Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века

© Шинаков А.Е., 2025

© «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2025

Введение

«Монография Е.А. Шинакова посвящена одной из традиционных, но по-прежнему чрезвычайно актуальных тем в отечественной историографии – образованию и становлению древнерусской государственности. Сам автор определяет актуальность своего исследования в двух отношениях: во-первых, введением в научный оборот в последнее время новых категорий и видов источников; во-вторых, использованием достижений современной политической антропологии и этнографии, прежде всего концепций зарубежных („немарксистских“) исследователей». Эта оценка 1-го издания нашей монографии «Образование Древнерусского государства. Сравнительно-исторический аспект» (Брянск, 2002) была сделана в 2006 г. в рецензии А.В. Майорова[1]. Другая ее оценка прозвучала ранее в «Предисловии» к этому изданию, написанному С.П. Щавелевым: «Эта работа отличается тем, что представляет собой едва ли не первый за последние десятилетия опыт системной теории и истории начала отечественной государственности»[2].

Со стороны (но – специалистов!) – виднее. Единственно, что уже в те годы существовали (и отражены в монографии) концепции и отечественных ученых, основанные на методологии и положениях политической антропологии и сравнительной этнологии. Другое дело, что к тому периоду лишь единицы (прежде всего Е.А. Мельникова) применяли их к древнерусскому государствогенезу. К настоящему времени системно прилагать их к процессу политогенеза русского и других народов России и Восточной Европы (прежде всего кочевых) стали уже несколько исследователей (кроме автора): например, В.В. Пузанов, Н.Н. Крадин. ИВИ РАН даже были проведены специальные конференции, посвященные проблеме применения методологии, методики и понятийного аппарата политической (социокультурной) антропологии к российским средневековым реалиям, а также выпущены сборники статей[3].

За 10 лет, прошедших после выхода в свет 2-го издания монографии (М., 2009), было опубликовано еще несколько концептуально-обобщающих монографических исследований по истории Древней Руси, принадлежащих перу разных ученых[4]. Однако список их авторов почти не пополнился в сравнении с теми, с кем автор полемизировал в «Предисловии» ко 2-му изданию (Шинаков, 2009) и, самое главное, чьи взгляды не претерпели существенных изменений (как, впрочем, и у самого автора). Многие из них имеют прямое отношение к обсуждению текста нашей докторской диссертации или написанной в значительной мере (хотя и далеко не полностью) на ее основе первой обобщающе-теоретической книги автора, а также к ее последующему рецензированию. Это – И.Я. Фроянов, В.Я. Петрухин, В.В. Пузанов, А.А. Горский, А.В. Майоров, А.З. Винников. К сожалению, нет в этом списке авторов новейших монографий по Древней Руси, как и того, кто в очень большой степени, хотя и был официальным оппонентом, помог нам в подготовке диссертации именно в духе компаративизма (ставшего, заметим, одним из главных направлений исторических исследований в XXI в.) – Г.С. Лебедева, безвременно ушедшего в 2002 г. Замечания этих авторов носили конструктивный и полезный характер, и на некоторые из них, связанные с иным концептуальным подходом к процессу государствогенеза в целом, автор уже ответил в «Предисловии» ко 2-му изданию в духе корректной полемики, а другие были нами в этом же издании и последующих работах с благодарностью учтены. Нельзя этого сказать, однако, о «замечаниях» и даже наставлениях только одного автора, с которыми не позволяет согласиться сам контекст источников, причем взятых комплексно, а не избирательно. Именно поэтому рассмотрению не только самих (в общем, немногочисленных) замечаний этого ученого (ни фамилии, ни самих замечаний мы здесь повторять не будем из соображений корректности), но и уровню его методических подходов в авторском «Предисловии» нами было уделено 8 страниц (С. 9–17) – больше, чем любому из конструктивных критиков. Это объясняется тем фактом, что вопрос «об этнической природе варягов», который, как понятно большинству специалистов по древнерусской истории, на сегодняшнем уровне научных знаний окончательно и однозначно решить невозможно, а с точки зрения процессуально-этапного антропологического подхода к проблеме государствогенеза – и не столь актуально, как раз и интересует более широкие круги историков, тем более читателей в целом.

