- -
- 100%
- +
Пока она работает, выстукивая ритм на клавиатуре, я наблюдаю за ней с жадностью вуайериста: вижу, как нервно дергается уголок ее рта, когда код сопротивляется взлому, и слежу за тонкой голубой веной на ее шее, бьющейся в том самом бешеном ритме, который я до дрожи в руках хочу почувствовать своими губами.
— Нашла, — выдыхает она, не поворачиваясь, и я вижу, как спадает напряжение с ее плеч, уступая место профессиональному триумфу. — Есть след.
Подаюсь вперед, намеренно и грубо вторгаясь в ее личное пространство, так что мое плечо почти касается ее плеча, и даже через слои одежды я чувствую исходящий от нее жар, электризующий воздух между нами.
— Показывай.
Ника разворачивает ноутбук, и ее тонкий палец с трогательно обкусанным заусенцем тычет в светящийся экран, пока она объясняет:
— Алина невероятно осторожна, она не оставляет цифровых следов и сохраняет полную стерильность, но у нее есть одна уязвимость, которую невозможно зашифровать. Я отследила партию кое-каких товаров, ушедшую в Приморский край; оплата прошла через три фирмы-прокладки, но на сервере логистической компании случился сбой шифрования буквально на доли секунды, и мне этого хватило.
Приморский край на самом краю страны стал идеальной норой для лисы, пытающейся сбежать от гончих псов.
— Ты опасная женщина, Ника, — произношу тихо, почти шепотом, и слова эти звучат не как комплимент, а как признание поражения.
Она поворачивает голову, и в полумраке ее глаза кажутся двумя черными дырами, затягивающими меня без остатка, когда она отвечает с пугающим спокойствием:
— Я просто делаю свою работу.
В салоне становится невыносимо тесно, кислород стремительно выгорает, заменяясь тяжелым, густым эфиром взаимного притяжения, и хотя разум кричит, что я должен забрать данные и уехать, вместо этого задаю вопрос, который грызет меня с того самого момента, как я впервые открыл ее досье.
— Зачем тебе он?
Ника вздрагивает, не переспрашивая, потому что сразу понимает, о ком речь, и тихо отвечает:
— Это не касается дела.
— Мы партнеры, — протягиваю руку, касаясь кончиками пальцев ее подбородка, чувствуя бархатную горячую кожу, и с удовлетворением отмечаю, что она не отстраняется. — Я должен знать уязвимости своего партнера, ведь ты — сложнейший механизм, Ника, интеллект, от которого становится страшно, а он... он всего лишь примитивный и предсказуемый экземпляр. Зачем?
Она смотрит на меня с вызовом, но я вижу, как расширяются ее зрачки, выдавая истинную реакцию, когда она наконец признается:
— Потому что с ним спокойно, Руслан. Потому что я устала быть «мозгом» и хотела простоты: ужина в семь, выходных в Икее, предсказуемого завтрашнего дня, в котором можно спрятаться, как в коконе нормальности.
— И как? — наклоняюсь еще ближе, настолько, что могу пересчитать ее ресницы, и мой голос падает до хрипа. — Уютно тебе в этой нормальности?
— Ты сволочь, — выдыхает она, но в этом звуке нет злости, только безграничная усталость и тяга, с которой она больше не может бороться.
— Я практик, — парирую, не отводя взгляда. — Ты выбрала его, потому что боялась собственной тени и того, на что ты на самом деле способна, надеясь, что если окружишь себя серым бытом, то и сама станешь серой, но настоящую краску не смыть, Ника.
— Он предал меня, — ее голос ломается, становясь хрупким, как сухая ветка на морозе. — Продал мою безопасность и мой покой за деньги.
— Он идиот, — рычу, чувствуя, как со дна поднимается темная, густая ярость — не из-за самого факта предательства, а от мысли, что этот червь смел касаться ее. — Иметь такой алмаз и использовать его как стеклорез — это преступление против природы.
— Все меня используют: отец, муж, теперь ты, — она почти плачет, хотя глаза остаются сухими. — Я для вас всех — просто набор алгоритмов, полезный инструмент без души.
— Заткнись, — перехватываю ее за затылок, жестко и властно заставляя смотреть мне прямо в глаза. — Никогда не смей сравнивать меня с ними.
— А разве нет? — шепчет она с отчаянием. — Разве я здесь не потому, что нужна тебе для дела?
