- -
- 100%
- +
© Анатолий Шибенский, 2025
ISBN 978-5-0067-7252-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
1
Про «устрашателей» мы ничего не знали, пока не объявились «гуманисты». Гуманисты упали со звёзд и притащили с собою устрашателей, потому как настоящие гуманисты не могут и шагу ступить без устрашателей.
До гуманистов наш мир был плоским и мудрым, досаду в нём являл только Задиристый. Он доказывал, что мир – круглый, отрицая очевидное. А всякий, кто занимается делом, не спорит и не доказывает. Он мыслит. Мудрый ищет начало всего, Скептик пророчит всеобщий конец – если Мудрый найдёт начало, конечно! – Сомневающийся полагает началом всего сомнение, а Мечтателю грезятся далёкие миры с обилием таких, как мы. Мало ли кто над чем размышляет! Нас немного и каждый кумекает о чём-то своём.
Но Задиристый повадился не столько мыслить, сколько доказывать правоту своей мысли. Мне. Я ведь возник в нашем мире последним, когда все уже грустили тут, погружённые в размышления. Как я очутился среди них, не знаю. Вы разве помните своё появление на свет? Каковы ваши воспоминания о мире, самые-самые первые? – вы их от пятых-десятых вряд ли отличите.
Вот и я: брезжит в уме лишь багровый горизонт и небо жёлтое над единственной головой, рук и ног – по паре. Стою босыми ногами на раскалённых добела камнях, а не больно ничуть. Голый человек обликом. В пейзаже только горячие камни и кое-где водоросли висюльками. Сплёл из них рубище, людям ведь положена одежда. Примерил: впору.
Так и живу. В рубище. Износится одно – плету из корней и водорослей новое. Время измеряю в рубищах. Про часы не знаю ничего, хотя вижу на левом запястье след от браслета, белую полосу повыше левой загорелой кисти. Где, когда, как выглядели эти часы, да и как ими время отмерять? – ни малейшего представления.
У меня ни учеников, ни имени. У Задиристого тоже нет учеников и потому спорит он неспроста. Для общественного веса ему нужен хотя бы один ученик, но кто же признает учителем Задиристого?
На где-то на третьем миллиарде рубищ, когда погасли вулканы и горячий мир заболотился, Задиристый ушёл в болотные туманы. И, едва я проник измученной догадкою в ключевой теологический парадокс, Задиристый появился со стороны противоположной. Восторгов и воплей он принёс и произнёс столько, что заволновались болота и пришли некоторые из наших, мыслящих поблизости.
– Ты не один, – напомнил Задумчивый Задиристому. – Зачем кричать?
– Я доказал ему, что наш мир круглый! – бушевал Задиристый и намеренно волновал болота, дабы собрать толпу побольше. – Я шёл исключительно прямо и вернулся к нему в спину! А уходил я спиною к его кислому лицу!
И Задиристый победно указывал на меня.
Наконец, собрались все.
– Он говорит правду? – хмуро спросил меня Скептик. – Он шёл спиною к твоему лицу и вернулся в спину?
– Понятия не имею, как он шёл, – признался я. – Я поворачивал лицо и озирал болота.
– Зачем ты озирал болота? – удивился Глубокомысленный.
– Искал вдохновение, – пожал плечами я. – Черпал теологические образы в контурах тумана. Откуда мне знать, вернулось ли моё лицо к прежнему установлению взгляда? Взгляды изменчивы.
Скептик улыбнулся, и все наши принялись смеяться.
Так я получил имя «Находчивый», а Задиристый стал моим врагом. Как всякий оскорблённый враг, он потерял стыд и повадился показывать мне язык.
Примерно в то самое время – где-то на третьем миллиарде рубищ – и шлёпнулись в наше болото первые гуманисты. Правда, в те дни они ещё не величали себя «гуманистами» и назывались «астронавтами», потому ругались отчаянно и наскакивали друг на друга с кулаками. Выясняли, кто виноват в аварии звездолёта и в грядущей гибели от непригодной для дыхания атмосферы. Так и норовили метнуть жребий, чтобы поделить последний баллон с воздухом честно: на кого перст судьбы укажет, тот и будет дышать, глядючи, как невезучие от удушья мрут.
