Волчья сыть

Гладиатор, опустив железный конец рогатины к полу, стоял на одном месте, ожидая нападения зверя. Медведь вновь заревел и пошел на нового врага, подняв обе лапы со страшными десятисантиметровыми когтями. Что было дальше, я не увидел. Меня окликнул Иван:

– Лексей Григорьич, что там с пушкой? Заклепал?

– Нет, – ответил я. – Хочу стрельнуть по двору картечью. А у тебя что?

– Сторожей было двое, с ними все в порядке. Погоди, я сейчас к тебе поднимусь.

Он легко взбежал наверх, придирчиво осмотрел орудие и заряды.

– Ну, с Богом. Как спущусь вниз – пали.

Однако, я немного задержался с выстрелом. Кажется, человек в поединке одерживал верх над зверем, и пушечный выстрел мог ему помешать. Боец так и остался стоять на старом месте, только рогатина была теперь направлена не вниз, а торчала в груди медведя.

Тот натужно ревел, пытаясь дотянуться до противника своими страшными лапами, а человек крепко держал свое примитивное оружие в руках, не давая ему приблизиться.

Наконец, медведь понял, что так не достанет врага, и ударил лапой по древку рогатины, но и тут человек устоял, как-то сумел самортизировать могучий удар и не позволил сломать свое единственное оружие.

Этот порыв оказался последним, на что был способен медведь. Возможно, он сам приблизил собственную гибель, напоровшись сердцем на острый наконечник. Жалобно застонав, он отступил и упал на четыре лапы, потом припал брюхом к полу и, как будто обидевшись, спрятал морду между передних лап.

Ждать мне больше было нечего, и, пока все оставались на своих местах, я ткнул тлеющий факел в запальное сопло. Пушка негромко, тише, чем я ожидал, рявкнула, подскочила на месте и передо мной все заволокло облаком густого черного дыма.

Несколько мгновений стояла полная тишина, и вдруг двор огласился многоголосым воплем боли и ярости. Не теряя драгоценного времени, я втолкнул в ствол не один, а три мешка пороха, засунул пыж, утрамбовал его кулаком и впихнул в ствол три же мешка картечи.

Однако стрелять вслепую, пока не рассеется дым, не стал, ждал с фитилем в руках. Потом мне стало не до стрельбы и не до артиллерии.

– Григорьич! Помоги! – отчаянно закричал откуда-то снизу Иван и, отбросив фитиль, я скатился по лестнице вниз.

Тут творилось нечто невообразимое. На месте, куда я целился, валялись тела убитых, и от него во все стороны расползались раненные. Иван стоял почти посередине двора и, как заведенный, размахивал над головой своим бердышом, обороняясь сразу от нескольких нападавших на него гостей.

Тимофей гнался за улепетывающим приставом со своей палицей. Из клетки с убитым медведем выскочил победитель, спеша принять участие в бое. Я бросился на выручку к Ивану и, забыв про гуманизм и права человека, сходу зарубил двух оказавшихся у меня на пути гостей.

Иван, получив передышку, ткнул одного из нападавших острым концом бердыша и, пока тот с воем убегал, примерился, и раскроил от темечка до подбородка голову любезного помещика Аркадия Савельевича. Остальные вооруженные гости замерли на тех местах, где их застала наша кровавая атака, и побросали оружие, сдаваясь на милость победителей.

Оставшиеся в живых слуги разбегались по службам, спасая жизни. Казалось, все было кончено, и победа осталась за нами, как вдруг из терема выскочил натуральный «витязь в волчьей шкуре», сам виновник всех несчастий Иван Иванович Вошин.

Похоже, что крыша у него съехала окончательно, и он вправду возомнил себя то ли волком, то ли оборотнем. Он был совершенно голый, только на плечах у него была накинута шкура убитого в имении волка с отрубленной лапой, а на руки были надеты перчатки с кривыми стальными когтями-клинками вместо пальцев, – вероятно, изделие какого-нибудь средневекового кузнеца-извращенца.

Вошин выскочил на середину двора, закинул голову к появившемуся уже месяцу и завыл по-волчьи.

Отвыв свое, он поднял вверх угрожающе разведенные руки с когтями и начал, мотая из стороны в сторону внушительными гениталиями, отплясывать посередине двора «танец смерти». По сравнению с нашими полосатыми рожами, сияющими мечами и бердышами, шаманские прыжки управляющего смотрелись жидковато. Тем более, что у Ивана Ивановича сложение тела было не атлетическое, а сыто-кругленькое, и на «князя мглы» он никак не походил.