— Ты здесь, потому что я не могу тебя отпустить.
Слова падают между нами тяжелыми камнями и отрезают пути к отступлению, а я вижу свое отражение в ее глазах, где застыл образ потерявшего контроль и ставшего мне ненавистным человека.
Мой взгляд скользит к ее влажным, приоткрытым губам, ведь сейчас я одержим лишь жаждой стереть память о ее муже, переписать ее историю и сделать ее своей, чтобы присвоить целиком и полностью.
Наклоняюсь к ней, уничтожая разделяющие нас миллиметры и вдыхая аромат мяты пополам с кофейной горечью, пока ее пальцы вдруг судорожно сминают лацкан моего пиджака и с силой притягивают меня навстречу срывающемуся шепоту.
— Ты обещал честность.
Честность.
Это слово ударяет меня, как пощечина, заставляя замереть на самом краю пропасти. Я чувствую ее жар, ее готовность, ее отчаянную потребность в защите, и с ужасающей ясностью понимаю, что прямо сейчас, скрывая правду, я являюсь худшим из ее врагов.
Медленно убираю руку, разрывая контакт, и холод моментально заполняет пространство между нами, словно кто-то открыл шлюз в ледяной космос. Ника моргает, выныривая из дурмана, и, будучи слишком умной, мгновенно считывает перемену в моем лице: как погас огонь, сменившись ледяной решимостью.
— Что? — в ее тоне появляется металл, возвращая на сцену холодного аналитика. — Почему ты остановился?
— Потому что я не он, — говорю глухо, глядя куда-то сквозь нее. — Я не ворую то, что мне не принадлежит, и не строю фундамент на гнилых досках.
Под ее сканирующим прищуром моя настойчивость, внезапно возникшее досье и жесткая реакция на предательство Артёма наконец соединяются, образуя в ее сознании пугающе уродливую картину.
— На гнилых досках... — повторяет она медленно, и ее лицо превращается в маску из белого мрамора. — Ты знал.
Фраза прозвучала не вопросом, а утверждением и бесповоротным приговором.
— Ника...
— Ты знал! — она отшатывается, вжимаясь в дверь, словно пытаясь слиться с ней. — Ты знал про Артёма не месяц назад, а давно.
Я смотрю в лобовое стекло, в непроглядную темноту, и произношу свой приговор:
— Три месяца.
Тишина, повисшая в салоне, звенит и давит на перепонки сильнее любого крика.
— Три месяца, — шепчет она с ужасом. — Три месяца ты смотрел, как я живу с крысой, как я сплю с ним, готовлю ему завтраки, пока он сливает меня Воронову, и ты молчал.
— Мне нужны были доказательства и рычаг, чтобы ты согласилась работать, когда придет время, — отвечаю, пытаясь сохранить остатки профессионального цинизма.
— Рычаг... — она издает звук, похожий на смешок, но в нем нет ни капли веселья. — Ты ждал, пока я буду достаточно сломлена, чтобы прийти в роли «спасителя», ты позволил мне жить в грязи, чтобы потом купить меня по дешевке.
— Это война, Ника! — поворачиваюсь, пытаясь перехватить ее взгляд. — Я защищал интересы семьи!
— А я думала, что мы... — она осекается, кусая губу до крови. — Я поверила, решила, что ты другой, что здесь есть уважение, а я просто очередной инвентарь в твоем списке.
— Это не так, — говорю твердо, но знаю, что мои слова звучат жалко, потому что начиналось все именно так. — То, что происходит сейчас... это не было частью плана.
Она смотрит на меня, и в этом взгляде умирает все: доверие, тепло, та искра, что могла разжечь пожар, оставляя после себя лишь мертвый лед.
— Ничего не происходит, — отрезает она голосом, лишенным эмоций. — Есть контракт. Я почти нашла Алину, сделка практически закрыта. Не смей... слышишь, никогда больше не смей ко мне прикасаться.
Ника хватает ноутбук и дергает ручку двери, впуская внутрь шум города и сырость.
— Ника, постой...
— Лучше сдохнуть, чем быть рядом с тобой, — бросает она напоследок. — Ты хуже Артёма, Асланов: он просто трус, а ты — расчетливый ублюдок. И знаешь что? Твоя стратегия дала сбой.
Дверь захлопывается с тяжелым, глухим звуком, ставя финальную точку в нашей партии.
