Богиня за стеклом

Предисловие Шага Марголда к повести «Богиня за стеклом»

Пожалуй, единственное, что я могу сообщить о происхождении этого документа, заключается в том, что я не являюсь его автором, хотя многие мои знакомые утверждают обратное, полагаю, на том основании, что я ненадолго появляюсь в нем в качестве одного из действующих лиц. Кем он был написан и даже когда и как оказался в моем архиве, не ведаю. Ниффт и сам мог бы спрятать его среди моих (хранящихся в строгой секретности) бумаг, но то же самое могли проделать и многие наши общие друзья. Во всяком случае, специфических навыков и умений, необходимых для подобной операции, им не занимать; в то же время ни стиль данного документа, ни почерк, которым он написан, – рука писца неопределенной национальности – не содержат ни малейшего намека на то, кто является его автором.

Что до его содержания, то не много, должно быть, найдется сегодня людей, ничего не знающих о несчастье, постигшем Наковальню-среди-Пастбищ; прочие смогут почерпнуть из этого документа необходимые подробности, без которых все слышанное ранее наверняка казалось им лишь бессвязным вымыслом. Рискуя показаться черствым, замечу, что я не испытываю сочувствия к этому городу. Свое отношение к тем, кто торгует войной, я, надо полагать, достаточно недвусмысленно выразил в предварительных замечаниях к повести «Жемчужины Королевы-Вампира». При всем моем предубеждении сомневаюсь, что найдется хоть один осведомленный человек, который станет отрицать, что бесстыдством своих коммерческих сделок Наковальня далеко превзошла всех поставщиков оружия последнего столетия. Моральные принципы продавцов оружия, снабжающих своим товаром две воюющие между собой стороны одновременно, настолько ниже всякой критики, что лишь абсолютно невежественный или наивный человек возьмет на себя труд порицать их публично. Обратите внимание, с какой бесцеремонной небрежностью Наковальня обошлась как с Халламом, так и с Баскин-Шарпцем. Но анналы коммерческой деятельности Наковальни-среди-Пастбищ изобилуют примерами сделок, которых устыдился бы даже самый циничный космополит. Позволю себе напомнить читателю лишь об одной, стяжавшей наибольшую известность, пародии на честную торговлю из тех, что имели место за последние несколько десятков лет. Я имею в виду крестовый поход Питны против Таарга.

Нельзя отрицать, что Питна занимала в этом конфликте смехотворную позицию. Она действительно является частью Астригальской цепи, но относится к группе малых островов, зачастую именуемых Семь Сестренок. Чародейство, которое в ходу на Питне, – так же как и на любой из Сестренок, – не идет ни в какое сравнение с магией высшего порядка, практикующейся на островах Стрега, Шамна или Хагия – трех гористых Старших Сестрах, благодаря которым Астригалы прославились на весь мир, и заслуженно, в качестве колыбели закона Силы. В сущности, Динуарий Путешественник в своем грешащем всяческими преувеличениями и отступлениями от истины (хотя и, безусловно, в высшей степени занимательном) рассказе о приключениях в морях к югу от Колодрии довольно точно характеризует малышку Питну. «Обитатели Питны, – говорит он, – это пестрая толпа полоумных и просто чокнутых».

Столь же смехотворен был и casus belli, о котором питняне раструбили по всему свету. Собрание сочинений никому не известного питнянского философа (все четыре тома которого я прочел, и могу сказать, что интерес к нему пиратов от книгоиздания должен почитаться за комплимент) было украдено и напечатано столь же безвестным издателем из Таарга; с какой целью, я так и не смог выяснить. Но смешнее всего, пожалуй, выглядят те амбиции, которые питняне неуклюже пытались замаскировать, ухватившись за это недоразумение как повод к вооруженному конфликту: добиться известности и положения в качестве магов, сокрушив Таарг – державу, чья мощь давно одряхлела, источенная чужеродными демоническими влияниями. Питняне, все до последнего полоумного и чокнутого, устали быть в роли младших при Стреге, Шамне и Хагии.

