Плач богов в чертогах сирени 3 Книга трилогии " Мир спасёт любовь

Глава 0

ПРОЛОГ

КОРОНА ИЗ ПЕПЛА

Тронный зал встретил её пустотой. Не той, что бывает в заброшенных домах, — той, что присутствует в клетке, когда хозяин выгнал всех свидетелей.

Лера поняла это сразу. Слишком тихо. Слишком чисто. Ни стражников у стен, ни слуг с подносами. Даже тени, вечные спутники этого мира, сжались по углам, стараясь не дышать.

Чёрный камень под ногами отполирован до зеркального блеска. В нём отражалась она — бледная, в алом платье, с плотно сжатыми зубами.

Высокие колонны уходили вверх, теряясь в багровой мгле. Между ними — чёрные знамёна с серебряными драконами, неподвижные, будто воздух здесь умер давным-давно.

В дальнем конце зала, на возвышении из трёх ступеней, высился трон из чёрного нефрита, с резными подлокотниками в виде когтистых лап. На подушках — шёлк, похожий на свежую кровь.

На троне — он.

Деймон Дэй. Ханьфу цвета полуночи, расшитое серебряными драконами, что вились от плеч до самого подола. Волосы, длинные и чёрные, стянуты на затылке нефритовым гуанем, но несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Лицо — прекрасное, как у статуи, и такое же неживое. Глаза — тёмные, без зрачков, глядят на неё из-под полуопущенных век.

В левой руке — кубок. В правой — пустота. Но Лера знала: эта пустота опаснее любого оружия.

— Ты выгнал слуг, — произнесла она. Не спросила — констатировала.

— Я хочу поговорить с тобой наедине. — Он подался вперёд.

— Мы говорим каждый день.

— Нет. — Деймон поднялся. Медленно, почти лениво, но Лера заметила: пальцы, сжимающие кубок, побелели. — Мы обмениваемся словами. Я хочу говорить.

Он шагнул вниз. Сделал второй шаг. Отставил кубок на край трона — звон стекла прозвучал как выстрел.

Лера отступила. Не показательно — на инстинктах. Спина упёрлась в колонну.

— Ты боишься, — произнёс Деймон, останавливаясь в трёх шагах. — Хорошо. Страх — честное чувство.

— Я не боюсь. Я ненавижу.

— Какая разница? — Он улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз. — И ненависть, и страх заставляют сердце биться чаще. Ты сегодня краснеешь, когда я рядом. Уже прогресс.

— Ты слепой, если называешь это прогрессом.

— А ты упрямая, — он шагнул снова. — Но я привык добиваться.

— Чего? — Лера выпрямилась, оттолкнувшись от колонны. — Меня? Я не вещь.

— Ты — моя королева. — Голос его стал тише, но твёрже. — Ты сама согласилась. Пришла. Сказала, что станешь ею.

— Я пришла спасти Лео, — Лера сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Это сделка с Тенью, а не брачный договор.

Деймон наклонил голову. Рассматривал её, как кошка — мышь, ещё не понявшую, что клетка закрыта.

— Ты думаешь, Тень заботит, как именно ты служишь? Ей нужна твоя сила. А мне... мне нужна ты.

— Меня не получишь.

— А если получу? — Он двинулся вперёд, и Лера снова отступила, упёрлась в колонну. — Что ты сделаешь? Убьёшь меня? Попробуй.

Она ударила первой.

Не кулаком — силой, что дремала внутри. Сиреневый огонь вырвался из ладоней, ударил в грудь Деймона. Он отшатнулся, но не упал — только усмехнулся, потирая прожжённую ткань ханьфу и вытирая кровь в уголке губ.

— Сильно. Но недостаточно.

— Я научусь.

— Не успеешь.

Он щёлкнул пальцами. Тени сорвались со стен, обвили запястья Леры, прижали к колонне. Она дёрнулась — бесполезно.

— Отпусти!

— Когда ты скажешь «да».

— Никогда.

Деймон подошёл вплотную. Коснулся пальцами её щеки — ледяными, как сама смерть. Лера отвернулась, зажмурилась.

— Смотри на меня.

— Нет.

— Смотри!

Он схватил её за подбородок, развернул лицом к себе и притянул интимно близко. Лера открыла глаза — в них полыхала такая ненависть, что Деймон на миг замер.