Выходят монографии и у сравнительно «молодых» авторов, однако они пока не концептуальны, но, как отмечал в «Предисловии» еще к 1-му изданию нашей монографии (2002 г.), характеризуя состояние историографии на тот период, доктор философских наук С.П. Щавелев, «рассматривают Русь сквозь призму какой-то одной, пусть и очень важной проблемы» (Шинаков, 2002. С. 5). Здесь можно отметить работы Е.В. Пчелова (Пчелов, 2010), П.С. Стефановича (Стефанович, 2012), Д.А. Боровкова (Боровков, 2016), В.А. Волкова (Волков, 2016; 2017)[5]. Наоборот, слишком широко рассматривают проблему А.Н. Поляков – «Киевская Русь как цивилизация» (Оренбург, 2010) или Б.Н. Кузык и Ю.В. Яковец – «Цивилизация: теория, история, диалог, будущее. Т. IV. Истоки и вершины восточнославянской цивилизации» (М., 2008). Впрочем, не претендуя на полноту историографического обзора, отметим, что этим список новых или интересных работ, безусловно, не исчерпывается. Тем более что мы не затронули работы наших белорусских и украинских коллег, археологические, нумизматические, лингвистические, геральдические, эпиграфические, историко-культурологические, историко-правовые, источниковые, историографические и другие специальные исследования (по исторической этнографии, налогам, семейным отношениям и т. д.). Однако последние чаще носят узкоспециальный характер, освещая только один аспект государствогенеза, или же если и весь его процесс, то только под определенным углом зрения, по данным конкретной категории неписьменных источников, чаще всего – локально ограниченных.

Что касается современной белорусской и украинской историографии, то мы, к стыду своему, должны признаться, что в последние годы не уделяли им того внимания, которого они заслуживают. Работы наиболее ярких их представителей по общерусской (или хотя бы южнорусской) тематике 90-х гг. XX в. и начала XXI в. освещены в «Историографических замечаниях» во 2-м издании нашей монографии. Относительно же начальных десятилетий XXI в. украино-белорусская историография еще ждет своего исследователя. Отметим только обобщающий труд В.Н. Темушева, вышедший в Москве в 2014 г., так как его название частично совпадает с нашей работой: «Образование Древнерусского государства». Впрочем, небезынтересно отметить взгляды ведущих украинских археологов и историков Древней Руси А.П. Моци и П.П. Толочко на процесс создания ее государственности, отраженные в докладах на международных конференциях 2010, 2012 (Брянск) и 2014 (Коростень) годов. Первым автором противопоставляется южная, Киевская «Русь» и северная «Росия» (первоначально, в X в. – «внешняя Росия»), притом что центром русского государствообразования изначально был Киев. По сути, это возвращение к «поляно-русской теории Грушевского – Рыбакова» без дополнительных аргументов. Более осторожен второй автор – П.П. Толочко, говоря об изначальном полицентризме древнерусской государственности и отрицая роль варягов и Рюрика в ее создании тем, что постулируется наличие «племенного этапа государственности» еще до их призвания[6][7].

