- -
- 100%
- +
Мы уже приближались к вершине, как вдруг ехавший позади Чарнал ткнул меня в спину и молча указал на дно иссохшей долины внизу. Там, у самого подножия холмов, я увидел развалины какого-то города. В свое время он был довольно велик, но состоял из одних только деревянных строений. Уцелевшие местами стены, выбеленные солнцем и ветрами, ощетинившиеся остатками давно засохшей ежевики, приводили на память выцветшие от времени чешуйчатые панцири насекомых, болтающиеся в запыленной зимней паутине. В основном же определить, где раньше стояли дома, можно было лишь по полосам растительности, особенно буйно разросшейся там, где истлевшие бревна и доски удобрили скупую почву предгорий.
– Западная Кузница, – произнес он.
Одним словом удалось ему передать ощущение всей полноты кипевшей здесь некогда жизни: выстроенных на скорую руку таверн, полных шлюх и шулеров, горячих ночей исступленных плясок и легко вынимавшихся из ножен клинков. За двадцать лет город не успевает пустить корни, но зато может сделаться большим и многолюдным. А потом наступил день, когда здесь, высоко в горах, рудокопы углубили шахтовый ствол всего на один ярд больше, чем следовало. Пронзенная сердцевина горы содрогнулась, дала трещину и обрушилась в бездну, о существовании которой никто не подозревал. Тем, кто находился в то мгновение ближе к выходу, повезло: они смогли еще раз увидеть свет дня, прежде чем их настигли. Но вырвавшийся из подземелья ужас лавиной устремился в долину, на ничего не подозревающую Кузницу, жителей которой некому было предупредить. И тогда на улицах города раздались новые, неслыханные прежде песни, и многие плясали несколько ночей и дней подряд, не в силах вырваться из жестоких нечеловеческих объятий. Неослабевающим потоком изливались тьма и зло из сердца горы, пока один из Лиги Старейшин не узнал об этом и не устремился, оседлав крылатого раба, к Рудным Горам, чтобы залатать брешь между мирами.
Но вот мы приблизились к выходу из шахты. Один ее вид вызывал непреодолимое отвращение – резкая боль пронзила меня насквозь, будто каменный свод и впрямь коснулся на мгновение моего обнаженного глазного яблока. Темный Путь. Бездонная дыра, до краев заполненная мраком. Рот прокаженного, вечно изрыгающий безмолвную хулу в лицо небу. Мы с Барнаром спешились и подошли к порогу.
Там мы словно заглянули в какую-то петлю во времени, ибо внутри шахты все орудия рудокопов Западной Кузницы лежали абсолютно целые, без единого пятна ржавчины, точно и не сменилось три поколения с тех пор, как произошла катастрофа. Не веря своим глазам, мы оглянулись назад, в долину, где покоились, точно осколки обглоданных костей, останки города, а потом снова устремили взгляд внутрь шахтового ствола, на погруженные в безвременье подземного мира предметы, изготовленные человеческими руками. Пережив породивший их город, они стали немыми свидетелями искусства и изобретательности его мастеровых, последним памятником надеждам и жизнерадостности его обитателей.
Никогда раньше не приходилось мне слышать о методе разработки земных недр, хотя бы отдаленно напоминавшем этот. В Западной Кузнице жили превосходные кузнецы. Они изготовляли железные вагонетки для транспортировки руды, с железными же колесами, которые бежали по двум металлическим желобам, укрепленным на земле строго параллельно друг другу и соединенным поперечными деревянными перекладинами. Вагонетки передвигались при помощи толстых тросов, которые натягивались лебедками, – одна из них стояла прямо возле шахтового устья, на самом виду. С первого взгляда становилось ясно, какие чудовищные грузы ворочала некогда эта система, причем без малейшего сбоя или напряжения.