— Какая ты красивая, когда злишься, — прошептал он. — Пахнешь грозой и мёдом. Я мог бы смотреть вечность.

— Отпусти.

— Нет.

Она рванулась изо всех сил. Тени взвыли, но хватку не ослабили. Лера закричала — не от боли, от бессилия. Пнула его в голень. Деймон даже не поморщился.

— Ты дикая. Мне это нравится.

— А ты мне — нет.

Он рассмеялся. Отступил на шаг, щёлкнул пальцами — тени исчезли. Лера упала на колени, хватая ртом воздух.

— Дерись, — бросил Деймон. — Борись. Я хочу видеть, как ты бьёшься.

Она вскочила. Схватила со столика тяжёлый кувшин с вином — швырнула в него. Он уклонился, кувшин разбился о колонну, осколки брызнули во все стороны.

— Зря. Это дорогое вино.

— Пошёл ты.

Она сорвала со стены канделябр — рванула вперёд. Деймон перехватил её руку, выкрутил, канделябр с лязгом упал. Он прижал её к себе.

— Ты слабее меня. Знаешь, — шепнул он в самое ухо.

— Знаю. — Лера вывернулась, ударила локтем в лицо. Губа треснула, выступила кровь. — Но я буду биться до конца.

Деймон вытер губу. Посмотрел на кровь на пальцах — и улыбнулся.

— Хорошо. Мне нравится. Но хватит.

Он снова щёлкнул пальцами — и пространство вокруг Леры схлопнулось. Невидимые путы сжали её так, что не пошевелиться.

— Отпусти!

— Я устал ждать, — прорычал Деймон. Подошёл, взял её лицо в ладони. — Ты будешь моей. Хочешь ты этого или нет.

— Тогда ты получишь труп.

— Нет. Ты не убьёшь себя. — Он коварно усмехнулся.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что пока ты жива — жив и он. Тень обещала.

Лера замерла. Деймон прав. Пока она здесь, пока выполняет условия сделки — Лео в безопасности. Если она умрёт... он тоже.

Деймон увидел, как дрогнула её воля.

— Вот так, — прошептал он. — Смирись. Это проще, чем бороться. — Он провёл пальцем по её руке, оставляя красную полосу.

Она сжала зубы. Закрыла глаза. Внутри всё кипело — ненависть, отвращение, страх. Но он прав. Она не может убить себя. Не может убить его. Не может уйти.

Остаётся только... смириться?

Нет.

Лера открыла глаза. Они опустели.

— Хорошо, — сказала она ровно. — Я не буду бороться.

Деймон нахмурился:

— Что?

— Ты прав. Я не могу убить себя. Не могу убить тебя. Не могу уйти. Значит... я останусь.

Она замолчала. Посмотрела на него — спокойно, почти равнодушно.

— Но ты получишь не меня. Ты получишь пустоту.

— Ты блефуешь.

— Проверь.

Деймон приблизился вплотную. Взял за руку — Лера не сопротивлялась. Он поднёс её ладонь к своему лицу и прикоснулся губами — она не отдёрнула. Смотрела в стену, не мигая.

— Что с тобой?

— Я сдалась. Ты этого хотел?

Он отпустил её руку. Отступил на шаг.

— Ты врёшь.

— Нет. — Она повернула голову. Глаза — пустые и холодные, как два серых камня. — Я просто поняла, что меня здесь больше нет. Есть тело. Есть сила. Есть твоя игрушка. Но меня — нет.

Деймон сверкнул глазами.

— Ты не можешь так... просто взять и исчезнуть.

— Могу. Я уже исчезла. Ты разве не чувствуешь?

Она коснулась груди, туда, где билось двойное сердце. Билось слабо, едва заметно.

— Оно ещё здесь, — сказала Лера. — Но скоро погаснет. Без него, без света, без надежды. Останется только оболочка. Её ты и получишь.

Деймон молчал. Смотрел на неё — и видел: она не врёт.

— Ты... ты готова убить себя медленно? День за днём?

— Я уже это делаю. С того дня, как пришла сюда.

Она отвернулась. Подошла к столику, взяла другой кувшин — с водой. Налила в чашу, выпила. Руки не дрожали.

— Уходи, Деймон. Оставь меня одну.

Он не ушёл. Стоял, сверля её взглядом.

