Молодожены

…for better for worse,

for richer for poorer,

in sickness and in health,

to love and to cherish

till death us do part…1

1.

1 октября 1998 года.

Я открываю глаза и вижу белый потолок. Откуда я знаю, что это – потолок? Не помню. Почему я уверена, что он – белый? Не знаю, я просто ощущаю его белым. Белый – это цвет. Умница, девочка. А еще бывает серый и розовый, и черный, как моя голова, и все, что в ней находится. Потому что, кроме этой черноты внутри и белизны перед глазами, я больше ничего не чувствую. Я как будто покачиваюсь на грани черного и белого, стараясь зацепиться сознанием за что- то реальное, осязаемое, чтобы выплыть хоть к какому- то берегу, ступить на твердую почву. Бесполезно. Среди всего многообразия цветов, которое, должно быть, существует вокруг, мой мир окрашен в строгие черно- белые тона, как немое кино. Кино, вот еще что- то новое. Но и это слово не оставляет никакого отклика, ускользает также быстро, как и пришло на ум, и я снова предоставлена своей двухцветной симфонии.

Я долго смотрю вверх, ни о чем не думая, отчаявшись что- то понять. Я просто даю себе отдых, за что тут же получаю вознаграждение. Я вспоминаю еще один цвет. Красный. Перед моими открытыми глазами как будто переливается красная река, с красивыми бордовыми водоворотами и вишневыми омутами. Забавное вначале зрелище постепенно начинает меня беспокоить, дыхание становится прерывисто- судорожным. Мне ужасно неуютно, хочется куда- то бежать, и, пытаясь избавиться от этого ощущения дискомфорта, я перевожу взгляд в сторону.

Окно. Окно в белоснежной раме, а в нем, разрезанное на четыре равных квадрата – синее- синее небо, на котором – ни облачка. Я помню, что это – окно, а это – небо. Но не помню ничего про себя, или про то, где я.

Я впитываю в себя эту бесконечную синеву, которая, кажется, струится прямо в мои слегка приоткрытые глаза, веки не выдерживают этой тяжести чистого света и закрываются. Но и с закрытыми глазами я чувствую тепло и свет. Я думаю, что это – ранняя осень, и где- то внизу со стройных деревьев медленно облетают ярко- красные (опять красные, это тревожит) и желтовато- оранжевые листья, плавно опускаясь к своим более торопливым собратьям, уже устилающим сытую землю. Я даже ощущаю этот осенний запах, свежий и немного приземленный, такой отличный от пьянящего запаха весны. Кажется, я очень люблю раннюю осень. И от этой мысли, от возможности получить обратно хотя бы частичку моего я, мне становится ужасно радостно и легко, и я улыбаюсь.

Как потом оказалось, это на самом деле была осень, небо подсказало мне все совершенно правильно. Но это была не моя осень, не та, которая мне так всегда нравилась. Это была пародия на осень, издевательство надо мной и моими органами восприятия. Когда я смогла встать с постели и подойти к окну, я долго плакала, прислонившись лбом к прозрачному стеклу, и чувствуя себя нагло обманутой. Не моя осень. Чужая.

Кто- то осторожно берет меня за руку. Я снова открываю глаза, это уже становится не так легко, как вначале, и вижу человека, сидящего у моей кровати. Еще я понимаю, что я лежу под белоснежными простынями, вижу свою руку, безжизненно- худую и такую трогательную на стерильной белизне белья. Слова сначала выплывают из моей памяти, и только потом я понимаю, что они – знакомые и что- то значат. Мне становится себя где- то жалко, но я не успеваю полностью отдаться этому чувству, так как мой взгляд притягивает чужая рука, бережно обхватывающая мои прозрачные пальцы. Она такая сильная и загорелая, что я невольно сглатываю от волнения. С чего бы? Человек – мужчина – смотрит на меня серьезными глазами, гладит мою руку, его губы шевелятся, и через мгновение до меня долетает: «Как ты?».

Мне хочется сказать, что я ничего, просто немного черно- белая, но я не могу, язык не слушается, и губы не желают размыкаться. Мои губы склеены печатью молчания. Это очень романтично, но мне это не нравится, я пытаюсь разлепить непослушные куски мяса и кожи, но от этого становится только хуже, я совсем выбиваюсь из сил.