Я остаюсь один, глядя, как ее прямая, несгибаемая фигура удаляется прочь, унося с собой не только информацию, но и ту часть меня, которая впервые за годы захотела чего-то для себя лично.
Бью ладонью по рулю, и боль отрезвляет, возвращая меня в реальность: партия подходит к концу, я практически получил координаты и выиграл ферзя, но скоро потеряю королеву, потому что она просто уехала. Она уехала за горькой и окончательной правдой.
Глава 7
НИКА
Дождь лупит по крыше моего старого «Гольфа», как пулеметная очередь, пытаясь пробить металл и добраться до меня. Вжимаю пальцы в оплетку руля с такой силой, что кожа скрипит, и смотрю сквозь лобовое стекло. Красные стоп-сигналы ночной Москвы размазываются по триплексу, похожие на вскрытые артерии города.
Внутри звенит вакуум той самой оглушающей тишины после детонации, когда перепонки лопнули, а мозг еще не осознал превращения тела в фарш.
Признание о трех месяцах его молчания зациклилось в моем мозгу подобно битому сектору на жестком диске. Ненавижу его до зубовного скрежета за этот ледяной цинизм и за позволение мне жить в грязи под его пристальным надзором. Он наблюдал за мной с бесстрастным интересом энтомолога и просто ждал моего полного краха ради возможности купить меня по дешевке.
Но еще больше я ненавижу себя. Потому что мой проклятый аналитический ум выдает единственный верный результат: он прав.
Я Вероника Соколова, королева кода и техномаг, способный положить банковскую систему страны еще до того, как остынет кофе в моей кружке. Мне ничего не стоит найти дыры в самых защищенных серверах мира или обнаружить бэкдоры там, где их быть не должно. Но я упорно отказывалась признавать свою собственную жизнь сплошной уязвимостью нулевого дня, для которой не существует никакого патча.
Мотор кашляет и оживает с третьей попытки. Мне нужно домой. В мою тихую гавань. К моему «безопасному» мужу. Мне нужны визуальные доказательства, чтобы добить ту жалкую надежду, которая все еще скулит внутри.
Квартира встречает запахом дорогого кондиционера для белья и идеальным, тошнотворным порядком. Здесь всё как в каталоге: бежевые тона, скандинавский минимализм, ни пылинки. Мертвенно. Как в операционной перед тем, как пациент умрет на столе.
Раньше мне казалось, что это уют. Сейчас я вижу декорации дешевого ситкома, который закрывают из-за низких рейтингов.
Прохожу в гостиную, не разуваясь. Грязные, мокрые подошвы армейских ботинок оставляют жирные черные следы на светлом ламинате. Пусть. Хочется испачкать здесь всё. Разорвать эту глянцевую картинку, уничтожить ложь.
Артёма нет. Естественно.
«Задержался на совещании», «проект горит», «буду поздно, котенок».
Я глотала эти оправдания годами, запивая энергетиками и собственной слепотой. Я была так занята, строя из себя нормальную женщину, что забыла включить элементарную логику.
Швыряю сумку на диван и вцепляюсь в ноутбук. Мелкая дрожь мгновенно исчезает, стоит пальцам ощутить привычный холод клавиш. В этом куске железа и микросхем сплелись мой виртуозный рояль, мой убойный автомат Калашникова и моя единственная настоящая власть.
— Ну давай, Тёма, — слова царапают гортань, будто я курила «Приму» без фильтра последние лет десять. — Посмотрим, какой у тебя «проект».
Вскрыть его облако удается за тридцать секунд, и этот процесс напоминает не взлом, а плевок в лицо самой идее безопасности. Унизительно простым паролем оказывается дата нашей свадьбы.
Как мило. Как банально. Как оскорбительно просто. Он даже не удосужился придумать комбинацию сложнее, уверенный, что его «глупая хакерша» слишком лояльна, чтобы проверять.
Запускаю скрипт геолокации. На экране разворачивается карта Москвы. Зеленая точка пульсирует, издеваясь.
Она не в Москва-Сити. И не в офисе на Садовом.
Точка замерла на Балчуге. Отель «Балчуг Кемпински». Пять звезд. Вид на Кремль. Люкс для особых случаев.