– У вас какие-то проблемы, друзья? – церемонно осведомился у них Сочинитель, и бедолаги едва с ног не повалились от потрясения. – Может быть, кофе?
Что такое «кофе», не знает никто из наших, включая Сочинителя. Но он любит повторять эту фразу. Мудрый считает её отголоском пребывания Сочинителя в мире пустых фантазий.
– Вам со сливками? – выдавил кто-то из астронавтов.
– Разумеется, – солидно кивнул Сочинитель, и ему всучили термос с какой-то дымящейся гадостью.
– Поделитесь со мною вашими трудностями и невзгодами, – с чувством произнёс Сочинитель, поливая из термоса стайку трилобитов; их выползло множество к месту крушения, чтобы съесть тела астронавтов, когда те задохнутся в своих облегающих скафандрах и умрут. – Видите ли, я исписался как творческая личность. Мне позарез нужны острые сюжеты. Жажду услышать вашу исповедь. Ваши рыдания.
– У нас лопнула труба контура охлаждения, – заплакала единственная астронавтка. – Там страшная радиация и огромная температура. Не починить. Я не хочу умирать! Я ещё молода! А чёрствые и коварные мужчины не отдают мне баллон с кислородом. Вы можете отпугнуть этих жадных ничтожеств от баллона? Проткнуть им иголочкой скафандры, например? Или удавить? Вот проволока. Держите. Прочная.
– Ради вас, красавица… – Сочинитель понизил голос – …я готов проткнуть всё. Удавлю всех ваших недругов…
Астронавтка зазывно сдвинула лопаточки и округлила плечики.
– …совершу любой подвиг во имя вас, любое преступление… – ворковал Сочинитель, нежно поглаживая баллон.
Он любит покрасоваться.
Астронавтка вся подалась к нему и баллону, а Скептик, сплюнув, отобрал проволоку и полез в звездолёт.
И корабль тотчас вспыхнул габаритными огнями.
Выбрался Скептик очень скоро.
– Готово, примотал я вашу трубу, – объявил Скептик астронавтам. – Не лезь к нему, дура, он бессмертный алкоголик. Загубит твою молодость бесстыжую. Будет трындеть и трындеть, пока морщинами не покроешься.
– Вы привидения? – прошептала астронавтка.
– Ну что за девичьи глупости, милая? – галантно возразил Сочинитель. – Я мыслю и существую, а вовсе не привиделся вам. И только что оклеветан, как всякий талант.
– Вы боги?! – взвизгнул кто-то из экипажа звездолёта.
– Ура! – завопил Задиристый, и по болотам пошла испуганная рябь. – Вот оно, нужное слово! Эврика! Я бог! Как я сразу не сообразил?!
– Разумеется, боги, – ядовито хмыкнул Мрачный. – Они самые. Сидим тут и богохульствуем, кто во что горазд. Вам корабль починили, горемыки? Починили. Заползайте в свой тарантас и валите отсюда, пока я вам все трубы охлаждения не порвал. И чтобы к вечеру духу вашего тут не было!
– Я убываю с вами, люди! – величаво объявил Задиристый, оттеснив плечом Мрачного. – Буду покровительствовать вам и назидать, неразумные и заблудшие чада вы мои.
Астронавты переглянулись
– И латать трубу, если лопнет вдруг, – торопливо добавил Задиристый. – Вряд ли эти неумёхи починили её на совесть; проволокой краденой прикрутили кое-как. Они замшелые ротозеи и тунеядцы. И вообще не боги! Думают, что мир плоский. Куда им в реакторах-то смыслить?! Гляньте хотя бы на этого упыря, в рубище из корней: пустозвон, атеист и разиня. А ещё теолога из себя корчит! Лопнет труба в полёте, что делать будете? Жребий метать, кому лезть в реактор на погибель? Я единственный дипломированный бог среди этих недоразумений. И божественный сварщик. Припаркую вас у родного дома так, что и не заметите.