— Я не хочу пустую.

— А хочешь — возьми эту. Другой у меня нет.

— Ты можешь полюбить меня.

Лера обернулась. В глазах мелькнуло что-то — не насмешка, не жалость. Усталость.

— Нет. Не могу. Потому что любовь — это выбор. А я выбрала его.

Тишина.

Деймон подошёл к трону, взял кубок с вином. Разбил его о каменный пол. Осколки разлетелись, как брызги крови.

— Ты жестокая, — произнёс он тихо.

— Это ты привёл меня сюда.

— Я хотел спасти тебя.

— Ты хотел завладеть мной. Не путай.

Он резко повернулся. Глаза горели — фиолетовым, демоническим огнём.

— А если я отпущу тебя? Что тогда?

— Ты не отпустишь.

— А если?

Лера покачала головой:

— Ты не можешь. Сделка с Тенью. Ты сам в клетке, Деймон. Просто твоя клетка больше и красивее.

Он замер. Смотрел на неё долго, очень долго.

— Я не прикоснусь к тебе, — вымолвил он, наконец. — Без твоей воли. Клянусь.

— Клятвы демона ничего не стоят.

— Эта — будет стоить. — Он прижал руку к груди. — Потому что если я нарушу её... ты умрёшь. По-настоящему. А я не хочу твоей смерти. Я хочу тебя. Живую.

Лера усмехнулась — горько, безрадостно.

— Ты не получишь ни того, ни другого.

— Посмотрим.

Он развернулся и пошёл к выходу. На пороге остановился.

— Я подожду. У меня есть вечность.

— А у меня нет. — Лера посмотрела на свою руку, на сиреневую нить, что горела под кожей. — Но даже за эту короткую жизнь я не стану твоей.

Деймон вышел. Дверь закрылась с глухим стуком.

Лера осталась одна.

Она опустилась на пол, прислонилась к колонне. Провела пальцами по груди, где билось их двойное сердце — тёплое, живое.

— Лео, — прошептала она. — Я выдержу. Ради тебя.

За окном шелестел пепел. Демонический мир дышал, облизывая стены своей тюрьмы.

А в груди Леры теплился крошечный, упрямый огонёк.

Пока ещё теплился.

ВСТУПЛЕНИЕ

от Жоу – Хранителя леса и груш

Это случилось в удивительном месте, которого нет на картах, да и в учебниках о нём не прочитать. Ведь это мир, где рождаются герои и мифы.

Под сенью вечно цветущих яблонь и сирени, на зелёной лужайке, уютно устроились малыши. Пахло мёдом, тёплой землёй и чем-то ещё — тем, что не опишешь словами, но что сразу напоминает дом.

— Так, садитесь поближе, — загадочно произнёс Жоу, понизив голос и почёсывая мохнатый хвост. Он отложил пастилу в сторону — значит, дело серьёзное. — Сейчас я расскажу вам кое-что интересное.

— Да, расскажи! — хором воскликнули все, даже маленькие панды-духи Бао и Бэй, до этого мирно посапывавшие в обнимку с маминой лапой.

Сюэ Хуа приоткрыла один глаз, улыбнулась и снова смежила веки — она давно усвоила: когда енот так говорит, лучше не перебивать.

Жоу обвёл всех взглядом и посмотрел на небо, где только что зажглись первые звёзды. Одна из них сияла особенно ярко — будто слушала.

— Это случилось очень-очень давно, — начал он. — Когда даже звёзды ещё не знали своих имён...

СЛЁЗЫ ПУСТОТЫ

Притча

В начале была Пустота.

Она не пугала. Не зияла, а ждала.

Пустота вмещала всё, что могло бы быть, но ещё не стало. Каждый цветок, которому только предстояло распуститься. Каждую звезду, которой предстояло зажечься. Каждую песню, которой предстояло прозвучать.

И она пребывала в одиночестве.

Не потому, что кто-то ушёл. А потому, что ещё никто не пришёл.

Вечность смотрела в себя и не видела ничего. Не из-за пустоты — из-за отсутствия зеркала.

И от этого она грустила.

Не больно и страшно, а очень-очень грустно — так, как грустит ребёнок, ещё не знающий слов, чтобы рассказать о своей печали.

И тогда Пустота заплакала.

