- -
- 100%
- +
Первой не выдержала Дарья Сергеевна: «Ну, ты, Петров и тугодум! Садись! Два!» – но я продолжал стоять. Дело в том, что пока я стоял и размышлял, Витька Сметанкин всё моё сидение обмазал своими соплями. У него был постоянно насморк, и он свои сопли клеил везде, где только можно. Зная это, даже учителя подходили к своему стулу, или столу, словно к минному полю и только после тщательного осмотра приступали к своим служебным обязанностям.
Наше противостояние с Дарьей Сергеевной продолжалось: «В чём дело, Петров? Ещё повспоминать хочешь? Садись же уже. Ответишь… в другой жизни!»
Витьку закладывать мне не хотелось. У нас это не приветствовалось. А если кто-то так делал, то становился изгоем. Я продолжал стоять. Дарья Сергеевна вопрошающе смотрела на меня. Затем нервно встала и с металлом в голосе приказала: «Садись я сказала!».
«Я не могу, – робко произнёс я. – Мне нужна промокашка».
Дарья Сергеевна с подозрением вскинула на меня глаза: «Зачем тебе, Петров, промокашка?»
Вдруг в полной тишине класса раздался голос Саньки Перепёлкина (Санька учился второй год в одном классе, слыл грубияном и матерщинником): «Он обосрался!»
Класс взорвался смехом. Я же залился краской. Стал примеряться к краешку сидения, но не рассчитал и грохнулся на пол. В классе стало ещё веселее. Некоторые от смеха чуть сами не падали следом за мной.
В это время звучит звонок, и Дарья Сергеевна быстрым шагом, чуть ли не бегом, вылетает из класса. Ко мне подходят ребята, все двоечники жмут мне руку…
И вот – я понял, что у меня появился шанс. Математику стала вести Ольга Константиновна, стажёрка из пединститута. Я там бывал на танцах. Надо отметить, что вне школы я был совсем другим – как бы компенсировал свою школьную зажатость подчёркнутой наглостью. Много внимания уделял внешнему виду. Набриолиненные, зачёсанные назад тёмные волосы, немного папиного одеколона и, конечно, одежда. С детства я был весьма избалованным и залюбленным ребёнком, к тому же мама всячески поддерживала моё желание модно одеваться. Для меня были куплены мамой английские лаковые остроносые ботинки вишнёвого цвета – и такого же цвета костюм в полоску, сшитый на заказ в ателье по фотографии из одного модного журнала. Всё это придавало мне самоуверенности. Более того, я был дерзок, раскован, а порой и просто нахален. Нахален до такой степени, что не раз был бит за своё пристрастие снимать сливки с девичьего общества. Все симпатичные девушки давно были поделены между «своими», а тут нарисовался какой-то чужак и пытается разрушить устоявшийся порядок…
Пединститут в этом плане был местом совершенно безопасным. Да и девушек симпатичных там было столько, что хватило бы на всех – и ещё осталось!
Миловидную стажёрку я заприметил сразу. Невысокая, с красивыми, немного раскосыми глазами и большой грудью. Направился к ней из дальнего угла зала, чтобы она могла получше рассмотреть, какой «подарок» идёт к ней в руки. Пригласил на медленный танец. Наверное, я ей понравился, так как она ко мне прижалась так, что у меня дух перехватило. Тогда мы ещё не знали, что я – её будущий ученик, а она в скором времени – моя учительница.
В классе она меня узнала сразу. Я взял с подоконника горшок с цветами, галантно поставил на учительский стол и попросил не спрашивать меня сегодня, потому что у меня – «умерла любимая тётя». Эта рязановская фраза вызвала у неё улыбку, но «сработало». Ни в тот день, ни в последующие дни она меня не поднимала и к доске не вызывала.
Но я решил пойти дальше. Подходила к концу вторая четверть, и я решил получить пятёрку за полугодие по её предмету.
Закончился последний урок, ребята выходят из класса, двое парней замешкались – я предложил им ускориться, – и парни с понимающей ухмылкой быстренько удалились.
Ольга Константиновна собрала в стопку тетради для проверки, сделала записи в журнале и уже собиралась выходить, когда я подошёл к ней и попросил присесть для разговора.
Она почему-то не стала садиться, подошла к графину, налила стакан воды и стала пить.