Но теперь все эти мерцающие во мраке стальные орудия застыли в молчании, проглоченные и навеки погребенные силами, в сравнении с которыми самые хитроумные человеческие изобретения и самые смелые предприятия все равно что песочные замки против разбушевавшихся океанских валов. Стоя у входа, мы остро, как никогда раньше, ощутили отчаянное безумие нашей попытки. Что такое все наше оружие против этих груд обездвиженного железа? У нас было два меча, два палаша, две пращи, два щита, два длинных и два коротких копья. Но это еще не все, нет, далеко не все! Кроме этого, Чарнал снабдил нас тремя заклятиями. Одно, Благословение Путника, ощущалось странной пустотой в горле и желудке. Пока оно действует, нам не захочется ни пить, ни есть. Второе именовалось Заговором Быстрой Крови. Впечатление было такое, будто мы приняли хорошую дозу веселящей травы. Мои мышцы стали упругими и напряженными, точно свора готовых к нападению крыс, а вены так вздулись, что мне все время казалось, будто вокруг моих рук обвились змеи. В ситуациях, где все будут решать выносливость и быстрота реакции, это нам, без сомнения, пригодится. Третьим заклятием был Крючок Жизни. От него слегка болело сердце – не все, а крохотный участок. Так иногда дают о себе знать шрамы от старых ран – плоть вспоминает пережитую когда-то боль. На этот раз в выигрыше были не мы, а наши похитители.
Ощущение полного одиночества охватило нас, должно быть, одновременно, ибо мы, не сговариваясь, обернулись.
Я чуть не расхохотался, увидев, на каком почтительном расстоянии от входа в шахтовый ствол остановились Камин, Чарнал и пятьдесят сопровождавших нас воинов. Мы и впрямь были совершенно одни. Солдаты, которым предстояло стоять в этих горах лагерем в ожидании нашего возвращения, в большинстве своем старались даже не смотреть в сторону черной дыры. Камин возвышался в седле, точно башня, пытаясь презрительной гримасой замаскировать владевшую им неловкость. Чарнал сидел нахохлившись, избегая глядеть нам в глаза.
Барнар горько усмехнулся.
– Что это вы такие скромные? – прокричал он. – Господа, не стойте же так далеко! Может быть, это проявление деликатности? Боитесь, что нарветесь на грубость, если подойдете поближе пожелать нам счастливого пути?
Чарнал немедленно спешился и виновато засеменил к нам, то и дело оступаясь на ходу. Он гораздо яснее остальных представлял, что ждет нас впереди, и потому, полагаю, испытывал к нам вполне искреннее сострадание, независимо от опасности, которая грозила ему самому. Приблизившись, он протянул правую руку, но вдруг, спохватившись, опустил ее и подал левую. На другой красовалось кольцо с выгравированными на нем магическими знаками, именно к нему были прикреплены невидимые нити трех заклятий, что связывали его с нами. Я не удержался от соблазна и бросил насмешливый взгляд на кольцо. Чародей пожал плечами и грустно улыбнулся, и я обнаружил, что мне тоже хочется улыбнуться ему в ответ.
– Все мы просто клоуны, Чарнал, – заметил я, – несмотря на нашу хваленую сообразительность. А ты веришь, что все это происходит на самом деле? Я имею в виду, что если все это не снится мне, то, может быть, снится тебе?
– А если так, – ввернул Барнар, – то, может, прервешься прямо сейчас? Зачем так усердствовать? Додумаешь весь сюжет до конца как-нибудь потом, за уютным завтраком.
– Ниффт, Барнар, вы же знаете, что вся эта идея… Я хочу сказать, что такой подход к проблеме не представлялся мне даже в самых моих бредовых… То есть, не учитывая того, что я знал, что вы в городе и кто вы вообще такие, я никогда не планировал…
Я хлопнул его по спине.
– Мир, добрый волшебник. – Эпитет вызвал у него сокрушенную улыбку. – Ты слишком хорошо представляешь, что значит спуститься в ад, для того чтобы нарочно изобрести такую штуку. Только заносчивый невежа наподобие Камина может всерьез носиться с такой идеей.
Чарнал кивнул, задумчиво вертя кольцо на правой руке.
– Должно быть, это смешно, – начал он, – может быть, даже жестоко, но я все думаю, что, возможно, если бы мальчишка был мне более симпатичен, то тогда все это не казалось бы такой пустой тратой… – И он умолк, напуганный собственными мыслями.
– Наших жизней, – негромко закончил Барнар. Чарнал снова кивнул, потом сердито встряхнул головой.
