Секрет книжного шкафа

Frida Skybäck

Bokskapets hemlighet

© Frida Skybäck 2021, be agreement with Andrew Nurnberg on behalf of Enberg Literary Agency AB

Перевод с шведскогоЕкатерины Крестовской

В оформлении переплета использованы фотографии:

© Spaskov, sirtravelalot, Maya Kruchankova, Irina Grabovaya / Shutterstock.com;

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

© Ekaterina Mikheeva, Irina Grabovaya / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Крестовская Е., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Пролог

Ноябрь 1943 года

Анна смотрит в зеркало и с трудом узнает свое побледневшее лицо. В последнее время кусок в горло не лезет. Кожа стала серой, глаза запали, волосы потеряли блеск.

Стоя за ее спиной, мама прикрепляет фату. Каждая новая шпилька, которая втыкается в прическу, проходит сквозь волосы, отзываясь уколом в голову. Анна изучающе смотрит на мать, пока та сосредоточенно поправляет тонкую, невесомую ткань. В материнских глазах сквозит серьезность, вокруг плотно сжатых губ прорезались морщины.

Белое платье мерцает в свете лампы, взгляд Анны скользит по ниспадающей волнами ткани. «Как можно проще», – просила она портниху. «Но чтобы подобало достойной свадьбе», – добавляла мать.Достойная свадьба. Анна чувствует, как подступает паника. Как она поднимается в груди и не дает дышать. Осторожно касаясь изнанки, девушка пытается ослабить кружевной воротник, плотно сдавивший шею.

– Не знаю, смогу ли я, – бормочет она.

– Теперь держится, – замечает довольная мать, отставляя в сторону коробку со шпильками.

Анна хочет кивнуть в ответ, но ничего не получается. Все пережитое за последние недели внезапно охватывает ее. Девушка всхлипывает и оказывается в материнских объятиях.

– Ну, не надо, – успокаивает ее мать, неловко поглаживая по спине. – Все будет хорошо.

Материнский голос звучит мягко, но в нем угадывается нечто иное, отголосок какого-то раздражения. Он хорошо знаком Анне, и она боится, как бы маминому терпению внезапно не пришел конец. Бушующие внутри чувства необходимо унять, показывать их нельзя.

– Нервничать перед свадьбой – это нормально, – продолжает мать со слабой улыбкой на лице. – Я в день свадьбы была в полуобморочном состоянии. Все беспокоилась, вдруг что-то пойдет не так: флорист неудачно подберет цветы, еды на всех не хватит или священник собьется. Но все обошлось.

Мать опускает глаза, и повисает молчание. Они стоят так близко, что с легкостью могут дотронуться друг до друга, и в то же время их разделяет необъятная пропасть. Дочь с матерью никогда не могли найти общий язык, если речь шла о серьезном.

– Пойду проверю, как идет подготовка, – говорит в конце концов мать, кивая в сторону двери. Анна прикусывает губу. Ей не хочется оставаться одной, она боится своих мыслей, но и остановить мать не может.

Девушка медленно подходит к окну, откуда открывается великолепный вид на серо-голубое море и дюны, ветер треплет прибрежную траву. Роскошная вилла всего в двух километрах от Хиллесгордена. Что может быть лучше? Так говорила мама, очарованная местом, когда они попали сюда впервые. Мысль о том, что Анна будет теперь здесь жить, что это – ее дом, ошеломляет, девушка с трудом может поверить в происходящее.

Приложив руку к стеклу, она чувствует, как холодок пробегает по коже. Ей представлялось, что, если только удастся дожить до этого момента, все наладится. Но, прислушавшись к себе, Анна понимает: душа по-прежнему сопротивляется.

Она осматривается вокруг: спальня отделана в синих и белых тонах, кровать застелена вязаным покрывалом, на комод кто-то поставил вазу с цветами. Очень красиво. Жаловаться не на что, и все равно ощущается отторжение. В потаенных уголках души еще теплится надежда на чудо.

Тяжело дыша, Анна закрывает глаза и слышит материнский голос.Не будь эгоисткой. Подумай о нас, твои решения нас тоже коснутся.

Девушка сглатывает от волнения. Так много вопросов, на которые необходимо найти ответы. Она будто в эпицентре бури. Откуда ей знать, что правильно, а что – нет?