Если обратиться к историографии древнерусского государствогенеза в дальнем зарубежье, то в издании 2009 г. эти исследователи упоминались лишь в контексте конкретных теорий, созданных еще русскими учеными (в основном В.О. Ключевским и Г.В. Вернадским). Отметим, что среди них много выходцев из славянских стран или их прямых потомков – Д. Оболенский, А. Соловьев, О. Прицак, В. Дучко, Дж. Линд, Р. Пайпс. О. Прицак, впрочем, вновь стал украинским, а В. Дучко польским ученым, зато, например, Ф. Андрощук, один из первых учеников А.П. Моци, из украинского ученого сравнительно недавно стал шведским. Есть еще, конечно, «классики» англоязычной русистики – С. Франклин и Дж. Шепард, чья совместная монография («Начало Руси. 750–1200») в конце 1990-х гг. была даже переведена на русский язык (до них этой чести удостоились лишь Г.В. Вернадский, Д.Д. Оболенский и Р. Пайпс). Кроме них, в связи с «городовой теорией», упоминался ряд немецких авторов (X. Рюсс, Д. Мюле, Г. Шрамм) – вот, собственно, и все. В настоящей книге взглядам англо-американских авторов на процесс государствогенеза посвящен отдельный раздел. Связано это с явно возросшим в XXI в. интересом русистики (прежде всего американской) к Древнерусскому государству, включая и проблему его образования.

У самого автора после публикации 2-го издания в 2009 г. вышло еще несколько книг, но часть из них – по регионально-военной истории и археологии. Собственно к историко-антрополого-древнерусской тематике относятся только две небольшие публикации, при этом еще и коллективные (совместные с нашими учениками – А.В. Федосовым, А.С. Ерохиным и А.Е. Ващейкиным)[8]. Авторский вклад в них состоит в основном из ранее не публиковавшихся частей докторской диссертации, посвященных истории, теории и методологии политической антропологии, а также – в виде кратких очерков – их практическому применению к русскому государствогенезу этапов вождеств и раннего государства. Однако методологические основы, методика исследований, главные положения основной монографии автора и лежащей в их основе докторской диссертации не опровергнуты и даже получили дальнейшее развитие и подтверждение благодаря введению в оборот новых археолого-нумизматических материалов, применению компаративных и статистико-комбинаторных методик (прежде всего корреляционного и контент-анализа), сравнительно-типологического подхода ко все большему количеству исторических и археологических объектов. Сохраняется в этой связи возможность и необходимость переиздания отдельных частей «старых», но не устаревших монографий в неизменном виде. Однако, поскольку с момента их выхода автором разработано много новых конкретных аспектов процесса древнерусского государствогенеза, только частично введенных в научный оборот в форме статей, материалов докладов на конференциях и археологических отчетов, потребовалось и обновление текста за их счет, притом что основные взгляды автора не претерпели существенных изменений.

Рассмотрим последовательно, какие части новой книги «перекочевали» из «старых» монографий, а какие являются новыми, хотя ранее частично и опубликованными в форме статей. Абсолютная новизна относится к главе 1 – «Методология». В нее вошли ранее почти не публиковавшиеся материалы, использовавшиеся при подготовке докторской диссертации (хотя и здесь – далеко не все), в том числе и те, которые в ее основной текст не вошли. Некоторые были опубликованы ранее, но отдельными статьями и даже тезисами, в том числе свыше десятка – на английском языке и в электронном варианте. Целостная же методологическая основа исследования, особенно применительно к Древней Руси, создается впервые.

В главе 2 – «Историографические заметки» – существенных изменений не произошло, так как ни взгляды автора на предшествующую историографию не изменились, ни, собственно, и концепции современных авторов (не говоря уже о тех, чья научная деятельность осталась в прошлом). Добавился § 6 «Начало государства в западноевропейской, американской и отечественной политической (социокультурной) антропологии», являющийся своеобразной реакцией на замечания тех из оппонентов, которые «требуют» категоричного ответа на вопрос: когда же конкретно (желательна дата) «еще не государство» стало «подлинным государством»? Указанный раздел подготовлен нами совместно с А.В. Федосовым, более же подробные данные об англо-американской историографии вопроса см. в совместной с ним статье[9]. В данную книгу не вошло историко-полемическое «Введение» ко 2-му изданию, посвященное ответам на замечания к 1-му изданию, поскольку было актуально лишь на тот период.