Смотрю на экран, и меня накрывает не боль, а холодная, липкая тошнота. Вспоминаю, как мы экономили на отпуске несколько месяцев назад, потому что «сейчас сложный период в бизнесе, Ника, нужно затянуть пояса». Вспоминаю, как я паяла старый ноутбук вместо покупки нового, потому что «нам нужно откладывать».
А он спускает наш бюджет на люкс с видом на Кремль, чтобы трахать там кого-то другого.
Захлопываю крышку ноутбука с хрустом, словно ломаю кому-то шейные позвонки.
Дорога выпадает из памяти. Я ехала на автопилоте, нарушая все мыслимые правила, ведомая лишь яростью и желанием увидеть финал этого спектакля.
Заглушив фары на парковке напротив отеля, я растворяюсь в сумраке салона и становлюсь безмолвным призраком внутри механизма.
Усилившийся дождь превращает Москву в размытую акварель и смывает уличную пыль, но ему не под силу вытравить грязь из меня. Я чувствую ее под кожей, где предательство Артёма подобно вирусу или скрытому трояну методично переписывает мой ДНК и превращает меня в озлобленное, жалкое существо.
Час ночи. Вращающиеся двери отеля приходят в движение.
Швейцар распахивает над тротуаром огромный черный зонт, и под его защиту тут же выходят они.
Артём выглядит… довольным. На нем тот самый темно-синий костюм, который я забирала из химчистки на прошлой неделе. Он смеется. Я вижу, как двигаются его губы, вижу эту расслабленную, сытую улыбку хищника, который только что плотно поел. Эту улыбку он дарил мне когда-то. До того, как я стала для него удобной мебелью.
В опасной близости от него замерла она.
Передо мной вовсе не секретарша, а Кристина, младший менеджер из отдела маркетинга. В свои двадцать два года она сочетает бесконечные ноги и пустую голову с хищными амбициями пираньи. Еще на новогоднем корпоративе девица смотрела на Артема как на божество и жадно ловила каждое его слово.
Он придерживает её за талию. По-хозяйски. Уверенно. Его рука скользит чуть ниже, на бедро, сжимая ткань платья, и она прижимается к нему, хихикая и нашептывая что-то на ухо.
Они останавливаются у такси. Артём наклоняется и целует её.
Не в щеку. Не на прощание.
В губы. Долго, влажно, жадно. Не стесняясь ни швейцара, ни прохожих, ни Бога, ни черта.
Внутри лопается стальной трос, удерживающий лифт над пропастью.
Я не хочу выскакивать из машины и устраивать скандал, не хочу бить ему лицо, царапать кузов или выдирать ей нарощенные волосы. Подобные страсти слишком человечны и нормальны для меня, ощущающей себя сейчас лишь механизмом с выгоревшим главным предохранителем.
Смотрю, как они садятся в такси. Артём галантно открывает ей дверь. Рыцарь, мать его, в сияющих доспехах.
Желтая машина уезжает, растворяясь в потоке красных огней.
Я остаюсь одна.
В салоне холодно, изо рта идет пар, но меня бросает в жар. Смотрю на свои руки, лежащие на руле. Тонкие пальцы, облупившийся черный лак, татуировка с двоичным кодом на запястье.
Trust no one.
Никому не доверяй. Это было написано на моей коже, выжжено в мозгу. И я, идиотка, нарушила единственное правило, которое позволяло выживать.
— Дура, — шепчу в пустоту, и по щеке катится горячая капля. Она обжигает кожу кислотой. — Какая же ты дура, Ника.
Я пыталась спрятаться в нормальности. Пыталась стать обычной женой, варить борщи, ждать мужа с работы, обсуждать цвет штор. Я предала саму свою суть ради иллюзии безопасности. И вот цена.
Я не могу вернуться в ту квартиру. Я сожгу её вместе с домом, если переступлю порог. У меня нет никого.
Алина исчезла. Артём умер для меня окончательно пять минут назад. Отец спился.
Я одна во всем гребаном мире.
Взгляд падает на телефон, лежащий на пассажирском сиденье. Экран темный, как мое будущее.
Есть один человек.
Тот, кто знал правду и сжимал её в руке подобно заточке, безжалостно заявил мне в лицо, что я драгоценный алмаз.