Улыбнуться, конечно, можно, но лишь очень сдержанно, и сразу же задуматься. От Таарга, находящегося в опасной близости к одноименному Водовороту (см. «Рыбалку в море Демонов»), по свидетельству ученых комментаторов, а также тех, кому довелось бывать в этом городе (а я принадлежу по крайней мере к последним, в случае, если мое членство в первой категории может быть оспорено), так вот, от Таарга, повторяю я, не осталось почти ничего, кроме оболочки, все остальное сгнило под тлетворным влиянием демонических испарений, постоянно поднимающихся из клыкастой, изрыгающей клочья пены, пасти водоворота. Если уж крестовые походы неизбежны, то пусть, по крайней мере, те глупцы, которые их возглавляют, обнажают свои клинки против городов, подобных тогдашнему, а может быть, и нынешнему Тааргу. Таково мое мнение, хотя читатель вправе, конечно, иметь свое собственное.

Наковальня-среди-Пастбищ принимала посольства обеих сторон, пустив в ход всю свою традиционную осторожность, которая и уберегла соперников от неприятного открытия. Питняне приобрели у Старейшин впечатляющее оружие: стаю металлических гарпий на пружинах, заводных летучих хищников, которые слушались элементарных заклятий, доступных даже их фельдмаршалам, и могли в считаные секунды очистить от защитников крепостные стены какой угодно протяженности. Послы Таарга, прибывшие с железным сундуком демонической работы в качестве дара, – все на свете знают, что и содержимое этого ящика также происходило из подземного мира, – купили в Наковальне-среди-Пастбищ превосходную защиту от любого нападения с воздуха (настолько предсказать тактику своего соперника они сумели): это была изумительной легкости и прочности система стальных сетей, которые натягивались на огромных рамах, в мгновение ока приводившихся в действие пружинными распорками.

Флот Таарга притаился в засаде, готовясь к контрудару, который и был нанесен в тот момент, когда атака питнян потерпела сокрушительное поражение. Питняне стрелой понеслись домой, ведя на хвосте достаточную для полномасштабного вторжения армаду. И действительно, неудавшийся крестовый поход на Таарг поставил их собственный остров под угрозу немедленного вторжения и завоевания. Флотилия преследователей являла собой, должно быть, грозное зрелище, ибо флагманами командовали Дами-зрги, а на носу каждого судна выстроилось по центурии галгатских десантников. Вот от этого многокорпусного морского джагернаута и бежали повергнутые во прах питняне, поддавшись панике настолько, что по прибытии домой у них не хватило ума даже забаррикадировать вход в гавань. И, как всем известно, спасением своим Питна обязана отнюдь не собственным силам, но могуществу Стреги. Именно обитатели последней, приведенные в бешенство самой мыслью о том, что кили демонических кораблей осквернили своим прикосновением хотя бы один берег Астригала, обратили на интервентов взор столь грозный, что те немедленно, завывая и обливаясь кровью, убрались обратно в свой Водоворот и провалились в его громогласную глотку.

Но, каких бы взглядов на подобные вопросы мы ни придерживались и как бы ни распределяли вину между теми, кто разжигает войны, и теми, кто, снабжая их оружием, делает возможным удовлетворение кровавых амбиций, надеюсь, не много найдется людей, которые откажутся признать одно из последствий случившегося с Наковальней положительным. Вскоре после катастрофы торговая война между Халламом и Баскин-Шарпцем утихла, а бывшие враги сумели преодолеть разногласия и достичь соглашения, которое действует и по сей день. Его результатом уже стали многочисленные совместные предприятия, которые обещают в скором будущем открыть новую эру экономического сотрудничества двух городов.

История произошедшей в Наковальне катастрофы – еще один поучительный пример того, к чему может привести трагическая замкнутость сознания, жертвой которой так часто становится человек. Сохранившаяся информация о далеком прошлом Наковальни-среди-Пастбищ, хотя и не очень обильная, такова, что любой человек, потративший несколько недель на ее изучение, неминуемо пришел бы к выводу о чрезвычайной тревожности тех распоряжений, которые Дама Либис в качестве Оракула Богини передавала своим согражданам, а результаты исполнения этих директив его просто ошеломили бы. Более того, та информация, которую мне удалось собрать самому и часть которой привез, по моей просьбе, Ниффт, являлась и является не единственным в мире трактатом по данному вопросу, в чем можно убедиться, прилежно перечитав труды других ученых мужей.