Выглянув в окно, Анна рассматривает вечнозеленые кусты, высаженные в саду вдоль стены, где-то в отдалении слышен едва уловимый шум прибрежных волн. Как бы ни было тяжело горе, которое она несет в себе, вида подавать нельзя. Окружающая действительность сжимается, не оставляя поля для маневра. Наступает осознание неизбежности происходящего, Анна глубоко вздыхает. Теперь ей ясно, что другого пути нет.

Осторожно отодвинув щеколды, она открывает окно. Холодный ноябрьский ветер, ворвавшись в комнату, треплет прическу, но девушка не обращает на это никакого внимания. Ей нужно услышать море, нужно вдохнуть его соленый запах.

– Прости, – шепчет она, чувствуя, как сердце пронзает боль. – Прости меня, любимый!

Глава 1

Апрель 2007 года

Ребекка в последний раз обходит просторную угловую квартиру, чтобы убедиться, что ничего не забыла. Лучи утреннего солнца будто прожектором освещают мягкий бархатистый ковер, журнальный столик из стекла и металла сверкает на свету.

Йуар стоит, прислонившись к кухонной столешнице, с чашкой утреннего эспрессо в руках. На нем темно-серый итальянский костюм, сшитый на заказ, пиджак подчеркивает широкие плечи. Выглядит он, как обычно, одновременно стильно и строго, производя тем самым впечатление человека, которому все в этой жизни удалось, но он этим не кичится.

– Я по-прежнему считаю, что уезжать в такой момент – не лучшая идея. Тебе следовало бы остаться и показать руководителю, что он совершил ошибку. Твой отпуск сейчас – неправильное решение.

– Так ведь бабушка попала в больницу.

– Знаю, но медсестра же сказала тебе, что ее жизни ничего не угрожает. И потом, твоя мать могла бы присмотреть за ней, по крайней мере до выходных.

Ребекка качает головой:

– Я должна поехать. Ты же знаешь, что я сто лет не была дома.

– Ладно, поступай, как знаешь. Но если ты сразу не выскажешь свое мнение, потом их будет очень трудно переубедить.

– Знаю, – бормочет она в ответ.

Йуар потягивается:

– Ты ведь не обиделась, что я остаюсь?

– Да нет, ничего страшного. У тебя же процесс.

Облегченно вздохнув, он смотрит в зеркало в прихожей и поправляет жесткий воротник рубашки.

– Это самое серьезное дело в моей практике, – соглашается Йуар. – Но если что-нибудь случится – звони.

Ребекка кивает в ответ. Она, конечно, знала, что Йуар не сможет так внезапно взять отпуск, но все равно почувствовала укол разочарования. Он только раз ездил с ней домой в Хельсингборг, и тогда ему пришлось внезапно прервать поездку из-за кризиса на работе. Ребекка крутит на пальце кольцо, подаренное при помолвке. Она бы не отказалась, чтобы Йуар был рядом и поддержал ее, но понимала, что жизнь, которую они выбрали, этого не позволяет. Они оба много сделали для карьеры, и жених не может бросить все ради нее.

Стальная серая ручка дорожной сумки складывается со щелчком. Пора в путь, но Ребекка почему-то медлит. Когда Йуар, поставив чашку, направляется в ее сторону, ей хочется, чтобы он ее обнял на прощание. Но он лишь легонько целует ее в лоб:

– Значит, через пару дней увидимся?

– Да, – отвечает она.

На вокзале полно народа, Ребекке приходится продвигаться к поезду, лавируя по перрону. Она так сосредоточена на своих мыслях, что, хоть и слышит людскую речь, слова не воспринимает. Когда к ней обращается рослый кондуктор в тесном жилете, Ребекка молча кивает и протягивает билет. Так и не поняв, что было сказано, девушка провожает его взглядом, пока он проходит по вагону. Поезд трогается и скользит сквозь город. Движется вперед, рисуя замысловатый узор, и кондуктор раскачивается на поворотах, как дерево на ветру, хватаясь за спинки кресел, чтобы не упасть.