Из главы 3 («Источники») исключены, по сравнению с предшествующими монографиями, несколько разделов: практически полностью § 1 («Общий обзор источников…»). § 3 («Иные источники о славянах и русах…»), § 4 («Иностранные источники…»). Не только не сокращены, но даже расширены, однако абсолютно переструктурированы § 6 («Реалии второй половины X – начала XI в.: возможные источники описания…») и § 7 («Обзор неписьменных источников»), Произошло это за счет проведенных автором работ по анализу некоторых литературно-фольклорных образов, событий и явлений на основе комплексного компаративного анализа разных категорий, типов и видов источников. Сделано это было потому, что обзор источников – не самоцель, а средство, обоснование методики для повышения объективности последующего анализа и усиления степени доказательности его выводов. Из § 5 («Отечественные источники и их взаимоотношение с иностранными») оставлен только контент-анализ именников преамбул договоров руси с греками, а все, что касается Олега Вещего, исключено, но лишь для того, чтобы в сравнительно-историческом расширенном варианте появиться в отдельном большом разделе «Х-л-гв, Олег Вещий и другие: сравнительный контент-анализ образов», в котором были комплексно использованы не только отечественные, но и хазарские, мусульманские, византийские и скандинавские письменные источники, а также такие фольклорно-эпические, как песни «Эдды» и русские былины, что компенсировало удаление отдельного параграфа по указанным типам источников. Болгарские источники задействованы в разделе «Болгарский след в „Сказании о Вещем Олеге“» (впервые он опубликован в Болгарии еще в 2006 г., но в России издается впервые). В неизмененном виде, как полностью оправдавший себя за прошедшие полтора десятка лет (вопреки «критике» В.В. Фомина), перенесен из «старых» монографий раздел «Харальд, Ольга и другие – общие черты повествований» о сопоставлении «обрамления» образов Харальда Сурового и Ольги. Это же можно сказать и о разделе «Корреляционный контент-анализ понятий „славяне “ и „русы“ в восточных источниках 1-й традиции», который в прежних монографиях составлял отдельный параграф. Единственное отличие в том, что его методика и выводы оправдали себя за куда больший срок: это был первый опыт автора (1986–1987 гг.) по применению корреляционного контент-анализа к письменным источникам (ранее мы использовали его только в сфере археологической типологии).

Что касается § 7 «Неписьменные источники» (названного в новой книге «Археологические и иные вещественные источники»), то он обновлен полностью и состоит из трех разделов. Раздел «А» посвящен использованию археологических и нумизматических источников для подтверждения, опровержения или дополнения и уточнения конкретного события, а точнее, взаимообусловленной череды событий 40-х гг. (возможно, и более ранних) X в. и их ближайших последствий, предварительно реконструированных на основе комплексного компаративного анализа разных типов письменных источников. Раздел «Б» содержит данные об особом типе археологических памятников, характерных не только для Руси, но, например, и Дании, однако только для одного этапа государствогенеза – перехода от «сложных вождеств» к раннему государству с помощью военных механизмов. В разделе «В» прослеживается специфика зависимости размещения археологически фиксируемых поселений, их локальная топография, от физико-географических особенностей разных регионов Руси. Абсолютно новым, отсутствовавшим во всех предыдущих монографиях автора, является § 3, посвященный опыту комплексного анализа уже всех категорий, а не только типов источников по тем же событиям середины X в., при этом рассматриваемым в более широком международном и междисциплинарном ракурсе.

Глава 4 является основной, поскольку на базе предшествующих методологических, источниковедческих и методических парадигм в ней прослеживается конкретный, трехэтапный процесс древнерусского государствогенеза – от отдельных вождеств до окончания фазы становления раннего государства. Условно – с 800 по 1000 г. Что касается происхождения отдельных ее частей, то оно следующее. В неизмененном виде перенесен из «старых» монографий § 4 («На пути к ранней государственности»), так как, по мнению автора, он был наиболее удачным и завершенным, и нам практически нечего добавить к сказанному, за исключением некоторых археолого-геральдических и нумизматических штрихов к разделу «Механизмы объединения…», имеющих специальный характер. То же можно сказать и о § 1, посвященном регионально-потестарной специфике «простых вождеств» первого этапа государствогенеза. Конечно, по региону «Юго-Восток» можно было бы добавить много новых материалов и интересных выводов, ибо это основная территория практической деятельности автора, но они относятся к сфере археологии, нумизматики, геральдики, культурологии, исторической этнографии и демографии и для нашего формата монографии представляются слишком специфичными.