Я подошёл к ней и решил обратиться по имени-отчеству, несмотря на то, что мы были одни, и я ранее не раз обращался к ней по имени:
«Ольга Константиновна! Вы как умная женщина, конечно, не могли не заметить моего обаяния и того обстоятельства, что мой шарм валит всех наповал, – это была моя коронная фраза при знакомствах и срабатывала она безотказно. – А по сему, я, как никто, заслуживаю получить пятёрку за четверть».
Ольга Константиновна, услышав такую запредельную, обескураживающую наглость, поперхнулась водой – да так сильно, что я чуть было не пожалел о сказанном. Но через минуту она пришла в себя, рассмеялась, и я понял, что девушка оценила экстраординарность моего остроумия… И вот – результат моего недолгого флирта: единственная пятёрка, по математике, украсила мой дневник.
А через шесть месяцев наступил выпускной вечер по окончанию школы. В центре спортивного зала накрыт стол со всякими вкусностями. Играют приглашённые музыканты. Ребята кучкуются по углам: девочки с девочками, мальчики с мальчиками. Смех, шумные разговоры, робкие попытки начать танцевать – и я ловлю на себе снайперский взгляд Наташи с другого конца зала.
Вдруг вижу – она направляется ко мне. Ну, думаю, сейчас-то всё и случится: Наташа признается в любви ко мне.
Наташа подходит, и я слышу такое, что у меня земля поплыла под ногами: «Ты – засранец, дебил, тупица!..»
Дальше я слушать не стал. Медленно попятился и, забыв в раздевалке куртку, в глубоком расстройстве ушёл домой.
Как Эдик протиснулся в стройбат
Вместе со мной школу закончил и Эдик. Но время для него как будто остановилось. Он словно в пятом классе остался – маленького роста, щупленький, имел симпатичное личико, на которое спускалась тривиальная чёлочка, как у горниста-пионера с настенного плаката из прошедшей эпохи, и бесхитростный пытливый взгляд красивых карих глаз. Он производил впечатление мальчика, которого мама – а он жил вдвоём с мамой, – недавно стала отпускать самостоятельно погулять на улицу. Но впечатление это было обманчивым. Эдик был очень крепкий духом, обладал самурайской отвагой, и это делало его гораздо более успешным бойцом в любой дворовой схватке, чем если бы он обладал горой мышц. Сразу после школы он закончил курсы сварщиков и начал работать на стройке – там-то ему и вручили повестку в военкомат.
В военкомате его направили на медицинскую и призывную комиссии, которые, ради экономии времени, проводились одновременно в самом большом помещении дома культуры. В зале собралось множество обнажённых призывников, смущенно прикрывавших свои причинные места. Им впервые в жизни пришлось оголиться столь большой компанией и выстроиться перед значительным количеством одетых людей обоего пола.
Обе комиссии работали бойко, ребята проходили их быстро, нигде особо не задерживаясь. Задержка случилась лишь на этапе взвешивания, когда на весы вступил Эдик. Стрелка не шелохнулась.
Эдик закричал: «Стрелка на весах не шевелится!»
Шкафообразный старлей, помощник военкома, лениво поднялся со стула, подошёл к Эдику, смерил его взглядом, посмотрел на весы, и его лицо исказила брезгливо-кислая гримаса: «Какой материал приходит Родину защищать!» Стукнул костяшками пальцев по шкале весов, стрелка дрогнула, но тут же успокоилась, замерев на отметке «51». Старлей на всякий случай ещё раз стукнул по весам, но стрелка замерла окончательно.
«Охренеть можно, – воскликнул помощник военкома, – если бы ты посрал, то и в армию не попал бы!» (по закону, новобранцы с весом менее 50 килограмм призыву не подлежали.)
«А можно сейчас?» – сделал наивное лицо Эдик. Старлей аккуратно записал цифру в свой документ и ехидно улыбнулся: «Вот теперь – можно».
Дальше Эдику надо было по очереди подойти к каждому члену призывной комиссии и ответить на их вопросы. В комиссии за длинным столом сидели: с краю – высокоидейная комсомолка, первый год возглавлявшая районный ВЛКСМ и впервые увидевшая перед собой такое обилие голых мужских тел; важная от своей значимости, чопорная инструкторша райкома партии, дама средних лет; за ней – уже упомянутый здоровенный детина-старлей, помощник военкома; и – милиционер из уголовного розыска. Возглавлял комиссию военком, матёрый и хмурый подполковник, который, на основании медицинских карт и мнений членов комиссии, принимал решение, где кому служить.