Мои глаза наполняются слезами, я смаргиваю, он осторожно вытирает мокрую дорожку на моей щеке, что- то заботливо шепчет при этом. Я уже не вдаюсь в смысл, мне просто становится легче от того, что я – не одна, я только надеюсь, что он будет рядом всегда, стоит мне открыть глаза. А то у меня может пропасть всякое желание приходить в себя еще раз, если я не буду уверена, что снова увижу его около себя.

На этом сеанс заканчивается, я чувствую, что безумно уже устала и закрываю глаза, и отворачиваюсь, и снова куда- то проваливаюсь.

2.

1 октября 1998 года. Вечер.

В следующий раз, когда я то ли проснулась, то ли очнулась, за окном было темно. Меня преследует моя черно- белость, мне кажется, что я уже никогда не стану цветной, из плоти и крови, я сама себе кажусь картонной фигуркой, плоско прикнопленной к кровати. Тут же вспоминается мультик, даже имена главных героев услужливо выплывают из памяти – Том и Джерри. Том – кот – был таким же плоским после очередной проделки маленькой забавной мышки, довольно брутальной, на мой взгляд. Это жестоко, проехаться по живому существу асфальтовым катком. Я начинаю злиться. От дурацких ассоциаций, от бессилия вспомнить что- то существенное, вместо этого детского бреда. Лучше бы память с такой же готовностью выдала мне мое имя, или имя того красивого мужчины, что так заботливо осушал мою вселенскую скорбь. Я огляделась, медленно поворачивая голову на подушке. Мужчины не было, рядом с моей постелью стояла медсестра (странно, я и это помню) и поправляла что- то над моей головой.

– Проснулась? – В голосе женщины была заботливость и какая- то настороженность.

Я просто посмотрела на нее, ибо, уж если рот отказался меня слушаться в разговоре с тем красавцем, то с этой толстой теткой я тем более ничего не смогу. Полная импотенция.

Женщина двигалась медленно, словно в толще воды, рассеянный, приглушенный свет ночника делал комнату похожей на сумеречный подводный мир, а ее – на рыбу наполеон, которая любит прятаться на дне в толще песка, плавая где- то в теплых морях. Кино. Ну конечно, опять кино. Я видела это в какой- то передаче по телевизору. Такой запас знаний меня успокоил, но действия тетки явно настораживали.

Она отвернулась от меня, занявшись чем- то привычным на сервировочном столике для пыток. Я сверлила взглядом широкую спину в белом халате и прислушивалась к стеклянному позвякиванию. Мне было страшно. Что бы она там ни делала, я знала, что мне это не понравится.

Атмосфера внезапно стала зловещей, и я вспомнила, что не люблю ночь. Во всяком случае, я однозначно не люблю ночь наедине с этой массивной фигурой, которая загораживает собой что- то опасное для моего организма. Но что я могу сделать, в моем состоянии почти полной неподвижности? Мотать головой до посинения, пока она не отвалиться и не покатиться по черно- белому звенящему полу прямо к двери, а потом по коридору, и не запрыгает по ступенькам веселым волосатым мячиком, с которого будет подмигивать испуганный глаз. Кстати, какого цвета у меня глаза? Я не помнила.

Но попытка вспомнить меня отвлекла, страх немного прошел, а в это время обелохалаченная фурия уже стояла рядом со мной, держа в правой руке одноразовый шприц, наполненный чем- то прозрачным. Она начала склоняться ко мне, одновременно растирая мой локтевой сгиб чем- то холодным и вонючим. Я попыталась отодвинуться, естественно, безрезультатно. Замотала головой, как и планировала, но она только хмуро на меня взглянула:

– Все будет хорошо, сейчас сделаю тебе укольчик, и – баиньки, – заботливо причитала она, что сильно не вязалось с ее мрачным лицом.

Еще раз протерев место укола, она собрала свои пыточные причиндалы, отодвинула процедурный столик подальше от кровати и притушила ночник над моей головой. Вышла, плотно закрыв за собой дверь и оставив меня удивляться, какой прогресс я сделала за эти несколько минут моего бодрствования. Я вспомнила столько всего, что мне требовалось какое- то время, чтобы все обдумать и систематизировать. Я надеялась на возникновение новых ассоциаций, которые тонкими ниточками заштопают мое рваное сознание, и потихоньку потянут за собой мою настоящую, а не мультяшно- киношную память. Очень на это надеялась. Но я не успела.