– Нет. Есть же Гильдмирт. Он там. В этих стихах что-то есть. Как только я прочел их впервые, то сразу почувствовал, что это правда, более того, я ощутил в них присутствие самого человека, недюжинной, полной жизненных сил личности, о чьих подвигах и приключениях ходили легенды. Я хочу сказать, что, сам не зная почему, испытываю прилив надежды каждый раз, когда вспоминаю о нем. Если бы вам только удалось добраться до него, найти его…
Собственные слова напомнили ему, насколько зыбка и невероятна вся затея. Плечи его поникли. Я стиснул руку волшебника, чтобы подбодрить его, и взглянул на Барнара. Тот кивнул. Подняв руку в прощальном жесте, я окликнул Камина:
– Итак, мы идем вниз, за твоим щенком, коровий король! Отправляйся домой да подумай на досуге о том, что если у тебя есть хотя бы крошечная надежда, то она связана с людьми, чью свободу ты украл и кого ты обманом заставил служить себе. Если такой расклад тебе по душе, надеюсь, ты насладишься им сполна.
Солдат с двумя зажженными факелами и целой связкой запасных подошел к нам. Приближаясь к шахте, он сделал знак, защищающий от зла, и старался не поднимать глаз от земли, чтобы даже случайно не увидеть места, куда нам предстояло отправиться.
Держа два смешных огонька перед собой, мы вступили на Темный Путь. Входя, мы ощутили легкое покалывание. Окружающая среда слегка сопротивлялась, точно вокруг нас был не воздух, а что-то липкое и маслянистое. Будучи людьми, ничего более неприятного мы не испытали. Океан боли, который неминуемо нахлынул бы на любого демона, попытайся тот преодолеть барьер заклинаний в обратном направлении, пощадил нас.
VII
Шахтовый ствол медленно, но неуклонно уходил вниз, то и дело выпуская отростки боковых штолен, но везде оставаясь узнаваемым благодаря тройной металлической колее, по которой некогда двигались вагонетки с рудой. Мы шагали через теплую рыжеватую мглу, окруженные неуловимым тошнотворно-пряным ароматом, который не только забивался в ноздри и попадал на язык, но и обжигал кожу, точно лихорадочное дыхание больного. Я мог бы поклясться, что темнота совершенно не пропускала свет наших факелов: он не рассеивался, а окружал нас двумя сверхъестественными сияющими пузырями, за пределами которых густой мрак подземелья вибрировал от присутствия невидимых существ. Между тем игра света и теней вокруг нас придавала заброшенному наследию рудокопов Западной Кузницы видимость возвращения к жизни, неверной и кратковременной. Вагонетки, застывшие под самыми невероятными углами, казалось, накренились в тщетной попытке вырвать колеса из трясины мрака, мечтая опять весело катиться по рельсам и поднимать на поверхность новые и новые порции руды. А в подсобных кузнях, вырубленных через определенные интервалы в боковых стенах ствола, брошенные молоты и опрокинутые наковальни беспокойно подергивались в упругих оковах тьмы, точно мы вторглись в их вековой сон и заставили грезить о безжалостных и надоедливых человеческих руках, не дававших им некогда ни минуты покоя. Надо всем этим нависла тишина, давящая, точно камень, который капли наших шагов подтачивали, но не могли сбросить совершенно. В то же время тишина была не совсем полной: ее переполняли непроизнесенные звуки – миллионы голосов, запертых в исполинской черной глотке и готовых в любое мгновение прорваться воплем.
Прошла вечность, состоявшая на самом деле из каких-нибудь двух часов. Как раз когда догорала вторая пара факелов, мы достигли широкой галереи. Раньше она служила маневровым парком: дюжины вагонеток все еще стояли среди паутины рельсов, некоторые из них были сцеплены друг с другом в ожидании очередного поезда, который так никогда и не прибыл. В этих вагонетках было кое-что необычное: они отличались по размеру. Кроме уже привычных, там были еще и такие, которые величиной превосходили их вдвое. Эти гиганты сгрудились у дальнего конца галереи, где шахтовый ствол, по которому мы шли, начинал новый спуск, причем под гораздо более крутым углом, чем прежде. Калибр рельсов соответствовал здесь масштабам вагонеток, значит, последние изготовлялись исключительно ради разработки именно этого отрезка шахты. В галерее гиганты сгружали жадно захваченную добычу в более удобные для транспортировки емкости, которые и вывозили ее на поверхность, к солнечному свету.
Это место нам описывали. Здесь главная жила нырнула круто вниз, одновременно утолщаясь и расширяясь до сказочных размеров. Не долго думая, инженеры Западной Кузницы во весь опор понеслись за ней в погоню.