Первая слезинка, тёплая и прозрачная, упала на камень. Камень, никогда не знавший влаги, дрогнул и расступился. Из трещины потянулся вверх тонкий зелёный росток. Он гнулся от ветра, но не ломался. Внутри него жила пустота — такая же, как у той, что его породила. Но эта пустота звучала. Когда ветер пробегал сквозь неё, рождалась музыка.

Это — бамбук.

Он тянулся к небу, не зная зачем. Просто чувствовал: там, наверху, — свет. А внизу — что-то родное, что он пока не может назвать.

Вторая слезинка упала в землю у воды.

Вода приняла её как сестру и отнесла туда, где берег встречается с туманом. Мягкая, чёрная земля пахла прелыми листьями и обещанием. Из этой слезинки вырос цветок. Его лепестки — острые, как клинки, но бархатные на ощупь. Цветом он напоминал сумерки — не день и не ночь, а то, что между ними, когда мир замирает и слушает.

Это — ирис.

Он смотрел в воду и видел своё отражение. И думал: «Где-то есть ещё кто-то». Он не знал кто. Но чувствовал: «Я здесь не один».

Бамбук и ирис росли далеко друг от друга.

Они не знали имён и не помнили слёз. Не ведали, откуда пришли. Они вышли из одной печали — самой древней, которая старше звёзд.

Но иногда, когда ветер дул особенно сильно, бамбук начинал петь — и ирис замирал, вслушиваясь. А когда над водой поднимался туман, ирис начинал светиться — и бамбук чувствовал этот свет где-то глубоко внутри, в самой своей пустоте.

Они искали друг друга.

Не зная кого.

Не зная как.

Не зная зачем.

Прошли ливни. Бамбук сгибался до земли, но не ломался. Ирис закрывал лепестки от града, но не рвал их.

Наступил зной. Бамбук уходил корнями глубже, туда, где ещё сохранилась влага. Ирис поворачивался к солнцу так, чтобы тень от собственных лепестков падала на корни.

Налетали грозы. Молнии били рядом, ветер вырывал с корнем могучие деревья. А бамбук и ирис стояли — потому что чувствовали: нельзя упасть. Где-то ждут.

Они прошли через всё. Через холод одиночества. Через жажду в ожидании дождя. Через боль, когда казалось: «Больше не выдержу». Через отчаяние, когда надежда истончилась до паутинки и почти порвалась.

Но не порвалась.

И однажды они встретились.

Там, где земля встречается с небом, а свет — с тенью. В месте, которое не принадлежит никому и открыто для всех.

Бамбук склонился, и его листья коснулись лепестков ириса.

Ирис поднял голову, и его свет проник в самую сердцевину бамбуковой пустоты.

И в этот миг они поняли.

Вспомнили.

Узнали.

— Это ты, — прошелестел бамбук.

— Это ты, — выдохнул ирис.

И не понадобилось лишних слов.

От их встречи родилось нечто новое.

Не плод и не семя, а свет.

Сиреневый свет, который не был ни цветом бамбука, ни цветом ириса. Он — иное — то, что возникает, когда двое становятся не одним, а чем-то большим, чем просто двое.

Этот свет расцвёл внутри каждого из них.

Как лотос.

У бамбука — в самой сердцевине его пустоты, которая теперь обрела полноту. У ириса — в самой глубине его корней, отныне не знающих одиночества.

Сиреневый лотос.

Он пульсировал в такт их дыханию. Он пел их общую песню. Он стал мостом между ними — незримым, но прочнее любого камня, тоньше любого шёлка, нежнее любого прикосновения.

Пустота смотрела на них.

И впервые за всю вечность видела себя.

Свет, сплетённый из двух слёз, прошедших через всё, что можно пройти, и не сломавшихся. Свет, который рождается, когда двое любят.

И тогда над ними зажглись два созвездия — Лира и Лебедь. Они смотрели друг на друга через весь небосвод и пели. Их тихая музыка разносилась по всем мирам.

Пустота улыбнулась.

Она больше не была Пустотой.

Она наполнилась.

Жоу замолчал.

Маленькие панды-духи Бао и Бэй спали, свернувшись клубками на бамбуковом коврике. Сюэ Хуа сидела рядом и смотрела на звёзды.

— Красивая сказка, — сказала она.

— Это не сказка, — ответил Жоу.

— А что?