География Южной Шпоры Люлюмии, где располагается Наковальня-среди-Пастбищ, заслуживает отдельного замечания. Высокое содержание железа в породах, образующих этот гигантский массив, отмечалось многими исследователями. Неиссякаемая мощь разрушительных атак беспокойного Агонского моря лишний раз подчеркивает упрямую невосприимчивость величественных утесов Шпоры к натиску стихий. Они, по сообщениям бесчисленных авторов, очень мало пострадали, несмотря на то что их прочность подвергается проверке уже несколько тысячелетий подряд, и океан по-прежнему тщетно осаждает почти безупречно вертикальную стену общей протяженностью в пятьсот миль. Многие авторы, и заслуживающий всяческого доверия ученый Кволл в их числе, придерживаются восходящего к глубокой древности представления о неземном происхождении Шпоры; считается, что она представляет собой остаток огромного огненного шара, который в незапамятные времена упал на нижнюю оконечность Люлюмии со звезд. По крайней мере концепция эта не лишена определенной поэтической точности, ибо, когда позднее на месте нынешней Наковальни была построена легендарная мастерская по ремонту звездных кораблей, говорили, что гости из межзвездного пространства, нуждавшиеся в услугах тамошнего кузнеца, метеоритным дождем сыпались с неба, освещая погребенный в ночи океан на многие мили. Вполне уместно предположить, что космические мореплаватели стремились починить свои суда, используя материал, встречающийся в тех межзвездных проливах, плавание по которым было их главной задачей и победой.

I

Когда вору Ниффту из города Кархман-Ра было около тридцати лет (насколько больше или меньше, неизвестно), он достиг первой ступени мастерства в избранном им искусстве. Это значит, что стиль его сформировался к тому времени вполне, однако какому жанру отдать предпочтение, он еще не решил. Поэтому он больше шатался по свету, чем работал.

И вот однажды летом, когда он вместе с Барнаром Бычьей Шеей охотился на диких свиней в горах Чилии, его нашло письмо Шага Марголда, его друга, кархманитского картографа и историка. Марголд, зная, что Ниффт намерен отправиться на запад, за Агонское море, просил его задержаться в Наковальне-среди-Пастбищ, что на полуострове Южная Шпора континента Люлюмия. В тот момент Марголд как раз занимался серьезным научным трудом, для которого информация о главном религиозном культе города была в высшей степени необходима; к своему письму он приложил список вопросов, которые Ниффт, по его просьбе, должен был задать Оракулу святилища Смотрительницы Стад.

Последняя новость, достигшая той части света, где проживал ученый, сообщала, что город более года тому назад вступил в полосу небывалого расцвета, который стал результатом откровения, явленного Богиней через Оракула. Считалось, что неизменным своим благополучием город также обязан милостивым теофаниям Смотрительницы, и потому именно теперь, в момент очередного подъема, представилась превосходная возможность задать несколько тактичных вопросов о сути взаимоотношений Наковальни-среди-Пастбищ и ее божества.

Вот так и получилось, что две недели спустя Ниффт сел в Чилии на корабль, который направлялся в Наковальню-среди-Пастбищ. Он уже знал о недавно свалившемся на город процветании. Изготовленное там оружие уже много десятилетий преобладало на рынках Великого Мелководья, за последние же девять месяцев его превосходство стало разительно. Клинки, доспехи, арбалеты, осадные машины – все что угодно, от кольчуги до кинжальных ножен, притом из превосходного качества стали, невероятно гибкой и почти непробиваемой одновременно, потоком хлынуло из кузниц и сталелитейных мастерских города и буквально наводнило рынки оружия по обе стороны Агонского моря, уничтожив всякую возможность конкуренции. Ниффт был уверен, что найти корабль, отправляющийся в Наковальню, не составит труда.