Только когда поезд выезжает за пределы Стокгольма, Ребекка может наконец расслабиться. Она прислоняется к оконному стеклу. Полночи сегодня промучилась бессонницей, ворочаясь на смятой простыне. В четыре утра встала, пошла на кухню и налила себе чашку чая. Сидела, окруженная темной бездной одиночества, и вглядывалась в немногочисленные окна, в которых горел свет.

Ребекке никак не выбросить из головы вчерашний разговор. Много лет она мечтала о должности старшего менеджера. Представляла себе эту карьерную перспективу каждый раз, когда приходила в офис рано утром или засиживалась допоздна. В очередной раз отказываясь из-за работы от вечеринки, поездки или ужина в приятной компании, Ребекка думала, что ее жертвы не пройдут даром и в один прекрасный день она станет самым молодым старшим менеджером в истории компании «Хеннинг и Шустер». Биргитта, стоящая во главе подразделения, обещала ей эту должность, так почему же назначили Маркуса?

Йуар полагает, что стоит попытаться оспорить это назначение, но Ребекка знает, что толка не будет. Генеральный директор ни за что не изменит своего решения. С тех пор как она указала на сильно завышенную, с ее точки зрения, стоимость нематериальных активов одного из крупнейших корпоративных клиентов их компании, Буман относится к Ребекке с подозрением. Ребекка имела в виду, что клиенту следовало бы провести амортизацию, но Буман предпочел не поднимать этот вопрос. Оглядываясь назад, она понимает, что ее комментарий выглядел как прямая критика руководства.

Состав набрал скорость и привычно постукивает по рельсам, Ребекка ритмично покачивается в кресле. Через проход сидят две женщины друг напротив друга. Одна – на вид ее ровесница – скорее всего, приходится дочерью второй; склонившись над столиком, дамы ведут доверительную беседу и смеются.

Ребекка вспоминает Камиллу – свою мать, с которой не виделась со времени последней поездки в Сконе[1]. Вот уже четыре года, как они общаются исключительно по телефону. Короткие, поверхностные разговоры перед Рождеством или в очередной день рождения. И каждый разговор – тяжелый. Будто разговаривать им абсолютно не о чем, или они говорят на разных языках. Беседа получается натянутой и немногословной, лишний раз подчеркивая, как глубока разделяющая их пропасть.

Бордовый лак начинает скалываться, и Ребекка нервно сдирает его с ногтей. Надо ли было позвонить матери и рассказать о случившемся? Хотя, скорее всего, она и сама знает. Ей, наверное, тоже позвонили из социальный службы. Они, скорее всего, увидятся в больнице. Ведь не может же мама не навестить бабушку сейчас, когда ее госпитализировали?

На самом деле Ребекка привыкла регулярно общаться с бабушкой по телефону, но последние несколько недель не звонила, потому что ушла с головой в составление бизнес-плана крупного ИТ-проекта, и теперь мучается угрызениями совести. Бабушка всегда была опорой, Ребекка могла рассчитывать на ее поддержку при любых обстоятельствах. Конечно, надо было найти время и позвонить.

Пейзажи за окном быстро сменяют друг друга. Луга, озера, заводские поселки и хутора проносятся мимо в оконной раме, будто картины. Достав телефон, Ребекка колеблется. Вчера медсестра рассказала, что бабушке прооперировали руку после перелома и она приходит в себя после наркоза. Голос медсестры звучал так нервно, что Ребекке не хотелось снова звонить и лишний раз беспокоить ее. Полагая, что бабушка все равно будет слишком слаба, чтобы общаться по телефону, она попросила медсестру передать, что скоро будет, но сейчас передумала. Очень хочется услышать вселяющий уверенность бабушкин голос, просто необходимо. Ребекка набирает номер, и в трубке раздаются короткие гудки.

Приблизительно пять часов спустя девушка прибывает на Центральный пересадочный узел в Хельсингборге. Она поднимается на первый этаж и оказывается в центре станции, где все вокруг находится в движении. С тех пор как Ребекка была здесь в последний раз, ничего не изменилось. Эскалатор с завидным постоянством движется вверх к паромному терминалу, по сторонам стоят все те же киоски с ярким вывесками и стойки со сладостями на развес, а сквозь большие стеклянные секции стен просвечивает порт.

