Тихушника: вдруг попадётся что-нибудь стоящее? Но, судя по ним, этот человек больше заботился о разделе имущества с бывшей женой. Правда, в одном письме была приписка: «Скоро к вам зайдёт один мужик. Он на днях освобождается и передаст вам от меня, как я здесь живу».

К этому посланию была приложена записка: имя и адрес матери Тихушника, написанные его рукой, и чуть ниже, в жирной рамочке: «Поляков Вячеслав Петрович». Обычный зэковский приём: записка будет служить опознавательным знаком. Видно, сердобольная мать Тихушника, получив её от Полякова, приколола к письму сына – на память…

Уже после выезда с торжокской развилки на широкое шоссе появлялось ощущение, что дорога ведёт в богатый город: она была свежеасфальтирована, расчерчена разметкой ДПС и будто выглажена утюгом. Посёлочные дома и заборы выглядели всё наряднее и внушительнее, а «сталинки» в центре города заметно помолодели после капитального ремонта. Преобразилась и набережная Степана Разина на берегу Волги. Но в Торжке трудились на фабрике торжокские золотошвеи! Был мужской монастырь. Сохранился деревянный храм Тихвинской иконы Божией Матери и Особнячок-гостиница, где останавливался Пушкин, когда ехал в Санкт-Петербург из Москвы или по этой же дороге обратно.

Проехали шлагбаум, остановились возле белокаменного здания, напоминающего заснеженный айсберг. Больница.

Удав был помещён в одноместную крохотную палату. Узкая койка. Деревянная перекладина на шнуре, свисающем с потолка, – чтобы больной мог цепляться за неё рукой. Капельница у изголовья. Тумбочка. В застоявшемся воздухе больше всего ощущались запахи гнили и дезинфицирующих средств. Под кроватью стояла трёхлитровая банка, в неё медленно стекала по катетеру кровавая моча. Заострённая синюшно-жёлтая физиономия раненого казалась маской мертвеца.

Василий мог поклясться, что не с этим мужиком он сцепился ночью во дворе Тихушника. Капитан уже знал, что Удав потерял много крови, задета почка. Больного беспрестанно колют, чтобы он отключался, но завтра с ним можно будет поговорить.

Ахапов попросил кокетливую сестричку в приёмном отделении, копирующую лицом и жестами певицу Мадонну, показать ему вещи, в которых раненого доставили в больницу. Чёрный плащ, свитер и майка были пробиты сзади чем-то острым. Ночной гость был в кожаной куртке.

– Откуда привезли раненого?

Её глаза расширились раз в пять по сравнению с первоначальным видом.

– Из Торжка. Он не захотел оставаться в районной лечебнице. Сам дозвонился сюда по мобильнику, когда пришёл в себя.