Однако он был немало удивлен, обнаружив, что самым удобным из всех возможных вариантов оказался большой гелидорский транспорт, на борту которого находилось не менее семи сотен наемников, чьими услугами заручились Старейшины Наковальни-среди-Пастбищ. Значительную часть этого контингента составляли саперы и военные инженеры. Никто из солдат не знал, для чего они понадобились городу, зато у них были другие новости. Похоже, везение Наковальни все-таки кончилось. С одной из тех огромных корявых гор, что окружают город со всех сторон, произошло нечто странное и жуткое. Верхушка ее откололась и зависла на краю пропасти, где и лежит уже несколько недель, грозя в любую минуту рухнуть и похоронить под собой весь город. Старейшины – управляющая городом группа олигархов-коммерсантов – обратились к Оракулу Смотрительницы Стад с просьбой отыскать какое-нибудь средство для предотвращения катастрофы. Богиня за стеклом – именно так называли ее наемники, прибегая к этому наименованию не реже, чем к другому, – через своего Оракула объявила, что может оказать городу помощь в столь критической ситуации, но для этого Старейшины должны, в доказательство честных союзнических намерений со своей стороны, предоставить в ее распоряжение значительный экспедиционный корпус, состоящий из первоклассных профессионалов.

За ужином Ниффт отыскал местечко рядом с первым капитаном саперов, человеком по имени Кандрос, который еще раньше в немногих ясных словах сумел изложить ему суть проблемы Наковальни-среди-Пастбищ. Пока дело дошло до грога, двое мужчин успели рассказать немало анекдотов и обменяться достаточным количеством философских замечаний, чтобы выяснить, что они друг другу симпатичны. Кандрос был сухощавым человеком хрупкого сложения, немногим менее сорока лет от роду, но с морщинистыми, как у пустынной черепахи, глазами, которые за два последних богатых событиями десятилетия его жизни повидали немало укреплений, фортификаций, осад и баталий. Ладони, завершавшие его жилистые руки, походили скорее на покрытые узлами сухожилий клещи. Эти его большущие, с жесткими, как гвозди, костяшками пальцев лапы, которыми он, казалось, предпочитал вовсе не шевелить, двигались с рассчитанной точностью каждый раз, когда он все-таки пускал их в дело.

– Кандрос, прав ли я, утверждая, что число саперов и инженеров в этой кампании необычайно велико, в особенности с учетом размеров войска в целом?

– Совершенно прав. Предположениям, для осады какого места нас могли нанять, нет конца, но для нападения на любой по-настоящему крупный город нас слишком мало. Кроме того, трудно понять, чем захват какой-нибудь крепости или городка поможет сейчас Наковальне.

– Хотя Старейшины и наняли вас, думаю, что августейшие особы находятся в таком же точно неведении относительно вашего предназначения, как и вы сами.

– Вот и я так понимаю. Старейшины далеко не каждый раз проявляют столь благочестивую поспешность в исполнении распоряжений Смотрительницы Стад. Например, более года тому назад Богиня через своего Оракула объявила, что ее стада вернулись в мир солнца и что – ее собственные слова – они должны быть подле нее все до единого, ибо много-много времени прошло с тех пор, как они покинули ее. Оракул от лица Богини потребовал снаряжения экспедиции для возвращения животных откуда-то с юго-восточного побережья Кайрнгема, где они, очевидно, выбрались на поверхность после длительного погребения в недрах земли. Но Старейшины, по зрелом размышлении, решили, что не стоит идти на громадные расходы для выполнения какого-то туманного приказа.

– Но Богиня, похоже, не помнит зла. Должно быть, вскоре после их отказа она и указала городу путь к недавно от крытой неистощимой рудной жиле.

Движения Ниффта стали настороженными, словно в последнем замечании Кандроса ему послышался какой-то оттенок, смысла которого он не распознал. Капитан задумчиво продолжал:

– Если говорить о вопросах сугубо религиозных, то, на мой взгляд, отцы города проявляют некоторую непоследовательность. Когда в пророчествах Богини содержится хоть малейший намек на возможную прибыль, их благочестивая уверенность в ее всемогуществе не знает границ. Ее тело, хотя и мертвое, странным образом настроено на одну волну с землей и ее самыми глубинными и потаенными недрами, а оракулы из поколения в поколение передают тайну истолкования откровений Смотрительницы, не поверяя ее больше никому. Насчет великодушия Богини ты прав. Сообщение, результатом которого стало невиданное прежде процветание, последовало через неделю после отказа Совета Старейшин удовлетворить ее требование.