Из люка звездолёта Задиристый незаметно для всех показал мне язык и обнял астронавтку за податливую талию.
– Ты суров и несправедлив, – заметил Мечтатель Мрачному, когда звездолёт воспарил в небо. – Ты огорчил людей.
– Утопить их надо было, а не огорчать, – злобно возразил Мрачный. – Помяните моё слово: добром это не кончится. Ещё объявятся со своим баллоном.
Увы, Мрачный оказался прав. Не успел я износить полмиллиарда рубищ с того события, как засветились и загудели небеса.
2
Высоко в туманном поднебесье высветились семь огненных пятен: одно в центре, шесть вокруг. Занятное зрелище. Пятна становились ярче, больше, расходились в стороны… И вот проступила тень кормы звёздолёта: он был огромен и повис на огненных струях, над кипящим озером, будто на ходулях из пламени. Всё вокруг ревело и громыхало, от озера дуло горячим паром и летели горящие кувшинки. Звездолёт выпустил чудовищные лапы и бухнулся на них так, что вздрогнули дальние скалы.
Попрятались даже самые смелые динозавры.
Довольный звездолёт зашипел, погасил пламя и умолк.
– Надо было топить их в болоте, – грустно констатировал Мудрый. – А не трубы латать. Гляньте, что сотворил этот дракон с нашим озером: сухая глиняная чашка. В трещинах вся.
И пригорюнился:
– Я так любил кормить рыбок… Бросал в воду муравьиные яйца, и рыбки толпились, теснились мордочками, трепетали хвостиками и плавничками…
В хмурой тишине засопел Наивный и всхлипнул Сердобольный.
Рыбок любили кормить все.
– Муравьям не рассказывай, – буркнул Мрачный.
Из люка по широченному трапу полезли астронавты, здоровенные и упитанные. Видимо, у этих с трубами охлаждения был полный порядок. Они шли плотной толпой, озираясь и выставив стволы дальнобойных автоматов с оптическими прицелами.
Выбрались с выжженной двигателями почвы на зелёный луг и сняли шлемы.
– Отличная планета! – произнёс вожак астронавтов, втянув ноздрями воздух и оглядев окрестности через мигающую коробку со стёклами. – Чистая атмосфера, океан и мезозой. Прекрасный ландшафт. Сообщите в Центр: пригодна для интенсивной колонизации. Штурман! Подстрелите мне какого-нибудь ящера, позубастее. Дочь требует череп космического мастодонта над камином. Я обещал.
На груди у каждого красовалась эмблема с профилем Задиристого и надпись «С нами бог».
– Ой… – громко восхитился Наивный. – Братцы, гляньте: наш Задиристый у них в богах щеголяет. Во дела творятся!
Тут все астронавты аж подпрыгнули.
– Кто вы?! – прохрипел вожак астронавтов.
– Вообще-то мы здесь обитаем, – раздражённо заметил Мрачный. – И вас, паразитов, не звали в гости. Вы не знаете, что сперва стучаться надо?! «Тук-тук, есть кто дома, можно войти»? Вас мама такому не учила?! Хрен бы мы вам дверь открыли! Глянь, как насвинячили тут. Ишь, череп ему подавай над камином… Свой побереги, хамло мезозойское! Смоетесь по-хорошему или морды набить?
Астронавты состроили решительные лица и принялись выделывать всяческие смешные кульбиты: они катались в траве, прыгали вбок и палили в нас из автоматов, как безумные. Свист бронебойных пуль, дым, грохот…
– Пижоны, – сухо заключил Насмешливый.
К тому времени, когда патроны у них кончились, на шум уже подтянулись все наши. Кто-то морщился, кто-то улыбался и держал пари, пока бледные астронавты перезаряжали свои автоматы трясущимися руками.
А Сочинитель произнёс задушевно:
– Может быть, кофе?
Вожак астронавтов замер, вытаращился, рассыпал патроны, уронил свой пистолет с вызолоченной надписью и плюхнулся в лужу; – дождь как раз пошёл, ибо испарённая звездолётом вода собралась в небесах и хлынула вниз горячим ливнем.