Наступило время процветания. Город маршевым шагом двинулся через годы стабильного прогресса и надежных прибылей, раскинувшиеся перед ним, как теперь перед нами (если только нас не обманули) четыре мили циклопического подземного коридора, по которому мы без всяких помех и препятствий должны были добраться до следующего поворота шахтовой истории, совпавшего с поворотом, а точнее, вывихом главного ствола. Нам рассказывали, что он тянется еще примерно милю после разрыва, шарахаясь из стороны в сторону, и наконец обрывается над краем преисподней. Постояв немного в галерее, мы перешли на другую сторону и продолжили спуск.
Новый склон, еще более крутой, чем раньше, новый приступ гигантизма вагонеток и прочего оборудования, – в этой уже знакомой комбинации появилось что-то пугающее, ибо она показывала, какие умонастроения царили в городе тогда. Люди упивались успехом. Жила головоломными зигзагами уходила в глубину, и, судя по тому, как разработчики очертя голову кинулись за ней, сомнения, владевшие ими поначалу, развеялись и уступили место опасному возбуждению, а неконтролируемый рост шахтового оборудования выдавал усиливающуюся жажду обитателей Кузницы поскорее овладеть свалившимся на них богатством. Бедолаги! Знали бы они, что, спеша поживиться внутренностями горы, готовят лакомое угощение обитателям преисподней – самих себя.
Не успели мы одолеть и полумили подземного коридора за маневровым парком, как шпалы сделались очень скользкими. Барнар, не удержав равновесия, со всего размаха рухнул на землю, нечаянно погасив при этом факел. Пока он, бормоча проклятия на всех известных ему языках, поднимался на ноги, я прервал поток его красноречия вопросом:
– Посмотри-ка вперед. Там что, свет?
И действительно. Поначалу то, что мы видели, едва ли заслуживало названия света, – скорее то была какая-то водянистая бледность, пронизывающая вечный мрак. Но вскоре металлические колеи и стены ствола определенно начали высвобождаться из тьмы, маслянисто поблескивая, точно их покрывал лак цвета желчи. Барнар снова поскользнулся и упал, а следом за ним грохнулся и я, да так, что ни одно из его падений и в счет не шло по сравнению с моим. Особенно острую боль я испытал, когда вынужден был использовать собственный локоть в качестве тормоза, чтобы не улететь по осклизлым путям до самого дна шахты.
– Барнар, – выдавил я между двумя судорожными глотками воздуха, – за поворотом… наверняка станет еще круче… Придется нам взять… обыкновенный вонючий гребаный, язви его в душу, трос… и по нему спускаться…
Оказалось, это требует куда больше возни, чем я мог предположить. Хотя мы не сомневались, что по пути вниз найдем сколько угодно дополнительных кусков троса, пришлось насобирать, нарезать, связать воедино и аккуратно свернуть не менее двух миль бывшего шахтового каната, прежде чем мы смогли продолжать путь, так как ни малейшего представления о том, на какой глубине находится дно демонического мира и как мы туда попадем, у нас не было: вполне возможно, для этого сгодится и обычная веревка. Держась за страховочный трос, составленный частично из наших собственных запасов, частично из раздобытого поблизости, мы медленно и методично принялись спускаться в зловонную мглу, из которой, точно из дыма угасающего пожара, нам навстречу выступали все более и более отчетливо видимые железные колеи, деревянные опоры и поддерживающие кровлю поперечные перекладины. Четыре факела спустя – мы не выбрасывали даже огарки цепляясь за них, как за последнее напоминание о привычном земном мире, – мы достигли разрыва, или, как называл его Чарнал, провала – того места, где шахтовому стволу была нанесена смертельная рана. Отсюда начиналась последняя, заключительная фаза нашего пути, ибо здесь каменная горловина частично опускалась в преисподнюю, лишь каким-то чудом удержавшись от того, чтобы целиком не обрушиться вслед за сердцевиной горы на заселенные демонами долины. Каменная глыба, составлявшая часть архитектуры верхнего мира, все еще висела, хотя и криво, на своем прежнем месте. Изменения, произошедшие в результате этого перекоса внутри шахты, поражали. Казалось, мощная длань неведомого гиганта схватила туннель снаружи, стиснув его без пощады, точно горло врага, так что каменные стены внутри покрылись множеством трещин. Поддерживающие кровлю опоры, как ни странно, удержались, хотя и угрожающе накренились, а местами и раскололись. Колеи тоже сохранились, хотя изогнулись так, что рельсы напрочь отделились от шпал. Поднявшись на дыбы, металлические полосы тут же обрывались вместе со всем остальным коридором, почти вертикально уходя вниз. Вот когда настало время поблагодарить мою прозорливость, подсказавшую нам, что нужно захватить с собой страховочный трос, ибо последний отрезок пути то и дело уходил у нас из-под ног, превращаясь в шестидесяти, а то и семидесятиградусный склон, щедро покрытый слизью, которая, казалось, выделялась прямо из болезненного желтоватого света преисподней, затоплявшего теперь весь туннель.
