Гамлет. Первый рифмованный перевод Кирилла Шатилова

Обратите внимание на то, что в 1603 году фамилия "автора" ещё писалась как псевдоним – Shake-speare (потрясающий копьём). Обычные фамилии никогда через дефис таким образом не писались и не пишутся.

Предисловие автора перевода

Прогуливаясь в очередной раз по сдержанной экспозиции лондонской Национальной галереи, я был совершенно озадачен тем, что обнаружил в знакомой зале с работами Рафаэля. Со стен на меня смотрели яркие, будто накануне писанные полотна узнаваемого всюду и всегда мастера. Я их видел, помнил и… не узнавал. Ведь не могли же здесь повесить репродукции да к тому же распечатанные на таком колоритном принтере! Разумеется, я обратился к пожилому смотрителю зала, который сразу же всё расставил на свои места, пояснив, что «наш Рафаэль недавно вернулся после реставрации».

Хотя так оно и было на самом деле, здесь я упоминаю о моём неожиданном «открытии» Рафаэля в качестве аллегории. Многие вещи, которые мы привыкли воспринимать как данность, на самом деле не такие – или были не такими – какими мы их знаем сегодня. Это касается и живописи, и одежды, и кинематографа, и архитектуры, и книг. Почти всё стареет и ветшает вместе с нами, и мы уже не знаем и не помним, каким оно было первоначально. Да нам часто и не до того. Мы идём по залам нашей жизни, любуемся знакомыми произведениями, здороваемся со знакомыми сотрудниками и воспринимаем всё, как оно есть – сегодня и сейчас.

Но иногда прошлое оживает, как мой британский Рафаэль, и мы начинаем видеть первоначальный замысел автора, а не то, что от него осталось.

А теперь несколько слов по существу.

Вас наверняка не мог не задеть заголовок. Ведь обычно пишут «Предисловие переводчика». Почему появился какой-то «автор перевода»?

Для того, чтобы сказать, «я читал Пушкина», «я читал Байрона», «я читал Конфуция», нужно вообще-то читать этих авторов в оригинале. В противном случае вы обязаны сделать то, что никогда делать не хочется: посмотреть, кто эту вещь переводил на понятный вам язык. Это касается даже прозы, не говоря уж о поэзии. Хотя существуют красивые афоризмы вроде «переводчик прозы есть раб автора, переводчик поэзии – его соперник», позволю себе с Василием Андреевичем не согласиться, во всяком случае, в первой части. Даже если вы сами не до конца представляете себе труд переводчика художественного произведения, возьмите одну и ту же книжку в разных переводах, будь то «Сто лет одиночества» или «Гарри Поттер», и вы сразу же увидите, что общий для всех оригинал рождает совершенно разные его интерпретации. А дальше можно долго рассуждать о переводческом чутье, знании родного языка и т. п.

Насчёт поэзии Жуковский, конечно, прав. У поэтического языка совершенно иные внутренние законы, нежели у любой, самой литературной прозы. Почитайте замечательные переводы на английский того же «Евгения Онегина» (выполненные до и после отвратительного подстрочника Набокова), и вы увидите, что вся их замечательность сугубо британская, поскольку это уже никакой не Пушкин, каким его можно почувствовать только по-русски. Вот вам несколько примеров начала про «моего дядю». Судите сами:

…или

…или

…или

…или

…или

…или даже

Если вы не знаете английского языка и не читали произведения, подписанные псевдонимом «Шейкспир» (иногда «Шейк-спир») в оригинале, смело считайте, что вы не читали Шекспира1. Относительно близкие к первоисточнику интерпретации, не более того. Почему? Причин тому несколько. Главная упомянута выше – перевести «один в один» невозможно, причём любая попытка будет сразу же и вполне оправданно названа «буквальным переводом», что всегда, мягко говоря, ужасно. Во-вторых, личность самого переводчика – и как человека, и как знатока предмета. Чтобы не ходить далеко, возьмите того же Бориса Леонидовича. Пастернак был из той плеяды богоизбранных интерпретаторов, которые переводили, языка оригинала не зная. В личной беседе со мной, юным студентом филфака МГУ, замечательный Морис Ваксмахер признался, что с английским не знаком, и все подстрочники Оскара Уайльда ему делала жена. Пастернаку подстрочники делал профессор Морозов, но Борис Леонидович был слишком велик и талантлив, чтобы обращать внимание на его упрёки по поводу отступлений от оригинала. Поэтому в той же «Трагедии Ромео и Джульетты» вы, сопоставляя первоисточник и пастернаковское «прочтение», обнаружите не только фактические ошибки, но и лакуны в несколько строф, вызванные совершенно непонятно какими соображениями2. Чуть более подробно на эту тему вы можете почитать в «Приложениях».