Ребекка поднимается вверх по крутому взморью и идет к бетонной громадине лазарета, потом ориентируется по указателям, чтобы найти ортопедическое отделение. Перед красными дверьми тускло поблескивает выложенный светлой плиткой пол, стены выкрашены в пастельные тона, у входа стоит корзина с голубыми бахилами.

Дрожь пробегает по телу. Ребекка ненавидит больницы. Ее начинает тошнить уже от одной мысли о необходимости войти, но в конце концов она заставляет себя переступить через порог.

В холле стоит аквариум с тропическими рыбками, снующими между водорослями и маленьким глиняным замком. После недолгого ожидания появляется медсестра с грубоватым лицом и предлагает проводить Ребекку к бабушке. Она тяжело шагает по коридору, сабо из белого пластика раздражающе скрипят под ее ногами.

Лежащая в постели бабушка кажется еще более хрупкой, чем Ребекка запомнила ее с последней встречи. На исхудалом лице под бледной кожей просвечивают сосуды. Внучка на мгновение замирает. Она не привыкла видеть бабушку в состоянии покоя. Анна всегда на ногах: то варенье варит, то большую готовку затеяла, то в саду возится. И обычно она выглядит ухоженной. Даже ранним утром ее седые волосы всегда изящно уложены, платье выглажено, губы накрашены. Похожая на тень фигура, лежащая на казенной простыне, кажется ей чужой.

– К вам посетитель, – громко говорит медсестра, и бабушка устало моргает.

– Что вы говорите? – бормочет она.

Легонько похлопав бабушку по плечу, сестра кивает в сторону Ребекки:

– К вам пришли.

Анна так рассеянно крутит головой, что внучка не уверена, узнает ли она ее.

– Привет, бабушка!

– Ребекка?

– Да, это я. Как ты себя чувствуешь? – спрашивает внучка, медленно подходя к постели.

Бабушка с немым вопросом смотрит на медсестру.

– Она спрашивает, как ваше здоровье, – четко проговаривает та каждое слово.

– Я сломала руку.

– Как неудачно, бедная моя! – говорит Ребекка как можно громче. – Больно?

Бабушка кивает в ответ:

– На чем приехала?

– На поезде.

– В такую даль, из Стокгольма?

– Я услышала, что ты упала, и сразу примчалась.

– А я так ужасно выгляжу, – сетует бабушка, ощупывая здоровой рукой растрепавшиеся пряди.

– Ничего подобного. Ты очень красива.

Медсестра, покашливая, многозначительно смотрит на Ребекку:

– У вас еще пара минут. Потом ей нужен отдых.

– Да, конечно, спасибо.

Как только сестра исчезает в коридоре, Ребекка достает из сумки белую коробку.

– Я кое-что тебе привезла. Это венская нуга.

Взяв коробку конфет, бабушка слабо улыбается.

– Мои любимые. Спасибо! – говорит она.

– Мне нельзя долго у тебя оставаться, но я могу прийти завтра, – продолжает внучка. – Тебе ничего не надо привезти из дома?

Бабушка устало смотрит на нее. Ребекке не верится, что со времени их последней встречи она могла так сильно постареть. Конечно, во время разговоров по телефону Анна иногда казалась ей немного рассеянной, но Ребекка даже представить себе не могла, что она так ослабнет. Щеки впали, кожа вокруг глаз обвисла. Лежащая в постели женщина совсем не похожа на ее энергичную, полную жизни бабушку.

– Не думаю, – пробормотала в ответ старушка.

– Уверена? Я могу съездить к тебе домой, если нужно что-нибудь из одежды или гигиенических принадлежностей. И в магазин тоже могу сходить. Фрукты купить и хорошую книжку или газету с кроссвордами.

Кажется, Анна собирается с силами, и, когда поднимает глаза, взгляд обретает остроту.

– Ты можешь присмотреть за моим домом?

– Да, естественно. Что надо сделать?

Бабушка тянется за сумочкой, и Ребекка замечает закрепленный на тыльной стороне ладони катетер.

– Цветы сможешь поливать? – спрашивает старушка, протягивая ей связку ключей.

– Конечно.

Бабушка косится на дверь и жестом приглашает Ребекку подойти ближе.

– Они пытаются отнять его у меня.

– Что отнять?

– Дом, – громко шепчет бабушка, и кажется, будто каждое слово дается ей с трудом. – Ты должна стеречь его до моего возвращения.