Глава 8
РУСЛАН
Дождь не стихает, барабанит по крыше моего внедорожника, заглушая все звуки, кроме глухого стука в груди. Ника сидит рядом, свернувшись в комок и прижавшись к двери, словно пытаясь раствориться в металле. Её волосы, мокрые и растрепанные, прилипли к щекам, тушь размазана, но даже сквозь этот беспорядок я вижу её глаза. Они не просто заплаканные, а опустошённые, словно выжженное поле после пожара. И в этой пустоте я вижу отражение своей собственной души, которую так тщательно прятал за стенами цинизма и расчёта.
Завожу двигатель. Мотор урчит, обещая движение, но мы стоим. Я смотрю на неё, на эту хрупкую, сломленную женщину, которая только что выбрала меня, дьявола, отвергнув иллюзию безопасности. И впервые за долгие годы чувствую не торжество, не удовлетворение от очередной просчитанной комбинации, а странную, обжигающую смесь вины и… того, что я не позволял себе чувствовать с тех пор, как потерял ту девушку, которую любил.
— Ты дрожишь, — констатирую, и слова выходят непривычно мягко, даже для меня самого. Чёрт, Асланов, ты что, разучился быть собой?
Ника не отвечает, лишь сильнее вжимается в сиденье. Протягиваю руку, касаюсь её плеча. Кожа ледяная. Мои пальцы невольно стискивают её, пытаясь передать хоть немного тепла.
— Тебе нужно согреться.
Отъезжаю от отеля, оставляя позади её разрушенную жизнь. Мы едем по ночной Москве, и каждый фонарь, каждая неоновая вывеска кажется мне издевательством над её болью. Я не включаю музыку, не пытаюсь заговорить. Просто еду, чувствуя, как её дрожь передаётся мне, проникая под кожу, заставляя мои собственные нервы натягиваться до предела.
Моя квартира встречает нас тишиной и полумраком. Я не люблю яркий свет, он слишком много обнажает. Включаю приглушенное освещение, бросаю ключи на консоль.
— Горячий душ и сухая одежда. Или ты предпочитаешь остаться в мокрой? Мои предпочтения иные, но я готов рассмотреть варианты.
Ника стоит посреди гостиной, словно потерянный ребёнок, оглядываясь по сторонам. Мой пентхаус не имеет ничего общего с её уютной, но фальшивой квартирой. Здесь нет бежевых тонов и скандинавского минимализма. Здесь царит тёмное дерево, кожа, металл. Книги, разбросанные по столам, картины, которые не каждый поймёт. Убежище, моя крепость, куда я никого не пускал до сегодняшнего дня.
— Я… я не могу, — её голос едва слышен, хриплый. — Мне нужно… мне нужно понять.
Я подхожу к ней, останавливаюсь в шаге. От неё пахнет дождём, страхом и чем-то ещё, что заставляет меня напрячься. Она смотрит мне в глаза, и я вижу, как в них медленно разгорается огонь.
— Что понять, Ника? Что твой муж — лжец и предатель? Что я знал об этом? Что я использовал тебя? Всё это ты уже знаешь. Или ты ждёшь, что я начну извиняться? Не дождёшься.
Ника поднимает на меня глаза, и в них вспыхивает нечто похожее на гнев. Хорошо. Гнев всегда предпочтительнее пустоты. Именно он способен вдохнуть жизнь.
— Ты знал, — это не вопрос, но обвинение, пропитанное горечью. — Ты знал, что он изменяет мне. Знал, что он связан с Вороновым. И ты молчал. Ты наблюдал, как я живу в этой лжи, как я пытаюсь построить нечто… нормальное. Почему? Ты наслаждался этим?
Делаю глубокий вдох. Вот он, решающий момент. Момент, когда я должен солгать или сбросить маску. И я выбираю второе. Потому что она заслуживает правды. Моей правды. И потому что я больше не могу держать это в себе.
— Потому что ты была пешкой в игре Воронова, Ника. Через Артёма. Ты была уязвимостью, которую я не мог контролировать. Я не мог просто прийти и сказать тебе: "Твой муж — дерьмо, а ты — инструмент в чужих руках". Ты бы не поверила. Или поверила бы, но сбежала, а мне нужна была ты. Твои мозги и навыки. Мне нужна была ты, чтобы найти Алину. И чтобы защитить Сергея. И, чёрт возьми, я не собираюсь извиняться за то, что делаю свою работу.
Я вижу, как её лицо искажается от боли. Мои слова режут её, но я не могу остановиться. Я должен выжечь из неё эту наивность.