Правой руке стало тепло, по телу начала разливаться истома и тяжесть, я снова закрыла глаза, кровать начала плавно подо мной покачиваться, или это я начала ее раскачивать своим телом, не знаю…

«Завтра, я подумаю над этим завтра…» А это еще откуда? А будет ли у меня оно, это пресловутое завтра? Мысль мелькнула уже где- то на самом краю сознания, и я снова провалилась в мягкую, обволакивающую черноту.

3.

2 октября 1998 года.

Тогда мне приснился первый сон. Я шла по траве, высокой, зеленой траве. Ноги с трудом выпутывались из ее вязкой прохлады. Вдруг показалась земля, и я тут же начала проваливаться вниз. Почва засасывала меня со странным, чавкающим звуком. Скоро она уже сомкнулась над моей головой, и я поняла, что начинаю задыхаться. Я закричала и проснулась, судорожно дыша, стараясь захватить ртом как можно больше воздуха.

В это утро я первый раз поела сама, то есть с ложечки, а не через вену. Как сейчас помню, на завтрак была жидкая овсяная каша, я набирала ее в рот, держала там какое- то время, привыкая к этому ощущению заполненности моего речевого органа, и про себя посмеиваясь над терпением медсестры (другой, худенькой, но такой же опасной, как первая). Она уже держала наготове следующую ложку, аккуратно обтерев ее о край тарелки, чтобы не накапать на мой клеенчатый слюнявчик. Ложка висела в воздухе, готовая в любой момент влететь истребителем в мой неторопливо открывающийся рот. «Прямо звездные войны какие- то», опять мелькнуло напоминанием о моей бывшей жизни, и я снова рассердилась на свое бестолковое сознание. Проглотила, открыла, подержала во рту, напитала слюной, снова проглотила. И так еще несколько раз, пока я не поняла, что, если проглочу еще ложку, просто фонтаном выплесну все обратно. Я наелась.

Попила чего- то кисленького и устало откинулась на подушки, чувствуя, что сейчас снова отключусь, но уже сама, сознательно. Просто засну от ощущения сытости и утомленности, после всех этих изматывающих упражнений по открыванию рта. И правда, заснула. Без всяких уколов, между прочим.

Весь день я провела в более- менее сознании, молча. Пыталась вспомнить что- то существенное, но безрезультатно. Отчасти из- за капризов собственной памяти, а отчасти из- за того, что много думала о том мужчине. Кто он? Кто он мне? Почему так нежен и заботлив со мной? Почему не приходит? Может ли он рассказать что- нибудь обо мне, чтобы я, если не вспомнила, то хотя бы узнала что- то о себе самой. Так я изнемогала целый день, машинально питаясь, засыпая и снова просыпаясь.

Днем пришел врач, наверное, главный здесь, со смешной бородкой клинышком, и очень старающийся выглядеть как хрестоматийный доктор из детских книжек. У меня были детские книжки. Ага, очень важное заключение. Конечно, если у меня было детство, то были и детские книжки. Не клонировали же меня уже взрослой. Хотя, это объясняло бы отсутствие у меня памяти о прошлом. Просто у меня его не было, прошлого- то. Появилась уже готовенькая, большая такая тетенька. Немного вредная, где- то даже язва, но уж извините, что вылупилось, то вылупилось.

Дяденька доктор долго меня осматривал, щупал и обстукивал, с умным видом мерил пульс и слушал дыхание. Поднимая мою слегка подрагивающую руку, отсчитывая толчки крови в ее сосудах, он внимательно смотрел на мою кисть, как на диковинного зверя. Потом он даже пытался со мной поговорить. Я мотала головой в меру сил: сверху вниз – да, справа налево – нет. Очень содержательная получилась беседа, ничего не скажешь. Но он, как будто, остался доволен.

Пока он, уютно расположившись на краешке моей постели, выполнял свои махинации с моим полуподвижным телом, за его спиной постепенно образовался полукруг из безусых и безбородых юнцов в белых халатах, внимающих своему наставнику. Я тоже пыталась слегка внимать, вполне, впрочем, безуспешно, ибо говорил он явно не на моем родном языке. Хотя вначале некоторые слова я все же понимала:

– Как видите, дорогие мои, мы в данном конкретном случае наблюдаем признаки острого психогенного сумеречного состояния, а именно: психогенно обусловленное дрожание, – в качестве иллюстрации использовалась моя рука, все еще мелко подрагивающая у него в ладонях, как пойманная птица, – нарушение речи, – ну конечно, молчу уже вторые сутки, – патологическая пугливость, – ага, а это ему сестрица нажаловалась. Я зыркнула в сторону медсестры. Эта тоже ябедничает?