Однако даже трудности опасного пути были немедленно забыты, как только мы увидели, что ожидает нас впереди, – точнее, когда мы наконец поняли, что видим перед собой на протяжении уже довольно длительного времени. Это было желтоватое пятно с неровными, точно обгрызенными краями, исчерканное множеством пересекающихся серых линий. Оно находилось прямо перед нами, загораживая остальной коридор. И вдруг мы осознали, что это пятно – не что иное, как клочок неба подземного мира в раме расщепленных стен туннеля. Для чего же тогда нужны пересекающие его полосы? Так мы и спускались, наощупь находя опору для ног и не отрывая глаз от загадочной картины, преграждавшей нам путь.
Мы подобрались довольно близко к обрыву, прежде чем нам удалось наконец понять пространственное расположение желтого пятна и загораживавшей его мешанины линий. Оказалось, что за пределами шахты, сразу под измочаленной линией обрыва, то есть прямо в небе преисподней, натянута неизвестно каким чудом держащаяся сеть.
И тут моего слуха достиг предупреждающий звук: одна короткая нота, еле слышное гудение, как будто пропела туго натянутая тетива. Через какую-то долю секунды – мне едва хватило времени на то, чтобы крепче сжать веревку, – я почувствовал сокрушительный удар сзади, под колени. Мои ноги тут же оторвались от земли, и я полетел навзничь, точно перевернутая кегля. Однако веревку я не выпустил; по правде говоря, мне показалось, что моя левая рука вот-вот вырвется из плечевого сустава, когда мое тело на мгновение воспарило над землей и вытянулось в воздухе во всю длину, точно трепещущее на ветру полотнище. Задолго до того, как физическая часть моего «я» соприкоснулась с землей, мой рассудок пришел к заключению, что именно этого следует избежать, а если последнее окажется невозможным, то надо как можно быстрее подняться на ноги, ибо чем дольше я буду мешкать в горизонтальном положении, тем больше риска быть сожранным какой-нибудь тварью, которая, очевидно, и расставила этот хитроумный капкан.
По счастью, веревка лишила ловушку задуманного эффекта. Полученный мною удар наверняка зашвырнул бы свободно двигающегося человека далеко вперед, прямо на край шахтового ствола, и оставил его там распростертым на скользком выступе над головокружительной бездной, затянутой паутиной. Уступая настырной решимости моего тела брякнуться о землю и отдавая таким образом должное силе тяготения, я инстинктивно не отрывал взгляда от этого источающего опасность места.
Искры посыпались у меня из глаз, но я продолжал пялиться в одну точку. И пока мое оглушенное падением тело барахталось на земле, пытаясь вновь подняться на ноги, пока перед глазами рассеивалась белесая мгла, из которой снова проступали очертания окружающих предметов, пока правая рука шарила в поисках оброненного копья, сквозь все микрочастицы беспощадно истекающего драгоценного времени, ушедшего на совершение этих действий, я упрямо следил за входом в шахту, стараясь не пропустить ни малейшего шевеления, которое неминуемо должно было там возникнуть. Машинально моя ладонь обхватила древко найденного копья. В ту же секунду, как по сигналу, скорпион величиной с боевую колесницу вскочил на край обрыва и, оглушительно гремя суставчатыми ногами, устремился к нам, неотвратимый, точно лавина. Мои собственные ноги все еще отказывались меня держать, но копье Барнара пропело у меня над ухом и до половины погрузилось в щель между блестящими черными пластинами, защищающими горло скорпионихи.