У каждого из них были свои задачи. Милиционер выяснял, не было ли у призывников криминального прошлого, и если было, то какое. Комсомолка и партийная инструкторша, высокая идейность которых неплохо сочеталась с безыдейностью в политике пополнения кадров, спрашивали, не желают ли молодые люди вступить в партию или комсомол перед армией, намекая при этом на сразу возрастающие шансы попасть в «хорошие войска». В советской системе планового хозяйства даже в идеологических органах существовал план, и от его выполнения зависел карьерный рост бойцов идеологического фронта.
Отсутствие штанов у совсем зелёных пацанов не располагало их к проявлению излишней любознательности. Ребятам хотелось как можно скорее пройти эту унизительную процедуру, и они быстро соглашались «вступить», даже толком не осознав «во что». Некоторые от усердия писали заявления и туда и туда, внося изрядную неразбериху в отчётности обеих дам. Так в прежние времена в годы войны попы спрашивали у бойцов, не хотят ли они креститься перед боем, и все некрещёные моментально соглашались. Стресс быстро делает людей сговорчивыми.
В общем, дело по приёму новых членов у проворных дамочек шло бойко, пока очередь не дошла до Эдика. Тот подошёл к столу и, не зная, перед кем первым держать ответ, вежливо спросил, куда идти дальше. Милиционер, до этого не раз отпускавший шуточки в адрес раздетых призывников и слышавший разговор старлея с Эдиком, решил в очередной раз показать своё остроумие и широким жестом указал – заговорщицки подмигнув старлею, – на зазор между столом и восседающими за ним членами комиссии.
Эдик, способный на мгновенные и нестандартные решения, предпринял неожиданный для всех ход. Сделав вид, что не понял шутки, он изобразил на своём лице маску идиота и начал старательно протискиваться между массивным столом и комиссией, расположив своё голое тельце к столу задом, а к специалистам по призыву передом. Сначала он переполз через ноги залившейся краской и сделавшей круглые глаза комсомолки. Затем замешкался и начал ёрзать в полных ногах потерявшей дар речи и свою чинную важность инструкторши.
Его отважный переход через ноги идеологов остановил побледневший гигант-старлей: «Ты чего? Дебил? Совсем больной на всю голову? Ты куда со своими яйцами лезешь?!»
Эдик, с крайней степенью кретинизма на лице, растерянно спросил: «А куда мне их девать-то?» – бережно взял их в ладони и тупо уткнулся печальными глазами олигофрена в колени обалдевшей чиновницы, с намерением продолжить путешествие, но уже держа тестикулы в руках.
Обе дамы, решив, что их ждёт продолжение посягательств этого явно нездорового парня на их «комиссарские тела», если он решит двинуться обратно, шарахнулись от голого Эдика как от чумного и, забыв отодвинуть стулья, дружно завалились на пол.
«Да тебя, придурка, не в армию, тебя в психушку надо!» – молвил старлей, перегнулся через стол, сгрёб Эдика и как игрушку переставил по другую сторону стола.
Комсомолка в ужасе поправляла задравшуюся юбку, а партийная инструкторша, растерявшая весь свой годами обретаемый лоск, тут же начала судорожно шарить руками под столом, пытаясь отыскать выпавший во время падения шиньон из её причёски «а-ля пирамида Хеопса». Наконец, она его нащупала, выдернула из-под сапога милиционера и выскочила, как ошпаренная, из зала.
Новобранцы, наблюдавшие весь этот цирк и сгрудившиеся возле противоположной от стола стены, давились от смеха и злорадно переводили глаза то на растрёпанных женщин, то на шутника милиционера. Последний виновато поглядывал на военкома, который, в свою очередь, злился на мента, по вине которого случилось всё это представление. Подполковник уже рисовал в своих мыслях, в каких выражениях и оценках инструкторша нажалуется первому секретарю райкома партии, и тот будет звонить военкому и отчитывать его за «непартийное» поведение и нанесение урона авторитету партии.
Вопросов Эдику никто не задавал. Военком быстро принял решение: «Этого – в инженерные войска!». Эдик, было, заикнулся: «А в комсомол принять?» – но все сделали вид, будто не расслышали вопроса.