А вот потом началась полная белиберда.

– Это показывает нам, что мы были правы в своих выводах об отсутствии черепной травмы с выраженным травматическим повреждением мозга. Так как при таких повреждениях нельзя ожидать острых психогенных реакций!

Маленький доктор торжествующе поднял вверх указательный палец, его очки победоносно сверкали, сползая на самый кончик коротенького носа, а слушатели в почтении внимали, периодически забывая дышать. Эскулап, меж тем, продолжал энергично вещать:

– Что, опять же, подтверждается данными электроэнцефалограммы, электронистагмограммы, пневмоэнцефалограммы, а также анализом спинномозговой жидкости.

Аудитория согласно закивала головами.

– Теперь подождем, пока она заговорит, и выясним наличие невропатического развития или отдаленных последствий ее травмы, сопровождавшейся сотрясением головного мозга и длительной потерей сознания. Надо быть готовыми и к повышенной аффективной лабильности, и к головным болям, а также головокружению и так далее, вплоть до изменения личности…

Все, он меня потерял. Я выпала из его речи, мысленно оглохнув. Увольте меня от такого сленга. Он мне еще за него ответит, причем нормальным, человечьим, языком.

Наконец доктор ушел, задрав бородку и удовлетворенно потирая ручонки, что- то снова декламируя непонятными словами своей свите, которая вытекла за ним из палаты, как стая маленьких лодочек в фарватере большой важной яхты. Я что же, ходила в море? Да, Бог его знает. Устала я очень после этого осмотра, заснула и проспала до самого вечера.

Я открыла глаза как раз в тот момент, когда небо за моим окном окрасилось в розовый цвет. Наверное, садилось солнце. Мне тоже очень захотелось сесть, чтобы увидеть это прекрасное зрелище. Я попыталась приподняться в кровати, но оторвать от подушки смогла только голову. Получалось, что самой активной частью моего тела была, пока что, только голова. Она и думала, и двигалась, и скакала по ступенькам, и даже ела. А все остальные части тела были безнадежны и вызывали мое тихое раздражение. С такими невеселыми мыслями наблюдала я закат, с ужасом ожидая ночи. Я не люблю ночь. Извините, по- моему, я это уже говорила.

Когда стемнело, меня снова охватила тоска и беспокойство. Я постепенно наполнялась липким животным страхом. Стоило мне увидеть мою сегодняшнюю медсестру с давешним шприцем в руках, я начала хмуриться и смотреть на нее жалобно. Я не хотела больше кошмаров, а в моей голове сложилось четкое убеждение, что их причина – в тех стеклянных ампулках, которые вгоняли мне в вены под прикрытием заботы о моем спокойном сне. Может раньше, пока я была без сознания, это и помогало, но сейчас очень сильно напоминало наркотическое опьянение и связанные с этим видения. Мысль меня здорово напугала. Если я так спокойно рассуждаю о наркотиках, я что – наркоманка? Но почему- то внутри я точно знала, что никогда бы не приблизилась к этой гадости даже на пушечный выстрел. Так в чем же дело?

Мои бессловесные уговоры, как обычно, не возымели никакого действия. Я отошла в мир сновидений, а точнее – кошмаров, так же легко, как и в предыдущий вечер.

И снова мне снилась зеленая трава до колен, я брела еле- еле, потеряв надежду выбраться с этого смертельного луга. Я чувствовала, что ноги все глубже и глубже погружаются в землю, пока вдруг не провалились по икры. Я пыталась вытащить одну ногу, но тогда вторая начала проваливаться глубже. И вот я уже по бедра в земле, я отталкиваюсь от нее руками, но и руки тоже проваливаются, как в зыбучие пески. Постепенно почва сдавливает живот, потом грудь, мне уже трудно вздохнуть, я не могу расширить грудную клетку до конца, чтобы наполнить ее воздухом. Когда земля добирается до моего горла, меня охватывает паника, я раззявливаю рот в беззвучном крике, тут же проваливаюсь еще глубже, и ощущаю во рту явственный, слегка железистый вкус свежего чернозема. Плююсь и кашляю, стараясь дышать носом. Вот уже и нос под землей, только глаза выпучиваются от бесконечного ужаса, и грудь жжет от недостатка воздуха, и я снова просыпаюсь в холодном поту и плачу от страха и собственного бессилия. Плачу от жалости к себе, от одиночества и от несправедливости. Мне так себя жалко, что я начинаю всхлипывать вслух и шмыгать носом. Вытирая со щек слезы, я вдруг понимаю, что я смогла поднять руку, свинцово- тяжелую, но все- таки послушную мне. Это меня немного успокаивает и даже веселит. Значит, я – не инвалид! Аллилуйя!