Разумеется, несшаяся к нам тварь не была настоящим скорпионом. Большинство демонов имеют нечто человеческое в своей натуре и потому обычно представляют собой гибриды наподобие того, что атаковал нас: гигантское чешуйчатое тело «украшала» голова старухи, плотоядно ухмылявшаяся нам из-под хитинового панциря. Нанесенный Барнаром удар заставил ее остановиться, то есть, я хочу сказать, на мгновение прервать свое движение. Она замерла, чуть согнув нисколько не потерявшие в проворстве ноги, точно изготовилась к прыжку. Огромная клешня медленно протянулась к горлу и аккуратным движением перекусила древко торчавшего из него копья. И хотя из глаз чудовища ручьями текли слезы, выражение безумного восторга не покидало обрюзгшего лица с отвислыми щеками, двойным подбородком и безвольным, утратившим четкость очертаний ртом. Лоб над подернутыми кровавой сеткой глазами избороздили глубокие морщины, точно у человека, который никак не может проснуться от кошмара. Челюсть ее отвисла, и изо рта, снабженного не зубами, а черными корявыми колючками, вывалился длинный красный язык. Протянувшись к раненому горлу, он несколько раз прошелся по нему, после чего скорпиониха булькающим шепотом поведала нам о своих дальнейших намерениях:
– Сначала я начисто слизну ваши лица. Медленно, постепенно, пока на их месте не останутся голые черепа. Потом я вас ужалю, и вы оцепенеете, а я вычерпаю ваши чресла и высосу мозги. А после этого я верну вам первоначальный вид и все начну сначала.
Я метнул копье, как только она замолчала. Почти небрежным, но точно рассчитанным движением ее клешни взметнулись в воздух и прикрыли лицо. Но, к несчастью для нее, я не в него целил. Когда скорпиониха присела, приготовившись к атаке, ее смертоносный хвост изящной дугой поднялся вверх, и моя мишень оказалась, таким образом, всего в нескольких футах над головой твари. Я не промахнулся. Пронзенная насквозь находившаяся на хвосте капсула с ядом выплеснула свое содержимое прямо на голову демону.
Ее агония напоминала извержение вулкана. Она подскочила на месте и ударилась о потолок шахты, точно морская волна, с размаху бросающаяся на каменистый берег. Клешни рвали пузырящуюся массу, из которой донесся оглушительный вой, а потом красными ручейками вытекли глаза. Мы стояли с мечами наготове, выжидая удобного момента, чтобы напасть на чудовище и покончить с ним. Однако до этого дело не дошло: яд, по-видимому, достиг какого-то жизненно важного органа. Скорпиониха поднялась на дыбы, судорожно сгибая и разгибая многочисленные конечности, потом грохнулась на спину и забилась в таких конвульсиях, что собственное движение увлекло ее вниз по склону, прямо к краю шахты, и тварь соскользнула в пропасть. Мы кинулись следом за ней и заглянули вниз, чтобы как следует разглядеть препятствия, которые преграждали путь в тюрьму, хранившую ключи от нашей свободы.
Устье туннеля выходило на громадный, исполосованный шрамами оползней и зазубренными скалистыми выступами утес, который тянулся вправо и влево, сколько хватало глаз. Обрыв высотой примерно в полмили отделял нас от заболоченной долины внизу. Весь каменистый склон был затянут толстым слоем грязной серой паутины, которая больше всего напоминала кишащий червями саван, ибо на поверхности этого изрядно потрепанного занавеса тут и там какие-то крупные многоногие твари или сидели, притаившись в засаде, или носились с непостижимой скоростью, доступной лишь муравьям в их карликовом царстве. Кое-где на полуистлевшем полотнище болтались бесформенные коконы, которые то и дело дергались, извиваясь, не в силах сорваться вниз. Несмотря на многочисленные слои паутины, нам все же удалось разглядеть, что внутри них находятся крылатые существа примерно в два человеческих роста каждое. Однако чаще всего демоны-скорпионы питались друг другом. Их каннибальские схватки кипели повсюду, не исключая и того места прямо у нас под ногами, где, зацепившись хвостом за паутину, висела наша недавняя противница, раздираемая на части острыми клешнями двух своих собратьев, которым она уже не могла оказать серьезного сопротивления.