Он помолчал, глядя на два созвездия, которые сияли особенно ярко — Лебедь, летящий к своей Лире.

— Правда. Просто рассказанная так, чтобы поверили.

Он откусил пастилу.

— Бамбук и ирис. Лира и Лебедь. Сиреневый лотос внутри. Всё связано. И слезинки — тоже.

— А мы? — спросила Сюэ Хуа.

— Мы — те, кто рассказывает.

Она придвинулась ближе и положила голову ему на плечо.

Над ними пели созвездия — тихо, чтобы не разбудить маленьких панд. Но достаточно громко, чтобы Пустота, если она где-то ещё осталась, слышала и улыбалась.

Он замолчал и посмотрел на Бао и Бэй. Те безмятежно спали. Только Сюэ Хуа продолжала смотреть на звёзды. Она знала: эта сказка — не только о бамбуке и ирисе. Она о них. Обо всех, кто ищет.

ГЛАВА 1. ПЕПЕЛ НА ГУБАХ

Тишина в доме Давида стояла тяжёлая, вязкая — будто остывший кисель, впитавший всю боль. Она глушила скрип половиц, проглатывала каждое прерывистое дыхание Лео. Воздух, ещё недавно звонкий от её смеха и звенящий от шагов, теперь лежал мёртвым грузом застывшего тумана.

Он стоял у окна, но не видел за стеклом ни тёмных очертаний гор, ни редких звёзд, пробивавшихся сквозь пелену. Взгляд обратился внутрь, в пустоту. В ладони, сжатой до боли в костях, лежала часть их общего сердца.

Когда-то она казалась кристаллом жизни; теперь — осколком льда: холодным, неживым, тяжёлым. Он замер, ежеминутно ожидая услышать тихий треск, увидеть, как оно рассыплется в пыль, — и тогда наступит конец. Но сердце молчало. Эта немая целость страшила больше любой гибели. Значит, она где-то есть. И значит, он ничего не может сделать.

— Она дышит, — раздался за спиной тихий, усталый голос.

Давид стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку. Лицо его, обычно спокойное, посерело и иссушилось, как старый пергамент.

— Пока оно цело, она жива. Это ваша единственная нить, Лео. Не обрывай её гневом.

— Жива? — Лео не обернулся. Слово вырвалось хриплым, пустым, как звук в заброшенном колодце. — Она теперь часть той тьмы, с которой мы сражаемся. Какая это жизнь? Быть заложницей в собственном теле? Тенью в доме своего палача?

Наконец он повернулся. В глазах, глубоко на дне, куда не добирался свет камина, тлела не надежда — холодная, острая ярость.

— Это не стратегия, Давид. Это капитуляция. Моя Лера ушла в лагерь врага, чтобы… чтобы что? Чтобы Виктор, мой отец, вёл её под руку к алтарю своего безумия? Чтобы она пила из одной чаши с пустотой?

Он посмотрел на ледяной осколок в руке. Боль сделалась такой острой, что хотелось закричать, разбить всё вокруг.

— Нет. Она не шпион. Она — жертва. И я вырву её оттуда. Даже если она проклянёт меня. Даже если ради этого придётся спалить дотла этот новый, чудовищный мир, который её поглотил. Ты не понимаешь. Ты не знаешь, что такое любовь! — Голос Лео сорвался на крик.

И в этот миг, когда ярость готова была хлынуть через край, случилось нечто. Не извне — из самой глубины, оттуда, где стучало его одинокое сердце. Не голос и образ, а ощущение. Словно кто-то коснулся старой, давно зажившей раны, и она отозвалась памятью.

Шероховатость коры старого каштана под ладонью — того, что рос на берегу их реки. Он помнил его точный изгиб, твёрдые бугорки под кожей. Он опирался на него спиной, а она сидела на корнях, щурясь на солнце, пробивавшееся сквозь листву, и говорила что-то о будущем. Что-то бесстрашное. И не витал вокруг запах манго. Только запах влажной земли, речной тины и её волос — теперь полынь и мёд.

Но сейчас к этой памяти прилип, как наваждение, запах манго — сладкий, густой, чужой. И сквозь него, сквозь шероховатость коры и речной запах, проступило одно-единственное, ясное понятие, лишённое чувств, как чистая команда: «Помни».