4.

3 октября 1998 года.

На такой радостной ноте начинается мой день, который принес мне немало других приятных сюрпризов.

После знакомой кашки меня стали обтирать влажной губкой. Сестра была совсем другая, и я порадовалась за эту преуспевающую клинику, в которой так много хорошо обученного персонала. Во время этой процедуры я смогла на себя полюбоваться и поняла, что я очень даже ничего. Надо только немного поправиться и подкачать дрябловатые мышцы. А в том, что это мне будет по силам, я уже не сомневалась, так как в это утро я первый раз села.

Потом меня одели во все свежее и чистое, смешная такая рубашечка, снова белая, ну, к этому мне уже не привыкать, единственное разнообразие которой состояло в синеньком полустершемся штампе на самом подоле. Расчесали и дали посмотреться в зеркало. Вот тогда я окончательно поняла, что я – во всеоружии. Из круглой рамки на меня смотрело умильное существо с зелеными- презелеными глазами, черными ресницами и волосами цвета воронова крыла. Цвет лица был не очень свеж, но я ведь не знала, сколько я была без сознания, и не дышала свежим воздухом. Мне жутко захотелось на улицу, я отложила зеркало, и вздохнула.

И тут появился он, тот самый мужчина, которого я видела в первый день. На нем был светлый джемпер, мягкий даже на взгляд, и темно- серые брюки, аккуратными складками ниспадающие на черные замшевые мокасины. Он выглядел свежим, как фиалка, в отличие от меня, что дало мне повод надуться, ибо я уже успела проделать несколько упражнений перед зеркалом, чтобы понять, что мне идет. На мой взгляд, надутые губки украшали меня как нельзя лучше. По- видимому, он был такого же мнения, ибо тут же сел рядом со мной на кровати и поспешно накрыл мою руку своей, как будто боялся, что я убегу. Наивный. Разве от таких, как он, бегают?

– Привет. Если слышишь меня, кивни.

– Я слышу, – неожиданно отозвалась я.

Слова выходили плохо, голос был хриплым и каким- то сиплым. Оказывается, я еще и говорить умею. Для меня сейчас все было неожиданным и слегка пугающим. Я никак не могла нащупать собственную сущность, обрести какую- то уверенность, понимание, что ли. Кто я? Где? Я ничего не помнила.

– Я принес тебе яблок.

И он стал выгружать на столик у кровати красные, словно лакированные огромные яблоки. Такое и в рот- то не влезет. Представив, как я слабой рукой пытаюсь поднять и дотянуть до рта эту громадину, я даже сумела улыбнуться.

Он принял это на свой счет и тоже разулыбался. Морщинки на его лбу разгладились, он погладил меня по руке, наклонился и поцеловал в щеку.

– Я так рад, что тебе лучше. Мы все за тебя переживали.

Радуясь, что они все за меня переживают, я поспешила высказать наболевшее:

– Скажите им, пожалуйста… Не надо больше на ночь… Мне потом очень плохо, кошмары сняться. Скажите им, пусть не колют больше…

Он судорожно сглотнул, отчего- то испугавшись моих кошмаров, хотя не мог он, конечно, знать, вкус земли на моем языке, и страха моего чувствовать, тоже не мог. Быстро закивал головой, поспешно принимая на себя обязательство. Стало спокойнее.

Я немного помолчала и решила все- таки перейти в наступление. Мне казалось, что не в моем характере ждать, пока меня решат поставить в известность о том, что меня сейчас больше всего интересует. Чувство неизвестности внутри росло с каждым днем и становилось довольно тягостным. Итак, я сказала:

– Что случилось?