В § 2 и 3, при сохранении некоторых «старых» разделов, включены и новые, § 2 («Происхождение Руси…») даже начинается со сравнительно нового (первая публикация – 2014 г.) раздела «А»: «Три первых упоминания русов…» (имеются в виду византийские, западноевропейские и мусульманские источники, описание которых было «опущено» в главе 3). Абсолютно новыми разделами: «Северная конфедерация: „за“ и „против“»; «К вопросу об „альтернативной“ Руси предгосударственности восточных славян в середине – второй половине X в.». – и начинается, и заканчивается § 3 («Этап „сложных вождеств“…»). Степень новизны этих двух проблем примерно одинаковая: о «Северной конфедерации» (иногда «федерации»), относя ее, правда, уже к раннегосударственному этапу, впервые стала писать Е.А. Мельникова в 1993 г.[10], об альтернативной государственности – сам автор совместно с А.В. Григорьевым в 1990 г., а в 1993 г., по нумизматическим источникам – с В.В. Зайцевым[11]. Однако только сейчас второй объект исследования, выявленный поначалу лишь на уровне предположений, теперь с накоплением археологических, нумизматических, культурологических сравнительно-этнографических и фольклорных кросскультурных материалов обретает специфические черты, территориальные и более точные хронологические рамки[12]. Это и отражено в разделе данной книги. Что же касается «Конфедерации», то автор лишь недавно, внимательно изучив «аргументы сторон», стал поддерживать идею ее существования уже осознанно, а не из-за авторитета создателя этой идеи. Выразилось это в совместной с еще одним учеником автора А. С. Ерохиным статье[13] и последнем разделе § 3. В этом аспекте автор согласен с большинством отечественных исследователей, которые, в отличие от современных англо-американских коллег, не ставящих под сомнение «Русский каганат» в качестве предшественника Древнерусского государства, за «Северной конфедерацией» такой роли не признают. В этом они солидарны с некоторыми отечественными исследователями, от В.В. Мавродина (1956 г.) до В.В. Седова (1999 г.)[14], хотя те понимали данный каганат как славянский, а англо-американцы – как норманнский.

В § 5 («Консолидация государства») перечислены три главных фактора, способствовавшие укреплению раннего государства, только что созданного благодаря завоеваниям и последующим реформам Владимира Святого. Это – перестройка структуры с «племенной» на территориальную, использование печенежского натиска и оборонительных войн для идеологического оправдания реформ, прежде всего (но не только) – создания постоянной армии на новых основах, преданной князю, а также быстрая ликвидация (с помощью временного введения смертной казни) «разбоев», возникших из-за быстрых темпов «перестройки» и появления массы «изгоев», что угрожало стабильности государства. Соответственно, раздел «А» («Роль оборонительных войн») был взят из «старых» монографий, но дополнен материалами некоторых новых статей и выступлений на конференциях, в том числе зарубежных. Раздел «Б» («Элементы правовых механизмов…») включается в монографию впервые, так же как и большая часть раздела «В» («Переселенческая политика…»).