– Их тут много! – рыдал вожак и рвал на себе мокрые волосы. От его скафандра валил пар. – Ребята! Бессмертная жизнь существует! Она сама по себе существует! Она просто тупая ветвь эволюции! Наш бессмертный бог – лжец! Гнусный лжец! Он не единый бог! Он не творец мира! Он один из них! А-а-а!
И вожак принялся топтать оторванную с груди эмблему:
– Бога нет! Народ! Соратники! Бойцы! Все в атеизм и гуманизм! Ну, я тебе покажу «жертвоприношения» и «упругих наложниц», тварь похотливая… «Приведите ко мне дщерей и жён ваших»?! Я-те такое «приведу», гнида лживая…
Взбудораженные астронавты сорвали эмблемы и ринулись в звездолёт озлобленной толпою. И умчались в небеса.
– Сам ты «тупая ветвь эволюции», – обиженно произнёс вслед звездолёту Ранимый. – Про череп забыл.
– Ловко ты их спровадил, – похвалил Наивного Доверчивый, и Наивный расцвёл.
Несколькими тысячами рубищ спустя в небе опять замаячил звездолёт.
– Что-то они зачастили, – задумчиво посетовал Глубокомысленный, глядя в ревущие выси, где от бушующего пламени шарахались во все стороны перепуганные тучи.
Этот звёздолёт оказался очень большим, коренастым и плоским. Свой огромный люк он опустил на траву подобием мраморной лестницы, по ней раскатали красную дорожку и соорудили у болота постамент из полированного гранита.
– Мне кажется, задуман и грядёт какой-то ритуал, – предположил Мудрый. – Но нас не звали. Разумнее наблюдать со стороны.
И мы расположились в сторонке.
Из звездолёта люди вынесли Задиристого: он был в золотом плаще и метался, будто в клетке, пытаясь пробить её невидимые стены. В таком виде Задиристого водрузили на постамент. После некоторой сутолоки люди выстроились-таки правильными квадратами вокруг трибуны с графином. И принялись произносить гневные речи, запинаясь и поглядывая в трепещущие на ветру листы бумаги. Наш Сочинитель корчил презрительные гримасы их творчеству, а мы поняли, что Задиристый развенчан как бог и навсегда заперт в клетке-невидимке из какого-то «нейтрония».
Облив Задиристого презрением, люди улетели.
– Очень крепкая штуковина, – с уважением произнёс Любопытный, ощупав клетку с томящимся внутри Задиристым. – Вся из тонюсеньких прутиков, а ничем не разломать. Смотрите: в ней полно мелких дырочек. Можно затолкать туда матрас. Постепенно.
И пропихнул в клетку тоненькую соломинку.
– Выпустите меня отсюда, – хныкал Задиристый и утирал нос золотым плащом.
– Зачем? – рассудительно заметил Скептик. – Ты всегда ныл, что лишён цели. Теперь у тебя есть цель. Ты должен выбраться. Обдумай и выберись. А не доказывай, что мир – круглый.
– Он круглый! – вскипел Задиристый, и мы разошлись от его клетки.
Когда вымерли динозавры и отступил ледник, из пещер полезли волосатые люди с дубинами. Они быстро облысели, изобрели сюртуки и построили города, истребив массу живности: каждый из них хотел повесить чей-нибудь череп над камином.
– Давайте спрячем от них Задиристого, – предложил Осторожный. – Неровен час, найдут. Он же выдаст нас этим бритым троглодитам.
– Да и жалко его, – добавил Сердобольный.
И мы унесли клетку в карстовые пещеры. Но люди всё равно нашли её и поместили Задиристого в какой-то Исследовательский Центр, как необъяснимое чудо природы. Денно и нощно туда привозили дисковые пилы и свёрла, но просверлить или распилить клетку, чтобы вскрыть и препарировать Задиристого, люди не смогли. И норовили просунуть сквозь крохотные отверстия клетки какие-то пустотелые иглы, чтобы уколоть Задиристого и заполучить пробу его мозга или печени. Но Задиристый приноровился обламывать иглы и плеваться обломками в учёных, через эти самые отверстия в клетке.