Это был самый безопасный вопрос, который я могла задать, не сообщая о своем состоянии. Я почему- то надеялась, что, если мне расскажут, что со мной случилось, я вспомню и все остальное. Конечно, приятно было казаться ему беззащитно- трогательной, но ведь не настолько же, чтобы даже не помнить собственного имени.

– Мы с тобой попали в аварию. Ты была за рулем, в твою сторону врезался грузовик, и нас снесло с дороги. Я очнулся сразу, а ты… – Он опустил глаза.

Да- а… Все это надо было обдумать, но – потом. Потом, когда он снова уйдет, и я буду предоставлена самой себе и белохалатчикам. А пока надо воспользоваться его присутствием и узнать как можно больше.

– Сколько я была без сознания?

Я думала, он никогда не ответит, но потом все- таки решился:

– Прошло четыре месяца…

Я закрыла глаза, но не отключилась. Тщетно пыталась вспомнить хоть что- то. Ведь должна же я хотя бы была запомнить миг перед ударом, даже если потом – полный провал. Но нет, ничего. Ни имени этого человека, ни почему и куда мы с ним ехали, ни даже своего собственного имени я вспомнить не могла. Хотя приятно было осознавать, что он здесь не просто так, что мы были вместе в том, прошлом мире, который раскололся в момент аварии, и из осколков которого, я пытаюсь сейчас склеить мой настоящий мир.

Придется, видимо, признать свое поражение и спрашивать.

– Кто Вы?

В его глазах взметнулся ужас, или мне это только показалось?

– Я… Я не помню… – Он потер лоб, потом посмотрел на меня. – А ты? Ты тоже не помнишь, почему мы ехали вместе? Куда?

А вот это оказалось для меня уже слишком. Мое неокрепшее сознание не было готово к новым катаклизмам. В мозгу началась настоящая буря, голова у меня закружилась и я потеряла сознание.

5.

10 октября 1998 года.

Больше из того дня я ничего не помню. И из следующего не помню. Вообще, как потом оказалось, из моего сознания снова выпала неделя. Хорошо, я хоть не забыла, что случилось до этого. А вот неделя – полный провал. Наверное, что- то было, но я не помню. Опять. Говорят, так бывает у нас, которые с амнезией. Еще и хлеще бывает, не дай Бог испытать.

Все это рассказал мне мой любимый доктор, когда в следующий понедельник я снова ощутила себя на знакомой постели, живой и здоровой. Судя по рассказам, я ничего особого не делала, ела, пила, спала. Никуда не бегала, никого не убила, и даже не описалась ни разу. В общем, не стыдно вспомнить. Жаль, что нечего.

На утреннем обходе профессор снова был со свитой. Мне это жутко не нравилось, я что, подопытный кролик? Видя, что я хмурю брови и гляжу исподлобья, мой лечащий врач проговорил слегка извиняющимся голосом:

– Не сердитесь, голубушка, они медики, им нужна хорошая практика, а Вы – просто уникальный случай ретроградной амнезии.

Ага, значит, я – случай. А вот и фигушки, я – человек. Личность. И нечего на меня глазеть. Но пришлось смириться. Может, денег меньше возьмут за лечение. Клиника государственная, где же им бедным еще учиться и практиковаться?

– Вы ведь ничего не помните, правда?

Я покачала головой. Толстячок обрадовался, как будто я ему лошадь на колесиках под елку положила.

– У нас три года назад был случай ретроградной частичной амнезии. Одна наша больная попала под автомобиль на улице, получила тяжелое повреждение с переломом чешуи височной кости и пришла в сознание только в больнице. Она ничего не могла вспомнить о себе, кроме того, что она Тибби. И только позже назвала место, где находится ее дом, и магазин, в котором она работала. Но у нее был перелом, а у Вас – всего- навсего сотрясение.

Что ж, это радует.

– И в прошлом году один инженер отравился светильным газом, из- за неисправности нагревательного аппарата. Так вот он не помнил ничего за несколько месяцев до отравления, даже то, что переехал в новый дом. Память к нему возвращалась частями, в течение нескольких дней. Так что Ваш случай очень редкий в медицинской практике – полная ретроградная амнезия при отсутствии органических повреждений мозга.

– Это как? – слабо поинтересовалась я, подозревая, что- то летальное.

– Это значит, мозг цел, сотрясение мы вылечили, и Вашей памяти ничего не мешает вернуться обратно.