Теперь, после всех кровавых событий, такой дурацкий маскарад мог испугать разве что ребенка. Тимофея, уже догнавшего пристава и спешащего назад, Иван Иванович не только не напугал, напротив, заставил броситься к себе со всех ног, чтобы помешать победившему медведя гладиатору заодно расправиться и с фальшивым волком.

Однако он слишком увлекся погоней за «оборотнем в погонах» и упустил свой шанс сполна насладиться местью. Иван Иванович, введя себя в раж, вероятно, совсем потерял ориентацию во времени и пространстве, потому неразумно бросился на первого, кто попался ему на пути, гладиатора, не испугавшегося настоящего медведя, человека, у которого вопросов к нему было не меньше, чем у Тимофея.

Тот не стал чиниться и упиваться мщением, а спокойно подождал, пока Вошин подбежит к нему сам, со своими жуткими когтями, и разделался с ним одним ударом.

– Погоди! Я хочу! – с отчаяньем завопил кузнец, подбегая к месту, где уже хрипел в предсмертной агонии пришпиленный к брусчатому покрытию двора медвежьей рогатиной доморощенный оборотень.

Однако, и на этом, казалось, финальном аккорде кровавые события не кончились. Сверху, с того места, где я недавно стрелял из мортиры, раздался пронзительный женский крик.

Все мы невольно подняли головы. Над нами, на недосягаемой высоте, в белых одеждах стояла грозная Афина-Паллада с горящим факелом в руке. Узнать в этой великой богине скромную, затертую возлюбленную Вошина было почти невозможно.

И все-таки это была она, скромнейшая и тишайшая отравительница Аграфена Михайловна, по придуманной Вошиным легенде разорванная на куски волком-оборотнем.

Теперь, лишившись своего дорогого возлюбленного и будущего, она пылала жаждой праведной мести.

– Будьте вы прокляты! – пронзительно, с надрывом закричала Аграфена Михайловна.

И, к моему ужасу, ткнула факелом в нацеленную во двор пушку.

Я успел только похолодеть, когда раздался страшный взрыв, и на месте Афины-Паллады вверх взметнулось красно-черное пламя.

Мгновение спустя я похолодел второй раз, поняв, что очень сильно переборщил с пороховым зарядом и вполне мог оказаться на месте этой милой дамы.

Однако в запале боя горячить воображение и пугаться задним числом было некогда. Не видя больше реальных противников, я бросился к дворовому строению, в которое днем заперли Алю. С лязгом отодвинул засов и с силой рванул на себя дверь. Внутри была полная темнота.

– Аля! – крикнул я срывающимся голосом. – Ты здесь?

Вместо ответа послышался отчаянный женский плач. У меня хватило ума и выдержки не бросаться очертя голову в черную неизвестность, а побежать за одним из факелов, освещавших ристалище. Вынув его из специальной державки, я вернулся к сараю.

Мое возвращение у пленницы вместо радости вызвало вопль ужаса, а у меня вздох облегчения. Внутри небольшого помещения, забившись в угол и сжавшись в комочек, сидела совершенно незнакомая мне девушка в дворянском платье и с мистическим ужасом смотрела на меня.

– Не бойтесь, сударыня, я не палач, а спаситель, можете выходить, опасность миновала, – по возможности спокойным голосом сказал я ей и выскочил назад во двор, где вновь поднялись крики.

Оказалось, что оставшиеся в живых слуги и несколько гостей, придя в себя и увидев ничтожные силы нападавших, пробуют перейти в контратаку.

Внутренний двор крепости, где происходили все эти события, был невелик, размером со стандартный дачный участок, так что действие разворачивались на небольшом пятачке. Размахивая над головой факелом, я несколькими прыжками достиг эпицентра заварушки и швырнул его в человека, вооруженного ружьем.

От неожиданности тот пальнул не в Ивана, в которого уже прицелился, а в мою сторону. По бедру меня тупо ударило что-то тяжелое. Я не придал этому значения, выхватил пистолеты из-за пояса и разрядил один из них во второго стрелка, взводящего в этот момент курок ружья. Стрелял я с пяти шагов просто в корпус, не целясь. Тот выронил свой мушкет, взмахнул руками, как будто от радостной встречи, и свалился на спину. Второй пистолет почему-то не выстрелил. Позже выяснилось, что в него попала ружейная пуля.

Отшвырнув отказавшее оружие, я прыгнул в сторону и вырвал из ножен саблю. «Снайпер» бросил ружье и кинулся на меня с палашом. Я успел отскочить и с разворота, что есть силы, с оттяжкой полоснул его саблей по голове. Тот успел отклониться, и удар пришелся в плечо возле шеи.