Не чувствуя подвоха, Эдик удовлетворённо вздохнул и улыбнулся, довольный тем, сколь безошибочно оценили его способности и сразу в «умные войска» определили. Но через пару минут его хорошее настроение уступило место беспросветной тоске. Он сидел на скамье среди бывших уголовников – с синюшными от лагерных татуировок руками и общающихся меж собой на своём блатном языке. Всех их тоже определили в «умные войска» под названием «стройбат», которые командиры, в издёвку, называли «инженерными».
По прибытии в воинскую часть, Эдик получил новенькую форму и сапоги. Ему отвели место в казарме по соседству с каким-то служивым, более похожим на уголовного авторитета, который тут же приглядел новенькую обувку Эдика и уверенным движением ноги подвинул сапоги к себе.
Эдик подсел к нему – и тихо, чуть ли не в ухо, произнёс вкрадчивым голосом: «Верни на место сапоги. Я ведь сварщиком работал, с электродами дело имел, у вас тут этого добра хватает. Я ночью встану, заточу электрод и тебе в сердце воткну. Дырочка будет маленькая, а несчастье твоё будет большое, так как там, где ты окажешься, сапоги тебе мои не потребуются. Бахилы там нужны будут белого цвета, а их у меня нет», – произнёс это Эдик таким тоном, что трудно было не поверить, что именно так он и поступит.
Уголовник по опыту знал, что недомерки – они самые опасные, их-то и стоит бояться больше всех. Недаром все убийцы, что сидели на нарах в его колонии, все были маленького роста и невзрачной внешности. Бывалый молча отодвинул от себя сапоги Эдика, и впредь ни он, ни другие такие же, имевшие тёмное прошлое «инженеры», Эдика не трогали.
Годы службы для Эдуарда шли быстро, однообразно и неинтересно.
Да и какими они ещё могли быть? Войска-то – «инженерные»!
Семья, карьера и удача
С Ларисой я познакомился, когда нам обоим было лет по семнадцать. Случилось это в Московском университете, где мы учились на юридическом факультете. У нас играли гормоны, и всё свободное от учёбы время мы боролись с ними на арендованной моими родителями квартире. В восемнадцать лет мы поженились, и Лариса переехала ко мне.
У меня была красивая жена. У меня не могло некрасивой жены. С детства я много читал. Читал всё подряд, но с определённого возраста только те книги, где главной героиней была женщина – вникал в её психологию, мысли и желания. И всегда это была – очень красивая женщина.
Мы были совершенно разные – как внешне, так и по характеру. Она – среднего роста, блондинка, я на две головы выше, брюнет. Лариса – ярко выраженный холерик. Правда, её резкость и вспыльчивость нивелировались очаровательным личиком в обрамлении всегда красиво уложенных густых и светлых волос. Я – спокойный и уравновешенный сангвиник, всегда стремящийся найти в спорах компромисс. Родителей у Ларисы, когда мы познакомились, уже не было. Мама умерла от рака молочной железы, а вскоре за ней последовал и папа, не перенесший утраты. Из родственников была только сестра Ольга, она после неудачного замужества жила в одиночестве на унаследованной от родителей даче, которая, скорее, смахивала на родовое имение.
Студенческие годы пролетели быстро, и мы начали строить свои карьеры в милиции, куда были направлены сразу после окончания университета. Я стал служить в уголовном розыске, Лариса ушла на «следствие». Через два года она родила замечательную Машеньку, а я, не успев насладиться отцовством, был командирован на курсы подготовки начальствующего состава при академии МВД СССР, по окончанию которых меня отправили служить советником в Афганистан, где шла война. Вернулся в звании майора, которое мне досрочно присвоили за участие в боевых действиях, и был назначен на должность заместителя начальника по политико-воспитательной работе в транспортный отдел милиции.
Свою мирную работу я начал с решения квартирного вопроса. Узнав, что квартир в отделе никто никогда не получал, я направился к начальнику пароходства, которое обслуживалось отделением милиции, где я работал, и нашёл очень убедительные слова для решения злободневного квартирного вопроса. После разговора в пароходстве тут же написал заявление на получение квартиры у себя на работе и зарегистрировал это заявление у секретаря – под номером один. Через пару месяцев пароходство неожиданно выделило одну двухкомнатную квартиру на отдел, а поскольку я стоял в очереди первым, то мне, несмотря на всеобщее недовольство старослужащих, отслуживших по десять лет и более, она и досталась. В тот же день заявления на получение квартиры написали все, включая уборщиц, но квартиру больше так никто и не получил.