– Запугал там всех, – грустно сообщал Любопытный; он посетил Центр под видом учёного, в белой маске и в белом халате. – Даже хорошеньких лаборанток не щадит, точно в глаз лупит. Без промаха.
И неодобрительно крутил головой.
На болотах стали появляться люди, небритые здоровяки с нездоровыми лицами и тупыми топориками. От них воняло псиной и вечно чего-то не хватало в их грязных рюкзаках. И тогда Сердобольный подбрасывал им спички, шоколад, батарейки и туалетную бумагу. Эти люди кое-как ставили палатки и жгли костры, состязаясь учёными беседами в болотном тумане. Иногда с ними приходили молодые самки в тонких трико до подмышек. Тогда люди напускали на себя горделивый вид, стояли на руках, отжимались, обнажали на груди тельняшки, острили, дёргали струны и состязались в песнопении, норовя выделиться всячески. Они так фальшиво голосили и шептали, что наш Чуткий затыкал уши и уходил во мрак огорчённым, слушать лягушек. Победитель состязаний тоже уходил во мрак, но довольным, уводя самку в трико.
– Это энтузиасты, – сделал вывод Проницательный. – Борцы с традиционной наукой. Ищут бессмертную жизнь на Великих Трясинах. Нас ищут, стало быть. Поверили Задиристому.
– Мы должны навестить его, – сказал однажды Сердобольный. – Я ходил к людям инкогнито, у них финансовый кризис. Исследовательскому Центру велено зарабатывать какие-то «деньги», самостоятельно. Друзья, они выставили клетку с Задиристым на обозрение!
И Сердобольный всхлипнул:
– Он жалок. Там огромная очередь, фотографируются за эти самые «деньги» возле чуда природы. Полно туристов со всего мира. Есть красноносые. Они пахнут чесноком и дразнят Задиристого.
– Это унизительно, – поморщился Щепетильный.
– Надо ободрить Задиристого, – настаивал Сердобольный, а Мудрый вздохнул, но промолчал.
Мы переоделись туристами и встали в очередь.
– Вот они! – заорал Задиристый, увидав нас. – Хватайте всех! И препарируйте! Ловите того, в рубище! Охрана! Где охрана?! Скрутите этих оборванцев! Они в краденых пиджаках!
Задиристый колотил о прозрачную стену клетки кулаками и показывал нам язык.
Все туристы изумлённо перешёптывались и оглядывались, а Хитрый притворился гидом и объяснял им с горечью:
– Он считает ваши одежды обшарпанными рубищами, дамы и господа. У него же золотой плащ! Вы для него лишь плебеи, низменная чернь, быдло, укравшее чужие штаны. Ужасно высокомерный и заносчивый субъект.
Туристы хмурились и глядели на беснующегося Задиристого с неодобрением. Оборотистые сотрудники Центра тотчас выставили возле клетки чучело кривляющейся обезьяны в плаще из жёлтой фольги и повысили плату. Но это не спасло людей от кризиса: они переругались и забросали друг друга атомными бомбами. Одна бомба угодила прямо в Центр, оставив оплавленное поле с клеткой голого Задиристого в эпицентре. Его золотой плащ испарился.
– Ты выглядишь неприлично, – промолвил Щепетильный, и Задиристый показал ему язык.
Из руин какого-то мощного подвала Сердобольный извлёк золотые бруски с выдавленными изображениями птиц. Он раскатал мягкий металл в проволоку, способную пролезть в клетку к Задиристому, и тот, немного потрудясь, снова обзавёлся золотым плащом из мельчайших колечек. И показал Сердобольному язык.
Без людей восстановилось спокойствие, на болотах выросла новая флора и размножилась новая фауна. Потихоньку начался естественный отбор с поеданием конкурента в пищевой цепи. Всё шло к тому, что вот-вот родится новый разум и выстроит камины.
И тогда снова загудели и заполыхали небеса.
– Это становится утомительным, – заявил Щепетильный. – Им дома делать нечего, что ли?