– Не думаю, чтобы кто-нибудь пытался забрать у тебя дом.

– Они не смогут этого сделать, если ты будешь там жить, – продолжает бабушка, будто не расслышав ее.

Ребекка думает, что она не совсем в себе после операции, и кивает в знак согласия.

– Не беспокойся, я позабочусь о доме.

Честно говоря, Ребекка планировала остаться тут не дольше чем на пару ночей и уже забронировала номер в отеле у подножья холма с крепостью Кярнан, но, конечно же, она поживет в бабушкином доме, если ей так будет спокойнее.

Когда в палату возвращается бесцеремонная медсестра, бабушка прикладывает палец к губам, будто сказала что-то секретное.

– Как вы себя чувствуете? – отрывисто спрашивает грубоватая женщина.

Бабушка закрывает глаза, тонкие веки мелко подрагивают.

– Я устала.

– Ей необходимо отдохнуть, – подводит итог сестра.

Ребекка гладит бабушку по щеке.

– Ладно, тогда я пойду, – говорит она. – До завтра.

Кивнув на прощание, Ребекка кладет в карман бабушкину связку ключей и выходит в коридор. В регистратуре она уточняет, сколько еще времени бабушку продержат в больнице. Сидящая за стойкой медсестра отвечает, что бабушка сможет отправиться домой, как только окрепнет, и что обычно на это уходит около недели.

Это дольше, чем Ребекка рассчитывала находиться в Хельсингборге, но, если она нужна бабушке, вопрос можно уладить. У нее накопилось много неиспользованных отпускных дней; близкая подруга и коллега Нелли обещала взять на себя ее клиентов, если они вдруг обратятся за помощью, а ИТ-проект сдан на согласование, так что она в любом случае не сможет с ним работать, пока материалы не вернут назад. К тому же приятно будет до отъезда в Стокгольм убедиться, что бабушка пришла в норму и вернулась домой, а с учетом нынешней обстановки на работе Ребекке трудно себе представить, чтобы Биргитта возражала против небольшого продления отпуска.

Глава 2

Бабушкин дом расположен к югу от Хельсингборга, на холме, окруженном плакучими березами. Место называется Бьёркбаккен. На первый взгляд ничего не изменилось, но по мере приближения у Ребекки нарастает беспокойство.

Всегда ухоженный сад совсем одичал. То тут, то там возвышаются кочки пожелтевшей прошлогодней травы, дом окружают торчащие в разные стороны кусты. Ребекка замечает облетевшую черепицу и, подойдя ближе, видит, что на крыше крыльца отошел рубероид и доски под ним покрыты влажными пятнами. Она устало отставляет в сторону дорожную сумку. Как мог дом так обветшать всего за несколько лет?

Ребекка подходит к забору, который из-за отсутствия реек напоминает беззубый рот, и открывает покосившийся почтовый ящик. Крышка издает громкий скрип.

Стерев с пальцев ржавчину, девушка достает содержимое ящика и застывает на ведущей к крыльцу дорожке. А надо ли ей заходить внутрь? Дом выглядит таким ветхим, что создается впечатление, будто он в любой момент обрушится. Значит, поэтому бабушка попросила ее присмотреть за домом? Неужели она надеется, что Ребекка сможет спасти старый дом?

Краска на резных узорчатых наличниках, которыми так гордилась бабушка, облупилась, на одной из встроенных скамеек лежит куча хлама. Ребекка осторожно поднимается на крыльцо, проверяя надежность половиц. Старое дерево стонет под ногами, но вроде бы выдерживает ее вес, Ребекка достает связку ключей, находит хорошо знакомый ключ и вставляет в замок. Дверь распахивается, и в нос ударяет спертый запах сырости.

Сделав глубокий вдох, Ребекка перешагивает через порог. В прихожей, как обычно, под полкой с головными уборами в ряд висят бабушкины пальто и плащи, но пол покрыт газетами. Не снимая обувь, девушка проходит в кухню, где ее встречает беспорядок. Кухонная столешница убрана, но в мойке свалена гора грязной фарфоровой посуды, на разделочной доске лежит полбуханки хлеба, завернутого в пленку, а между оконными рамами протянулась черная полоса из дохлых мух.