Ещё через полгода я написал заявление на получение машины. Схема была прежняя: поход к начальнику пароходства, регистрация заявления – и вот вожделенная вишнёвая «девятка» стоит у отдела. В «брежневское» время получение машины было событием чрезвычайным, и число недовольных молодым замполитом зашкаливало. Один из милиционеров даже написал донос, приезжала комиссия из МВД, проверила законность получения квартиры и машины, но, не обнаружив ничего криминального, уехала обратно.
На Новый год пароходство, уже без моего участия, выделило на отдел один видеомагнитофон, что тогда тоже было из области мечтаний. Собрание коллектива решило, что больше никаких заявлений рассматриваться не будет, и «видак» разыграют в лотерею. И вот, приходит время розыгрыша – и я вытаскиваю счастливый билет на право владения видеомагнитофоном, – под нервный хохот и скрежет зубов моих сослуживцев.
Идиот на службе сыска
Все эти годы я не терял связи с Эдиком. Рассказывал ему о себе, в том числе и о своей работе. И Эдик решил пойти по моим стопам.
В милиции работу ему предложили – с учётом его внешних данных – в секретной службе. Он должен был вести наружное наблюдение за правонарушителями, а там очень ценились скрытность и незаметность. Сотрудники этой службы выбирали себе образы дворников, маляров, почтальонов и прочих «маленьких людей».
Эдик выбрал образ идиота. Он имел незаурядные актёрские способности, и когда возникал возле места проведения сходки воров – в старой, рваной и задрипанной одежонке, с блуждающим безумным взором и беспрерывно текущей изо рта слюной, – в этом городском сумасшедшем никак нельзя было заподозрить переодетого милиционера.
Эдик подошёл к формированию образа основательно: изучил соответствующую медицинскую литературу и знал, что идиоты не могут контролировать слюноотделение и мочеиспускание. Но Эдик рассудил, что мочиться в штаны точно не будет, а вот слюни пускать – так это сколько угодно.
Первые проблемы появились, когда его стали узнавать знакомые. Им сразу хотелось ему помочь – сообщить в социальную службу, вызвать врачей, сбегать домой за хлебом, чтобы покормить несчастного… И вот однажды, насмотревшись на бедного Эдика, его давние друзья, с которыми он не раз проводил вместе досуг, не выдержали и вызвали психиатрическую помощь. Приехала машина, а поскольку Эдику «спалиться» было никак нельзя, он послушно сел в «скорую» и через час ходил по коридору психушки в новенькой одежде с пуговицами на спине – среди «таких» же, как он, но только настоящих.
Помощь пришла вовремя. Как раз, когда время уколов подходило, подъехали так называемые «опекуны» и увезли Эдика «домой».
На следующий день у Эдика состоялся разговор с начальником:
«Надо мне образ менять, а то я уже много где „насветился“, да и перед знакомыми неудобно», – заявил Эдик.
«Ладно, не переживай, скажешь, что вылечился. С кем не бывает? И вернёшь снова своих друзей», – ответил ему начальник и добавил: «В общем, так, ты хорошо поработал, переведём тебя в отдел экономических преступлений. Ты только учись, у нас нельзя без юридического образования. И семьёй обзаведись обязательно. Девушка-то хоть есть?»
«Да откуда? – расстроенно произнёс Эдик. – Я настолько глубоко вжился в роль, что когда прихожу в ресторан с кем-нибудь познакомиться, то не замечаю, как слюни у меня изо рта текут. И если кто-то до этого и обращал на меня внимание, то, увидев, как мои слюни падают в тарелку, напрочь утрачивали ко мне интерес…»
Печаль
Начальство попросило – и Эдик обзавёлся семьёй. Через год его жена Катя родила первенца, ещё через год девочку, и стали они жить вчетвером – Эдик, Катя и дети-погодки, Витя и Вера. Жили они в квартире с двумя комнатами, а ещё снимали дачу, чтобы дети могли на свежем воздухе побегать. Катя работала на хлебозаводе начальником цеха. Эдик в ней души не чаял. Симпатичная, весёлая, хозяйка отменная. Всегда в доме слышен был её веселый, заразительный смех, и голос у неё был в первые годы очень приятный, нежный, тёплый.
Единственный недостаток – чувственность у Кати отсутствовала вовсе. То ли природа её обошла, то ли Эдик эту природу не смог расшевелить, хотя у него-то этого добра было с избытком!