Ниффт, глядя на свою кружку, рассеянно улыбался.

– У меня есть предчувствие, – произнес он, – что в нынешнем положении дел города заключена какая-то ирония, которую ты еще не до конца мне раскрыл.

Кандрос согласно кивнул.

– Действительно, человеку, которого создавшаяся ситуация не затрагивает лично, может показаться забавным, что именно невоздержанность Совета Старейшин, стремившегося поскорее нагреть руки на указанной Богиней богатой жиле, и привела к образованию опасной трещины в структуре той самой горы, что угрожает нынче городу.

Ниффт и Кандрос стояли у борта как раз посередине корабля.

– Знаешь, – сказал Ниффт, – как я ни старался себе это представить, все казалось каким-то нелепым. – Глядя на горы, окружающие бухту, в которую входило их судно, и улыбаясь, он покачал головой.

Кандрос кивнул.

– Описания никогда не передают сути.

– Из чего построен этот пирс?

– Из стали или чего-то в этом роде. Его называют Пастушеским Посохом. Он здесь со времен Смотрительницы Стад.

– Пастушеский Посох… А как давно это было?

Кандрос пожал плечами.

– Тогда же, когда образовалась эта бухта, и окружающие ее скалы. Горы, которые ты видишь сейчас, были в два раза выше и во много раз ужаснее на вид.

Посох, выдаваясь на четверть мили в середину бухты, служил становым хребтом целой системы доков. Покатый спуск дна затопил его дальний конец, так что судить о его истинной длине было затруднительно. Несмотря на то что кирпичная кладка и бревенчатые стены увенчивали его и ответвлялись от него в разные стороны, циклопический стержень незамедлительно приковывал к себе внимание, как будто все его окружение было не столь реально, как восходящий к незапамятным временам металл, и потому не имело силы затмить его. Он уводил взгляд наблюдателя к берегу, туда, где покоился его наземный конец, встроенный архитекторами в основание внушительной городской стены. Но, достигнув берега, взгляд вновь невольно выказывал пренебрежение к благородным пропорциям каменных сооружений Наковальни-среди-Пастбищ, притянутый горами, полукружием охватившими город.

Кандрос не обладал склонностью к причудливым оборотам речи, и его определение этих гор вполне отражало их суть: они были ужасны. Вся Южная Шпора представляла собой один громадный кусок чрезвычайно богатого железом камня в две сотни лиг длиной, гигантские округлые утесы которого были обращены к бурным волнам Агонского моря. Дожди и ветер долго точили и терзали эти скалы, но нигде не удалось им нарушить общую гладкость могучей стены. Однако там, где теперь расположилась Наковальня-среди-Пастбищ, в камень вгрызалось что-то куда более мощное, чем приливы и ветра: оно выдолбило подкову гавани, высекло нишу, в которой укрылся город, изжевало самые опоры континента, превратив их в горы, острые, как костяные осколки, которые, подобно лучам, расходились в разные стороны от полукруга бухты, вдаваясь на шестьдесят миль в глубь континента. Их устрашающе крутые склоны взмывали на две и более мили вверх от самого порога моря. Между голыми, обглоданными пиками не было никаких соединений. Вся эта толпа каменных калек наводила на мысли о бедствиях и страдании.

Ниффт сказал:

– Помню, несколько лет тому назад я видел одно поле сражения. Линия фронта прошла через него двумя неделями раньше, и в том бою полегло много кавалеристов. Дело было как раз посреди лета, жара стояла отчаянная. И все это поле, многие акры земли, было покрыто завялившимися на солнце трупами, конскими и человеческими, так что только скрюченные ноги торчали в разные стороны.

Кандрос скривил губы, выражая вымученное согласие, и кивком головы указал на горные пики.

– Вообрази, как они выглядели, когда были вдвое выше нынешнего. Тысячелетия дождей и ветров не смогли смягчить их рваных очертаний.