Сняв с пальца кольцо, Ребекка кладет его в маленькую оловянную чашку, потом, засучив рукава, наполняет раковину теплой водой, добавляет моющее средство и начинает мыть посуду. Освободив раковину, она выбрасывает в мусорное ведро забытые в миске фрукты. Бананы стали коричневыми, а апельсины покрылись пятнами плесени – ясно, что они лежали здесь еще задолго до того, как бабушка попала в больницу.

Стул, на котором Анна обычно сидит за кухонным столом, не задвинут. Кажется, будто она только что за чем-то отошла: на столе перед батареей пузырьков с лекарствами оставлены карандаш, кроссворд и очки для чтения.

В ее нынешнем состоянии бабушка совершенно точно не может жить здесь одна. Почему никто ей об этом не сообщил? Ребекка знает, что она указана в качестве контактного лица, но из социальной службы никто не звонил. Разве не должны они были связаться с ней, заметив, как одряхлела бабушка?

Взяв наполовину полный кофейник, девушка выливает содержимое, споласкивает и заваривает свежий кофе. Если от неприятного запаха, царящего в доме, не избавиться, его можно, по крайней мере, перебить кофейным ароматом.

Холодильник почти пуст, не считая полбанки майонеза, горстки сморщенных морковок, засохшего кусочка сыра и бутылки смородинового напитка, а в кладовой лежит пачка макарон, немного хрустящих хлебцев, несколько консервных банок и три запылившиеся бутылки вина с завязанным вокруг горлышек атласными бантиками – подготовленные на подарки. Стоящие в глубине кладовой, они представляют собой печальное зрелище – этакий пережиток прошлого, оставшийся с тех пор, когда бабушку еще приглашали в гости.

На мгновение Ребекка задумалась, не надо ли припрятать бутылки с вином, но потом отвлеклась на другое. Почему у бабушки так мало еды? Раньше ее холодильник едва закрывался от припасов. Хватает ли ей готовой еды, которую доставляет социальная служба? Ребекка вздыхает. Думала, нужно будет только поливать цветы герани, а теперь становится ясно, что бабушке действительно нужна ее помощь. Надо много всего успеть, и, конечно, проще ночевать здесь же. Правда, тогда придется сесть на автобус и вернуться в город за продуктами. И попытаться как-то согреться. В доме чуть ли не холоднее, чем снаружи.

Девушка осматривает камин в гостиной. Перед ним стоит корзина с дровами, Ребекка открывает дверцу камина и кладет пару дровишек поверх сухих сучьев и наполненной газетной бумагой картонки из-под молока – бабушкиного специального изобретения для розжига.

Огню требуется время, чтобы разгореться, и, пока он занимается, Ребекка обходит дом. Пол в гостиной заставлен всякими безделушками и наполовину заполненными коробками. Создается впечатление, будто бабушка проводила ревизию своих вещей и упаковывала их, но вдоль стен все еще возвышаются неразобранные стеллажи с книгами, а посреди комнаты стоит розовый велюровый диван. На нем обычно спала Ребекка, когда навещала бабушку в детстве. Она часто приезжала сюда на выходные. Этот дом был ее убежищем, здесь можно было заниматься всем, чем душе угодно: играть, печь, баловаться и объедаться домашней едой. Времени на нее бабушка никогда не жалела и считала, что Ребекка совсем не мешает. Несколько лет спустя, когда внучке стало плохо на душе и отношения с матерью испортились, она переехала в Бьёркбаккен и поставила себе раскладушку в дальнем углу гостиной.

Маленькая спальня тоже захламлена. На кровати лежит куча одежды, картонные коробки поставлены одна на другую. Похоже, Анна начала собирать вещи и готовиться к переезду. Но если она собирается оставить дом, почему ничего не сказала внучке? Ребекка вспоминает прозвучавшие в больнице слова: дом пытаются отнять. Может быть, работники социальной службы сочли, что время пришло, и предложили бабушке переехать в дом престарелых? И поэтому везде стоят коробки?

Одна из коробок перекрывает проход в спальню, и Ребекка отставляет ее в сторону. Как бы там ни было, кому-то надо навести здесь порядок. Если бабушка хочет вернуться сюда после больницы, пусть возвращается. Дом можно немного подправить и приспособить к ее нынешним потребностям.