Но вся эта история с «природой» сейчас уже в прошлом. Когда младшенькой исполнилось три года, Верочка подхватила какую-то инфекцию, долго болела, девочку чудом выходили, и это исцеление сильно сказалось на настроении жены Эдика.
Катя ударилась в веру. Сначала пыталась насчёт загробной жизни с Эдиком поговорить, спрашивала: «Что, ты думаешь, будет после смерти?..» Он, как человек, в поповские небылицы не верящий, отвечал прямо: «Праздник будет у червей». «Нет, я не согласная, – отвечала Катя. – Тебя, если ты хочешь, пусть черви съедят», – а сама стала думать, как бы ей, может быть, в каком-то другом виде, но пожить и после смерти, и начала Катя искать пути к этому.
Зерно, как вскоре выяснилось, упало на благодатную почву. Нашёлся на хлебозаводе один шибко верующий еврей, бухгалтер. Рассказчик он очень хороший, а жена у Эдика – девушка впечатлительная, жадная до сказок, наслушалась этого еврея и выбрала «свой путь». В первую очередь отреклась от секса и свинины. Эдик ей: «Я любовницу найду!», – она: «Ищи». Понятное дело, ей-то теперь земные радости ни к чему!
Эдик пытался возражать против такой скучной жизни. Вооружившись книгами по антропологии и сексологии, он убеждал свою благоверную в том, что такое её поведение природой и наукой не оправданно. Он до последнего надеялся, что, в конце концов, Катя позовёт его к себе и откроет доступ его грустному пенису в своё женское лоно – но услышал такое в свой адрес!.. – Оказывается, он теперь в её представлении вроде как заместитель сатаны, искуситель!
С той поры жизнь у Эдика круто изменилась. По пятницам в доме свечки горят, везде атрибутика, календари и книжки еврейские по всем углам стоят. Сметану она теперь Эдику с сыном в пельмени не кладёт: законы Кашрута не позволяют. По субботам телефон отключает. Работать евреям в этот день не положено. И хотя Катя русская и даже с детства православная по крещению, в её голове всё это как-то дружно уживается. Все с хлебозавода теперь звонят по субботам Эдику, он передаёт трубку жене, и она решает свои рабочие вопросы по его телефону – в то время как её телефон по субботам не работает.
Все эти ритуальные пляски продолжались уже несколько лет. Жена Эдика сильно изменилась. Часто стала задумываться, неласковая стала. Как-то раз Эдик решил вернуться к теме любви, так она категорически: «Любить можно только Всевышнего!»
На дачу приедет, вечером пойдёт на берег, сядет на скамеечку и смотрит, смотрит вдаль, думает о вечном…
И сидит так, пока не замёрзнет. Только тогда несёт свои бренные косточки домой.
Китай: опыт первый
Тем временем наступили лихие времена, пришли те самые «девяностые». Бюджетные деньги стали куда-то пропадать, и появились первые «челноки», сновавшие туда-обратно в стремлении хоть что-то заработать.
С подачи Эдика, прознавшего про «лёгкие деньги челнока», я тоже решил с ним ехать в Китай. Вот только если Эдик поехал за счёт отпускных, я решил вообще уволиться из милиции, тем более что выслуга лет для пенсии за счёт «боевых» у меня уже была. Можно было бы, конечно, ещё поработать, но зарплату стали всё чаще задерживать, перспектива получить очередное звание грела мало – тогда как за пределами отдела, где я работал, жизнь кипела. Свобода предпринимательства в мире дефицита всего, что только можно себе представить, в одночасье делала удачливых людей богатыми и счастливыми.
Уволившись, я поменял все полученные рубли на валюту и собрался в путь. Но перед самой дорогой Эдик узнал, что в Китае очень ценятся военные шинели – из-за хорошего качества натурального сукна. «Они там их на пальто перешивают и за одну шинель дают несколько пуховиков», – пояснял сведущий друг. У Эдика для поездки денег было совсем ничего, и я по-дружески решил организовать ему встречу с милиционерами. Эдик посулил моим бывшим сослуживцам по пуховику за шинель, и желающих совершить такой выгодный обмен оказалось даже больше, чем Эдик мог унести, а некоторые ещё и сапоги принесли. Отказывать Эдик никому не стал, пообещал в три захода всех обеспечить китайскими пуховиками.