Облокотившись о поручень, они обводили рассеянным взглядом гавань, пока корабль подходил к причалу. По пути они миновали два военных корабля, которые, игнорируя прибывающие суда, неизменно останавливали и обыскивали любое направлявшееся к выходу из бухты.

– Халламизцы, – ответил Кандрос на невысказанный вопрос Ниффта. – Довольно забавная история. Халлам воюет с Баскин-Шарпцем, что неподалеку от экватора, чуть выше по этому берегу Люлюмии. Полагаю, ты слышал об этом конфликте?

– Да. Халлам находится на Мойре, это остров к востоку от Чилии. Это же торговая война?

– Именно так. Казалось бы, Агонское море достаточно велико, чтобы в нем нашлось место и тем и другим. Так нет же, оказывается, они и вступили-то в войну потому только, что обе стороны тайком послали своих представителей к здешним Старейшинам для подписания, как обеим казалось, исключительно выгодных военных контрактов. И вот вцепляются они друг другу в глотки, и каждый при этом обнаруживает, что его противник вооружен в два раза серьезнее, чем предполагалось. Если бы они так не раскипятились, то, сделав это открытие, заключили бы перемирие, объединили силы и напали на Наковальню, которую наверняка смогли бы одолеть, несмотря на всю мощь их стен. Да и сейчас обе враждующие стороны соблюдают мир в этой гавани. Через несколько дней сюда придут два баскинонских военных корабля, чтобы сменить халламизцев на боевом посту. Их задача в том, чтобы помешать потоку иммигрантов из Наковальни. Они хотят, чтобы жители города оставались здесь и любой ценой исполняли те контракты, которые они столь двулично заключили. Естественно, обе воюющие стороны прислали сюда своих дипломатов, которых Старейшины вынуждены были разместить в своих собственных уютных жилищах, и эти дипломаты изо дня в день занимаются тем, что составляют списки всех богатых и влиятельных людей города и описи их движимого имущества, чтобы удостовериться, что и то и другое остается на местах. Только этим можно объяснить, почему великолепный метро-полис до сих пор не превратился в город-призрак.

Оба рассматривали крепостную стену, под которой вставало на якорь их судно. Сияющее воплощение силы и богатства – именно такое впечатление производила величественная мощь каменной кладки городских стен и расположенных выше по холму зданий, поднимавшихся над ними. Ниффт задумчиво сказал:

– Пастушеский Посох. Так называется эта штука в воде, точно? Я хочу сказать, мне кажется, будто я где-то слышал подобное название, только звучало оно немного иначе.

– Нет, Пастушеский Посох, другого названия никогда не было.

– Ну что ж, нет так нет. А не раздавить ли нам кувшинчик вина, пока будем дожидаться аудиенции в храме?

– Пойдем в трактир «У Молота», но при одном условии: за кувшинчик плачу я.

– От чистого сердца предложено, с радостью и принято.

II

Жилистый капитан саперов должен был присоединиться к другим командирам армии наемников, для того чтобы отрапортовать о своем прибытии Оракулу Смотрительницы Стад и узнать, что им надлежит делать дальше. Кандрос полагал, что шансы Ниффта на успех в беседе с Оракулом возрастут, если он предстанет перед ней в компании военных, чьими услугами распорядилась заручиться ее Богиня, и сам Ниффт придерживался того же мнения.

– Возможно, нам хватит времени опорожнить еще один такой же, прежде чем настанет пора идти, – сказал Кандрос, взвешивая на ладони пустой кувшин. Он подозвал хозяина трактира «У Молота».

– Только если платить буду я, – отозвался Ниффт.

– Ничего подобного. Если долг не дает тебе покоя, сочтемся как-нибудь в другой раз.

Вор улыбнулся задумчиво.

– Хорошо. Как-нибудь в другой раз.

– Я смотрю, ты не сводишь глаз с камина, – произнес Кандрос после того, как принесли еще вина.

– Мне никогда еще не доводилось видеть очага с внутренней стенкой из железа. Обычно они бывают кирпичные. – И в самом деле, стена, прогретая пылающим в камине огнем, прямо-таки дышала жаром.