– И не говори, – процедил сквозь зубы Мрачный. – Проходной двор какой-то устроили. Ломятся и ломятся, спасу нет. Наши людишки окочурились в два счёта, а этих гадов летучих никакой мор не берёт.
3
Элегантный корабль-пирамида коснулся поляны возле болот легко, будто бабочка, не опалив ни единой травинки. На белоснежном корпусе пирамиды сияла надпись: «Орбитальный гуманист №666». Из множества люков высыпали люди в камуфляжных бронежилетах; мы видели такие жилеты у здешних погибших армий.
На груди и на спине у каждого пришельца красовались надписи: «атеистический гуманист №212», «атеистический гуманист №754» и… так далее.
Это были пронумерованные гуманисты. Наученные опытом общения с пришельцами, мы не спешили знакомиться.
Клетку с нашим Задиристым они нашли сразу, каким-то прибором. Люди большие выдумщики всяких приборов, особенно если надо кого-нибудь в клетку затолкать.
– Шеф, – докладывал гуманист №2 в чёрную коробочку, пока клетку с перепуганным Задиристым грузили в элегантный корабль. – Нашли. Он в клетке из нейтрония, легенды не врут. Отправляю вам. Нет, других пока не видим. Начинаем ставить ловушки с приманкой.
Из пирамиды потащили множество прозрачных клеток-невидимок из «нейтрония», обёрнутых красной бумажной лентой для видимости. Гуманисты ставили клетки вокруг болота и клали вовнутрь зеркала с бусами. И срывали бумагу.
Мы поняли, что нас будут ловить в клетки, из которых не вырваться.
И ушли в Недра.
Попался я глупо.
На восьмом рубище, сплетённом мною из пещерного корня, всех позвали к Сметливому; у него-де удивительные новости. И я пришёл прямо в клетку из «нейтрония». Вхожу, неожиданно бьюсь лбом о невидимую преграду, и сразу кто-то орёт: «Хоп!».
И за спиною моей захлопывается дверца. На засов.
– Извини, Находчивый, тут ничего личного, – сказал Скептик, глядя в сторону. – Гуманисты подбросили нам письмо и эту клетку с дверцей. Им нужен ты.
– Сам виноват, нечего было религию выдумывать! – с отчаянием выкрикнул Доверчивый из потёмок. – Занимайся ею у гуманистов!
– Ты всех нас подвёл и опозорил, – добавил Склочник из-за спины Доверчивого.
– Когда и чем? – удивился я.
– «Тогда»! – загалдели все наперебой. – И «тем»!
– Почему из-за тебя мы должны ютиться среди кровавых сполохов бурлящей магмы? – плаксиво вопрошал Сочинитель в каменный потолок Недр. – Тут нет свободы светлому творчеству. Ужасный быт толкает меня к созданию мрачных антиутопий. А я желаю сочинять сказки о милых хомячках-спасателях! Поступим так: дай нам слово чести, и мы откроем клетку. Иди к гуманистам сам. Гордой поступью. Это красиво, ты будешь воспет в моей поэме. Гуманисты выслушают твои идеи, запишут их и улетят, окрылённые религией. Они обещают больше не заглядывать к нам и клянутся в том письменно. Смотри, они приложили к письму круглую гербовую печать! И повесят над тучами вывеску: «Не входить». Они хотят только религию. Отдай им её. Щедро поделись нажитыми знаниями с людьми, не будь скупердяем.
– Им не нужна религия, – возразил я сквозь клетку. – Они от своего бога отказались и в клетку его загнали. Они богоборцы. Воинствующие атеисты и безбожники.
– Но тогда зачем им ты, выдумщик религий?! – заспорил Наивный. – Объясни. Почему не я, не Мрачный, не Молчаливый, не Сочинитель? Почему они просят выдать именно тебя?
– А ты спроси, Наивный: «Откуда гуманисты вообще знают про Находчивого, который выдумывает религию»? – разозлился я.
– Верно… – удивился Наивный и обернулся к нашим.
Все отступили в тень.
– Ребята… – развёл руками Наивный – …откуда они знают про Находчивого?!