Переход права в руки государственного аппарата из ведения «общества» с его обычным правом, или «монорматикой», являясь одним из четырех сущностных признаков государства, происходил медленно, начиная с введения княжеских «уставов» княгиней Ольгой во вновь покоренной Земле древлян и заканчивая созданием уже в XII в. Пространной редакции Русской Правды (более точная дата спорна, кроме введенного в 1113 г. «Устава Владимира Мономаха»). Создавались отдельные правовые акты и позднее, но все еще в рамках «ранней государственности» (включая Новгородскую и Псковскую Судные грамоты). В этой связи включать правовой аспект в процесс государствогенеза представлялось затруднительным (хотя и здесь у нас имеются определенные наработки и публикации). Однако один акт, как бы знаменовавший смену отношений реципрокности на господство-подчинение, то есть принципиальное изменение статуса верховного правителя, то есть появление у него права казнить подданных, был все же включен, тем более что он и укладывается в формальные хронологические рамки, и является актуальным даже сейчас. Право, наряду с религией, степенью и формой идеологического обеспечения, легитимации власти, постепенно меняет и менталитет народа. Все эти разделы жизни тесно взаимосвязаны и заслуживают отдельного внимания, тем более что относятся уже в основном к фазе расцвета и стабильного существования ранней государственности (значит, по крайней мере к XI–XII вв.). Возможно, автор вместе с представителями правоведения и культурологии в будущем и предпримет эту попытку, благо что заделы для этого имеются. В данной же монографии раздел «Идеологические механизмы легитимации власти у восточных славян» включен в состав главы 1 («Методология») для полноты картины механизмов, которые использовались для создания и консолидации ранней государственности. Другое дело, что идеологическое обеспечение власти, ее легитимация создавались уже в XI и XII вв., хотя и касаются особенностей институционализации власти на разных этапах государствогенеза и могут использоваться как источник не только по духовной (политической) культуре и менталитету, но и по реконструкции самих более ранних событий, а также их мотивации. Переселенческая политика князей как часть демографических механизмов консолидации государства также далеко выходит за рамки X в.

Однако начиная с Ярослава Мудрого, то есть с началом расцвета ранней государственности, целенаправленные системные переселения как из-за рубежей Руси, так и внутри ее, преследовали уже иные цели, чем при Владимире Святом, который эту политику начал проводить. Она была абсолютно необходима с учетом этнопотестарной и территориально-демографической структуры только воссоединенного государства, при этом одновременно решалось сразу несколько задач, связанных с укреплением этого нового социального образования (см. раздел «В»). В дальнейшем цели менялись, но не сразу, так что провести четкую типо-хронологическую грань непросто. Кроме того, весьма интересно сделать диахронное сравнение цели и характера реализации указанных механизмов на разных фазах ранней государственности, тем более что «маховик» их действия был запущен еще на стадии государствогенеза. И последнее: желательно иметь представление об этих «мероприятиях» власти как о целостном специфическом явлении, отличающем Русь от других синхростадиальных ей стран (к более высокоразвитой Византии, где данная политика также широко применялась, это не относится).

В новом издании сравнительно-исторический акцент сведен до необходимого минимума. Он не сокращен, однако на фоне расширения материала отошел на второй план, играя вспомогательную роль. При этом он даже усилился за счет большего привлечения иностранных источников для комплексного анализа ключевых событий и фигур древнерусской истории; кроме того, нельзя игнорировать и большую степень участия «иностранных» этносов в процессе русского государствогенеза (или же сопротивления этому процессу). Однако новых разделов, специально посвященных типологическим сравнениям явлений, процессов и структур Руси с другими странами или связям с ними, в текст данной книги не включено, хотя автор, иногда в контаминации со своим учениками и коллегами: А.В. Федосовым, А.С. Ерохиным, С.Г. Поляковой, И.Х. Джамбовым, опубликовал столько работ (более половины на английском языке или в дальнем зарубежье) по типологическим связям Руси с Англией, Болгарией, Польшей, Великой Моравией и Данией, анализу форм государственности славянского мира, что это может составить отдельную книгу. Именно потому в это издание они и не включены. По необходимости нами сохранены сопоставление Новгорода и Бенина, сходство процессов формирования властных структур того же Бенина и «Северной конфедерации», дружинных государств на Руси и в Польше,