Забытый дом

– Ну-с! Владимир, что же Вы застыли у двери? Садитесь, прошу Вас! – Княжин указывал на кресло. – Вы ведь у нас, можно сказать, редкий гость. Когда ещё Вас ваши Благославы да Винталки отпустят. Как продвигаются Ваши труды?

Владимир замялся, уселся сначала на самый край, а потом под удивленным взглядом Княжина расположился в кресле поудобнее.

– Не знаю, чем похвастаться, Аркадий Федорович. Могу про три яблочка, а то и про оленя с золотыми рогами рассказать. Я в прошлый раз лишь упомянул своих персонажей, а Вы уж и имена вон запомнили. Лучше поделитесь со мной, пожалуйста, над чем Вы теперь размышляете? Что-то на столе у Вас ни пера, ни чернил.

– Э, друг мой! Вот сижу я, вытянув ноги, и думаю… А чернила мне зачем? Чернила нужны, чтобы записать мысль, а мысль, чтобы обрести устную или письменную форму, должна иметь содержание. Верное, истинное, или ложное содержание – это вопрос другой. Так вот: у меня нет чернил, потому что нет мысли.

Владимир недоверчиво хихикнул.

– Ну, знаете, Аркадий Федорович, если уж у Вас мысли нет, то куда же нам всем, грешным…

– Зря смеетесь, Владимир Петрович! Я же не сказал, что мысли нет у Платона (он невольно положил руку на том Лосева), или Томаса Мора, или Кампанеллы и Оуэна… Вы чуете, куда я клоню. Я не могу понять, почему людей всегда так привлекала утопия. Нет, я, конечно, понимаю: идеал альтернативной реальности, воображаемая действительность – это прекрасно как жанр, но ведь многих это затягивало в попытки реального воплощения. И мы с Вами, Владимир, живем как раз в такой попытке с той разницей, что уже целое поколение сполна оценило, какой ценой мы развиваем то, что не развивается ни по каким законам диалектики.

Владимир поёрзал в кресле.

– Я, наверное, не очень Вас понимаю.

– Конечно, не понимаете, коли понять этого нельзя. Люди даже не фантазируют! Они собственными руками творят иллюзию некоего будущего, прекрасно понимая, что она влечет за собой политическую, экономическую, а главное – нравственную катастрофу. А я, видите ли, вынужден два раза в неделю читать «фундамент» этого великого утопического процесса. Вы думаете, что я на старости лет стал отрицать диалектику? Ничуть не бывало! Все движется, бурлит, все взаимосвязано, и верха нет без низа, и холодного без горячего, и бедный Гераклит никак не войдет в одну и ту же реку… Но тут возникает один очень неприятный момент: сформулировать законы бытия вовсе не означает создать их, а потом ещё и управлять ими. Но кто-то же должен был… Простите, Владимир, ведь Вы сами меня спровоцировали. Вот и жена моя считает, что я с ума схожу, если совсем уже не спятил.

– Что Вы, Аркадий Федорович! Как можно подумать! Однако мне всё же кажется, что Вы чего-то недоговариваете, то есть именно того, что Вас во всем этом действительно волнует.

Княжин опустил ноги на пол и, глядя исподлобья, спросил:

– Человечество для своего развития должно иметь цель?

– Должно, наверно, – неуверенно согласился Владимир Петрович. – Да только наше человечество уверенно развивается в направлении XXIV съезда, а там, глядишь, и цель определят.

– Послушайте! Как Вы невыносимо циничны, Владимир Петрович! Как Вы можете сваливать в одну кучу серьезную вселенскую проблему, вопрос возрастания всего человечества и… и… – он тщетно подыскивал слова, чувствуя, что «утопия» и «иллюзия» в этом контексте очень слабо.

– Простите мою бестактность, Аркадий Фёдорович! Я, право, по неразумию… – оправдывался Владимир Петрович, которому, честно говоря, не было никакого дела до человечества в целом.

Княжин выдохнул. Ему, видимо, очень хотелось поговорить на эту тему, да ещё с таким кротким собеседником.

– Так вот, – продолжил он, – Владимир Соловьев, труды которого я пытаюсь не первый год постичь, считает, что цель развития человечества – это незыблемая полнота и взаимо-пронизанность материальных и духовных сил, – он встал, посмотрел в окно и стал говорить как бы с самим собой. – Н-да… Не понимаю. Если полнота «незыблема», то где же тогда диалектика? И потом… Как это всё им осмысляется в целом? Да разве вся его жизнь не противоречит этому?

Он постоял молча, потом обернулся и сказал совсем другим дружеским тоном:

– Вот вам и единство, вот вам и борьба! А какова истинная цель Вашего прихода, Володенька?

Владимир Петрович за разговором чуть не забыл, зачем хотел видеть Княжина. Он собрался с мыслями и сказал:

– К Марии Семёновне племянник едет. Вы слышали?

– Я? К Марии Семёновне? Какой племянник?

Княжин снова уселся в свое любимое кресло и добавил:

– Вот как…

– Аркадий Федорович, да о нем даже Мария Семеновна ничего не знала.

– Мария, может быть, не знала, что не факт, а Ангелина, покойница, могла и знать. Она мне как-то, к слову, рассказала, что отец Ольгиного мужа священником был. Его застрелили, когда он икону Божией матери красноармейцам на поругание не отдал. Вот ведь что! Поэтому в Ольгином нежелательном браке пугал не только мезальянс. Но об их дальнейшей жизни я ничего не слышал.

– Вот ты где! Простите, Аркадий Федорович! Ну разве так можно? Володя, я второй раз суп грею! – Раиса Емельяновна всунула голову в щель.

В руках она держала прихватками горячую кастрюлю.

– А я все думаю, Раечка, чем это так вкусно пахнет?

Аркадий Федорович демонстративно повёл носом.

– Хотите я Вам налью? С манными клецками! Так мама моя готовила, а все почему-то думают, что клецки обязательно из муки.

– Спасибо, дружочек! Я как-то специально о клёцках не думал. Симочка, прежде чем уйти к своим вечерникам, накормила меня чем-то вязким, но вполне сытным.

Владимир Петрович стал откланиваться со всеми возможными извинениями, Аркадий Федорович встал проводить соседей, а Раечка ногой расширила щель в двери, чтобы ускорить уход найденного наконец мужа.

И тут раздался звонок. Им показалось, что он прозвонил в три раза громче обычного. Хуже того: он продолжал звонить, настырно отражая мелодию, которую выстукивал по нему чей-то палец. Это напоминало победоносный марш: Трам-там-там! Трам-там-там! Все замерли от неожиданности и необъяснимого испуга.