– Им наябедничал Задиристый, – пояснил я в угрюмой тишине. – Он меня на дух не переносит. Всё про меня и выболтал. Гуманисты смекнули, как вас облапошить. Мол, эти глупцы сами отдадут одного, а там посмотрим, как остальных заманить в аквариумы из нейтрония. Думаю, один из нас им нужен срочно. Наверное, звездолёт стоит под парами, пора лететь и трубы охлаждения чинить, потому ловить кого-то у них времени нет. Вот и выдумали байку про религию. Не огорчайтесь, вас они тоже отловят потихоньку. Рассуют по своим звездолётам, и дело с концом.
– Не прячься за наши спины, – отрезал Мрачный, глядя в камни у ног. – И не запугивай выдумками. Угрозы – оружие слабых. Будь мужчиной и сохраняй достоинство.
– Ладно, – согласился я. – Буду. Несите клетку к гуманистам, сам не пойду. Шиш вам, а не героическую поэму.
– Почему ты отказываешься совершить подвиг духа?! – возмутился в потолок Читатель. – Мы не хотим тащить клетку. Тяжёлая.
Он любит поэмы о чужих подвигах.
– Ничего, поднатужитесь! – огрызнулся я напоследок. – Хочу, чтобы в поте лица своего осознали вы низость творимого вами по недомыслию и малодушию. Надрывайте пупки, трусливые холуи гуманизма и лицемерные наймиты подлости, внимая гласу праведного гнева моего. Буду читать вам уничтожающую проповедь, чтобы запомнили, мерзкие пособники зла, как отдали беззащитную жертву в пасть голодного крокодила. Ваши жалкие души недостойны героического эпоса.
– Хорошо излагает, – одобрил Скептик. – Взялись, друзья? Она не такая уж и тяжёлая. Дней за пять дотянем, если правильно кантовать.
– Это неблагородно! – закричал вдруг Сердобольный. – Мы поступаем нечестно! «Один за всех и все за одного»! Это лозунг. Я слышал его у людей. Надо принять смертный бой и пасть с честью.
– Заткнись, слюнтяй бессмертный, – посоветовал ему Мрачный. – Ишь, «пасть»… Ну, и где твои люди со своим лозунгом? Следи за гуманистами, пока мы клетку тащим. А то и впрямь сцапают.
Наверху Сердобольный сразу закричал – «воздух!» – и все наши попрятались.
Изо всех нас только Сердобольный мог так проникновенно орать «воздух!», он имел боевой опыт. Когда люди воевали, Сердобольный прикинулся юношей-добровольцем и вступил в их войско, выносил раненых с полей сражений и делал проходы в минных полях. Последний живой человек, премиленькая девушка-радистка, даже обитала у него какое-то время, страдая от радиоактивных хворей. Желая «покинуть этот постылый мир вместе с любимым», она попросила Сердобольного принести стакан воды и незаметно выдернула чеку фугасной гранаты. Но Сердобольный всё понял, улыбнулся, обнял несчастную крепко и сам прижал её гранату «меж бьющихся в унисон сердец» – так он рассказывал Сочинителю, рыдая. И, пока шипела граната, Сердобольный шептал в ухо восхищённой радистке слова любви, поил её из стакана родниковой водой; «чистой, как слеза девственницы». Просроченная граната наконец взорвалась, девушка умерла счастливой, а Сердобольный так возгордился своим благородным поступком, что растрогал Сочинителя до слёз. Тот увековечил радиоактивную радистку и Сердобольного в поэме «Сердца двух», которую наизусть выучил восторженный Читатель, а Циник назвал «дребеденью фугасной». Они даже повздорили; обиженный Сочинитель горячился и отстаивал своё право на колебание душевных струн Читателя, но Циник был неумолим: уж лучше слушать вместе с Чутким кваканье лягушек, чем эту слащавую хрень. С лягушками всё ясно: «он» взывает с кувшинки к её влажным чувствам, «она» заливается томлениями ответных чувств на другой кувшинке, но в конце концов произойдёт спаривание и метание икры; в поэме же Сочинителя только кваканье.