Лео вздрогнул, будто его ударили током. Это не зов Леры — шрам, оставленный ею. Конкретный, как заноза в сердце. «Помни не её, — будто говорил шрам. — Помни тот каштан. Помни ту опору. Потому что её сейчас нет. А каштан… он, наверное, всё ещё стоит у той реки».

И от этой мысли сделалось невыносимо больно. От того, что мир, их мир, продолжал существовать в мелочах — в шероховатости коры, в запахах, — когда самое главное в нём украдено.

Молча, стиснув зубы до скрежета, он разжал ладонь и снова посмотрел на ледяной осколок. Тот по-прежнему не пульсировал, молчал. Но в тишине комнаты теперь отдавалось эхо другого молчания — того, что зашито в памяти о каштане. И пальцы Лео сомкнулись вокруг хрусталя уже без злобы — с новой, тихой и страшной решимостью.

Давид тихо подошёл сзади. Лео чувствовал исходящее от него тепло.

— Ты сказал: «я не знаю». Ты ошибаешься. — Он тяжело вздохнул, положив мозолистую руку на плечо Лео. — Много раз я упоминал, но никогда не рассказывал всей истории. Теперь расскажу тебе о ней.

История Медеи: «Камень и огонь в ущелье»

Вторжение

Её привели к нему не родители — старейшины аула. После набега соседнего поселения многие погибли, а её семья осталась без скота, крова и чести. Девушку-невесту, — а ей минуло всего шестнадцать — отдали в «ученицы» хранителю перевала: как выкуп за защиту и чтобы снять с себя обузу. Для них она сделалась живым погашением долга, для неё — последним унижением.

Она вошла в его саклю, не опустив глаз. Несла на плече котомку, будто оружие. Глаза — чёрные, как обсидиан после дождя, — горели вызовом.

— Говорят, ты сильнейший на перевале, — произнесла она. Голос хриплый от пыли дороги. — Научи меня. Быть… непробиваемой, как эта скала, а не служанкой.

Он, тогда ещё молодой Давид, хотел отказаться. Но увидел в её взгляде тот же огонь, что когда-то горел в нём самом, прежде чем долг затушил его. Почувствовал укол предчувствия: эта девушка принесёт либо великую силу, либо великую беду.

Учение (игра огня и тени)

Он учил её не по книжному. По-горски.

— Сила не в кулаке, а в стойкости, — говорил, заставляя часами стоять под ледяным водопадом. — Как дерево на ветру. Гнёшься, но не ломаешься.

— Удар должен приходить не от злости, а от тишины внутри, — наставлял он, парируя её яростные атаки одной рукой. — Как лавина. Сначала тишина, потом — всё.

Она впитывала всё с жадностью волчонка. Но характер её не стал тише — острее. Она не желала становиться деревом, она хотела быть ветром, что валит деревья. Не лавиной — грозой, что раскалывает скалы.

Их диалоги превращались в стычки.

Она вытерла кровь с разбитой губы после тренировки:

— Ты сдерживаешься. Боишься меня поранить?

Давид нахмурился:

— Я боюсь, что ты, поранившись, сломаешься.

Она усмехнулась, без тени улыбки:

— Всё, что не ломается от удара, становится только крепче. Разве ты не учил?

Давид учил её читать следы, предсказывать погоду по облакам, находить воду под камнем. А она учила его — чувствовать. Чувствовать ярость закипающего чая на огне. Восторг от первого снега на пиках. Боль от её взгляда, когда он отворачивался, ощущая, как запретное тепло разливается в груди.

Затмение (любовь как угроза)

Однажды вечером, когда они делили лепёшку у огня, она сказала без предисловий:

— В нашем ауле говорят: «Лучше быть вдовой героя, чем женой труса». Я не хочу ни того, ни другого. Я хочу быть… твоей парой. Равной. Как два кинжала в одних ножнах.

Он отпрянул, будто её слова оказались раскалённым углём. Его мир — мир долга, порядка, чётких границ — затрещал.

— Медея, — голос прозвучал жёстче, чем он хотел. — Я твой учитель. Между нами — пропасть выше, чем эти горы. И мост через неё не перекинуть.

— Пропасти не для орлов, — парировала она, не отводя глаз. — Они для них — просто дорога. Ты боишься. Боишься, что твой безупречный «долг» рассыплется, как старый сыр.