— Я наблюдал за тобой, твоей жизнью и браком. Я видел, как ты пытаешься быть "нормальной". И видел, как ты ломаешься. Я ждал, когда ты дойдёшь до предела, когда ты будешь готова принять любую правду. Даже ту, что разрушит твой мир. Признаюсь, чертовски увлекательно.
— И ты дождался, — её голос дрожит, но в нём уже чувствуется сталь. — Ты дождался, когда я буду полностью сломлена, чтобы подобрать меня, словно падальщик. Или хищник, который ждёт, пока жертва ослабнет.
Делаю ещё один шаг, сокращая расстояние. Теперь мы стоим так близко, что я чувствую тепло её тела, несмотря на холод. Мои глаза скользят по её губам, по влажной коже.
— Я дождался, когда ты будешь готова сражаться. Когда ты будешь готова выбрать войну. Потому что только тогда ты сможешь выжить в моём мире. В нашем мире. Падальщики… они не выбирают.
Протягиваю руку, касаюсь её щеки. Кожа всё ещё холодная, но под ней я чувствую пульс, бьющийся часто и сильно. Мой большой палец невольно поглаживает её скулу.
— Я не буду лгать тебе, Ника. Я манипулировал тобой и использовал тебя. Но я говорил правду, когда сказал, что ты гений. И я говорил правду, когда сказал, что ты мне нужна. И, поверь, я говорю это не часто.
Она изучает моё лицо, пытаясь найти ложь, но я не прячусь. Я открыт перед ней, как никогда прежде. Моё сердце колотится в груди, отбивая ритм этой опасной игры.
— А о чём ещё ты говорил правду? — шепчет она, и её слова обретают опасную нотку, которая заставляет меня напрячься.
Смотрю ей прямо в глаза, не отводя взгляда.
— Я говорил правду, когда сказал, что ты боишься себя. Боишься того, кем ты можешь быть. И я говорил правду, когда сказал, что твои мозги — не единственная причина, по которой я хочу быть рядом.
Её дыхание становится прерывистым. Я вижу, как её взгляд вспыхивает огнём, вытесняя пустоту. Не гнев. Нечто иное... дикое, первобытное. Желание.
— Ты… ты хочешь сказать… — она запинается, пытаясь найти слова, но её взгляд уже говорит всё.
— Я хочу сказать, что ты зацепила меня, Ника, — мой голос становится низким, почти рычащим. — С первого взгляда. С первого слова. Ты вызов. Загадка. Ты — единственная, кто заставил меня потерять контроль. И меня это бесит. И… притягивает, словно чёртова гравитация.
Наклоняюсь, сокращая последние сантиметры. Её глаза расширяются, но она не отстраняется. Я чувствую её жаркое дыхание на своих губах, её запах, смешанный с дождём и отчаянием. Мои пальцы скользят по её шее, большой палец касается пульсирующей жилки.
— Я не рыцарь, Ника, и не спаситель. Я тот, кто играет по своим правилам. И если ты останешься, ты будешь играть по ним со мной. Без поблажек и жалости.
Её рука поднимается, касается моей щеки. Её пальцы холодные, однако их прикосновение обжигает. Её взгляд прикован к моим губам.
— Я знаю, — шепчет она, и в её словах нет ни тени сомнения, лишь чистая, дикая решимость. — Я выбираю войну с тобой.
И она целует меня.
Поцелуй отчаяния, ярости, вызова. Её губы холодные, однако внутри горит огонь, способный сжечь всё дотла. Она впивается в меня, будто пытаясь вырвать из меня всю правду, всю боль, всю страсть, всю мою чёртову душу.
Отвечаю ей с такой же силой, с такой же жадностью и первобытной потребностью. Мои руки обхватывают её талию, притягивая к себе, пока между нами не остаётся ни миллиметра, пока наши тела не сливаются в единое целое. Чувствую её тело, её дрожь, её огонь, её вкус – горький от слёз и сладкий от желания.
Когда мы отрываемся друг от друга, её глаза пылают, а губы припухли и покраснели.
— Ты уверена? — мой голос звучит низко, опасно. Я даю ей последний, чёртов, шанс. — Это не игра, Ника. Обратного пути нет. Ты будешь моей, и я не отпущу.
Она смотрит на меня, и в её взгляде видны только решимость и одержимость, которую я часто вижу в зеркале.