Клинок, как сквозь масло, преодолевая слабое сопротивление тела, прошел через грудную клетку и выскочил ниже подмышки. Я сначала даже не понял, что произошло – потом увидел, как верхняя часть туловища начала съезжать вниз по касательной и упала на землю. Обрубленное тело еще стояло, а голова отчаянно хрипела, валясь в собственных ногах.

Такой непредвиденный разворот событий, страшный вид рассеченного пополам человека мгновенно подавили всякое сопротивление. Контратакующие, побросав оружие, бросились врассыпную.

Передо мной остался только один человек в господском платье с кривой турецкой саблей. Он был высок, статен, с суровым высокомерным лицом.

Пока, вытаращив глаза, я смотрел на страшные останки, он, расписав воздух свистящим кривым клинком, пошел на меня. То, что это серьезный противник, было видно по манере владения оружием. Мне удалось оторваться от жуткого зрелища и успеть парировать первый удар. Клинки со звоном скрестились, разбрасывая искры. Отведя удар, я сделал свой выпад, но соперник без труда сумел его отбить. Бой делался интересным. Пока только французский виконт мог хоть как-то противостоять технике фехтования двадцатого века.

Мы обменялись еще несколькими ударами. Оказалось, что ничего особенного мой противник делать не умел. Пользовался своей большой физической силой и хорошей реакцией. Возиться с ним не имело смысла.

– Сударь, сдавайтесь! – приказал я, уважая чужую храбрость. – Иначе я вас сейчас убью!

Однако «сударь», вместо благодарности за такую заботу о его жизни, только вульгарно обматерил меня самыми пошлыми и грубыми словами.

– Воля ваша, – галантно произнес я и, вместо силовой рубки, которую он мне навязывал, поменял стиль боя, и, применив колющий выпад, как рапирой пронзил насквозь его грудь.

Что делать, мне всегда были несимпатичны наглые люди с высокомерными лицами советских руководителей.

– Что дальше, Лексей Григорьевич? – подойдя, спросил Иван нарочито будничным голосом, как будто каждый день участвовал в таких кровавых разборках.

Я понемногу приходил в себя и начал нормально соображать.

– Сначала нужно освободить заключенных.

– А с этими что? – он неопределенно махнул рукой в сторону терема и построек.

– Не знаю. Давайте оставим их здесь, на острове, и сообщим властям.

– Понятное дело, другого я от тебя и не ожидал, – почему-то легко согласился солдат, недолюбливающий всяческое начальство. – Как скажешь, так и ладно. Алевтину-то нашел?

– Это другая, похожая девушка. Пленница. Надо ей помочь, по-моему, она от страха немного не в себе.

Потом мы почти до утра разбирались с узниками Вошина. В основном, это были беглые солдаты и крестьяне, которых его люди ловили по окрестностям и натаскивали на гладиаторские игры.

Девушка же оказалась падчерицей одного из приятелей Вошина, которую тот отдал на погибель, чтобы завладеть принадлежавшими ей имениями. Барышня после всего произошедшего находилась в шоковом состоянии и почти не реагировала на свое освобождение.

Рассортировав пленных и выяснив, чем кому нужно помочь, Иван взял на себя роль перевозчика и партиями переправлял узников с острова на берег. Слуги Вошина и преступные зрители кровавых вакханалий прятались по темным углам, видимо, радовались, что остались в живых, и надеялись, что, после нашего ухода, смогут выкрутиться из непростой уголовной ситуации.

Раздав спасенным узникам лошадей и экипажи гостей крепости, мы оставили себе трех верховых коней и собрались, было, уезжать, когда Иван вдруг вспомнил, что оставил что-то из своих вещей в крепости. Пришлось ждать, пока они с кузнецом съездят на остров и обратно.

Наконец, все дела были кончены, и мы отправились восвояси. Сумасшедший день полностью меня измочалил, и я, как только сел в седло, сразу начал бороться со сном.

Небо уже начало светлеть, и потому поднявшиеся невдалеке сполохи света не привлекли к себе внимания. Только услышав недалекий взрыв, я отогнал сонную одурь и оглянулся. За лесом в районе озера и крепости вверх поднимались языки огня и тучи дыма.

– Что там случилось? Пороховой погреб взорвался? – наивно спросил я.

– Где? На острове? А кто его знает, – невинно ответил солдат.

– Так вот, что ты там забыл, – безразлично проговорил я. – Подпалил-таки стог!

– Ни боже мой, они, видать, на радостях сами не убереглись, вот и погорели, – ответил он с кривой усмешкой.