Когда я впервые несколько лет назад переводил «Гамлета», мне хотелось, чтобы русский читатель увидел в нём то, что видит читатель английский, чтобы каждое слово было не случайным, а передавало скрытый смысл, заложенный в него судьбой Эдварда де Вира и «добрыми перьями» Фрэнсиса Бейкона. Так получилась моя версия, изданная под называнием «„Гамлет“: Литературный детектив»3. Это была весьма интересная работа по восстановлению и передаче именно смыслов, однако по её окончанию у меня продолжало оставаться чувство незаконченности, если не сказать разочарованности. Мне было искренне непонятно, почему талантливые поэты, такие как тот же де Вир, чьи поэтические послания посаженному в тюрьму сыну сегодня всемирно известны как сборник шекспировских сонетов, не смогли написать нечто подобное «Горю от ума», а ограничились белым стихом со считанными рифмами и обилием абсолютно прозаических – во всех отношениях – диалогов. Неужели великолепные вирши их современника Эдмунда Спенсера не подвигли целую группу его собратьев по перу к написанию именно поэтической трагедии, а не просто к шифрованию нужных им идей в форме нерифмованного ямба – в лучшем случае?

Свою задачу я посчитал на тот момент выполненной, выше головы, как говорится, не прыгнешь (хотя любой прыгун в высоту эту поговорку опровергает), перевод получился не буквальным, но максимально – на мой, разумеется, взгляд – точным, во всяком случае, по нему уже можно было составить себе представление об оригинале, его языке, о заложенных в слова идеях и т. д.

И всё-таки литературная совесть продолжала меня глодать. Она настойчиво убеждала в том, что можно сделать нечто более интересное, чем даже оригинал. Для англичан он почти неприкосновенен. «Почти» в том смысле, что редакций «Гамлета» существует огромное множество. Есть его тексты в старой записи. Большинство издаётся в современной. Существуют прозаические англо-английские пересказы текста, расшифровывающие смысл устаревших, забытых или изменивших своё изначальное значение выражений. Однако никто и никогда не возьмётся делать из «Гамлета» нечто хотя бы отдалённо напоминающее байроновского «Чайльд Гарольда», к примеру.

Русский читатель «Гамлета» не знает. И не только в силу тех обстоятельств, о которых я говорил до сих пор. Русский читатель не читает. Ему скучно. Он уже давно в большинстве своём стал в лучшем случае зрителем всевозможных экранизаций и театральных «интерпретаций». Возможно, подспудно он понимает, что переводной «Гамлет» – не очень-то и «Гамлет». Однако факт остаётся фактом: как таковой текст трагедии широкому читателю неизвестен, неинтересен и знаком разве что по фразе «Так быть или не быть». Всё. Дальше, как говорил сам Гамлет, тишина…

И тогда я решил набраться здоровой литературной наглости и стать автором – автором как бы перевода. Потому что предлагаемое ниже прочтение – это попытка максимально бережно сохранить мой же русский перевод со всеми скрытыми в нём смыслами, но при этом переложить его на традиционный для русского уха не просто поэтический, а рифмованный язык, который, как мне искренне хочется верить, вернёт читателю желание читать, знать, а быть может, и цитировать это всемирно известное – и почти неизвестное – произведение большой литературы.

К. Шатилов

P.S. В своей версии я постарался максимально сохранить не только язык, смыслы реплик и количество строк в каждой, но и форму. Оригинальный пятистопный ямб получил лишь чередующиеся женские и мужские рифмы. Редкие отступления от этой структуры определялись опять же оригиналом. Сохранены точечные парные рифмы, к которым авторы прибегают, как правило, в конце актов для выражения итога или «морали». В первой сцене разговора Гамлета с королём парная рифма приводит к занятному «сбою» в порядке мужских и женских рифм, который я в итоге решил оставить. Размер и рифмовка также меняются – следуя исключительно оригиналу – в местах поэтических вставок: напевов и драматических фрагментов – речей персонажей, изображающих актёров. Все прозаические диалоги преобразовались в общую поэтическую форму – пятистопный ямб с чередующейся рифмой – и стали более компактными и лаконичными.

P.P.S. Я уже давно борюсь с «бесами» Луначарского в русском языке, в котором до появления большевиков существовали только один предлог и только одна приставка – «без», выражающие отсутствие предмета или качества. Появление «беса сердечного» вместо «безсердечного» или «беса совестного» вместо «безсовестного» и т. п. преследовало свои цели программирования человеческого сознания, которые я не разделяю и потому тщательно избегаю.

Действующие лица:

Клавдий, король Дании

Гамлет, сын бывшего – тоже Гамлета – и племянник нынешнего короля

Полоний, лорд-камергер

Горацио, друг Гамлета

Лаэрт, сын Полония

Вольтиманд, Корнелий, Розенкранц, Гильденстерн, Озрик, дворянин, придворные

Священник

Марцелл, Бернардо, офицеры

Франциско, солдат

Рейнальдо, слуга Полония

Актёры

Два крестьянина, могильщики

Фортинбрас, норвежский принц

Капитан

Английские послы

Гертруда, королева Дании и мать Гамлета

Офелия, дочь Полония

Господа, дамы, офицеры, солдаты, моряки, глашатаи и другие слуги

Призрак отца Гамлета

АКТ I