Заповедный омуток. Иронический детектив

– К тому, что память у некоторых экстремалов девичья. Припомни-ка Шервудский лес, где я был Робин Гудом, а ты шерифом. Тогда тебя так же распирало. «А библией по лбу не хочешь?» – ты эту фразу по пять раз на дню каждому брату повторял и довел кровососущих до белого каления. Спасибо благородному разбойнику Робину, вытащил злейшего врага Шерифа из передряги.

– А ты вел себя примерным вампиром – творил зло и гадил человечеству! А деньги, у меня наворованные, кто крестьянам раздавал?

– Брось, Гульфик, не заводись. Благородных разбойников не бывает, сам знаешь. Разбойник, налетчик, рэкетир, сколько не раскрашивай в красивые цвета, остается бандитом: без совести, без чести, без родины. Деньги давал, а потом сторицей кровь выпивал. И слуги государства всегда мне ближе и родней. Одно дело делаем, из одного родничка сосем. А вот упырей наших ты сегодня здорово завел. Мнимозина, – обратился Колян к молчавшему до того Никитенко. – Здорово провинциальные придурки обиделись?

Никитенко вздрогнул, вскинул голову в недоумении. До сих пор он держал себя в районе крутым бандитом, хотя и понимал в глубине души, что рядом с Коляном, имевшем связи в Области и Столице, он мелкая сошка. И вот Колян обращается к нему голосом равного.

Гульфик всмотрелся в лицо Никитенко и прокомментировал:

– Не дошел еще. Не ощутил и не переродился. Зато потом будешь доволен, твоя сексуальная жизнь резко переменится и существенно обогатится: Мнимозина, помнится, двуствольный. Как тебе перспективка?

– Как это? – Никитенко привстал. – Вы меня пидором сделали?

– Мы тебя сделали бессмертным! – обрезал Гульфик. – За все надо платить! Впрочем, плата будет приятной. Мнимозина любил оторваться в наслаждениях, оттого и влетел пьяный под асфальтовый каток.

– А до того, его пару раз протыкали на дуэлях, дырявили из пистолета ревнивые любовники, а однажды повесили в сортире, – подхватил Колян.

– И утопили, сунув головой в помойное ведро. Богатая у тебя биография. – подытожил Гульфик. – Что-то мы долго едем?

– Уже приехали. Давай к тем воротам. – Колян указал Гульфику направление. – Только проход к калитке не загораживай: бабулька у Петровича – черт в юбке, на авторитеты не смотрит. Живенько твой труповоз в канаву опрокинет.

– «Труповоз!» Классно определил, – захохотал Гульфик. – Мы и есть трупы, сиречь мертвые тела, пока крови не отведаем. Жаль, нельзя додержать до трех-пяти звездочек. Элитная супер-кровь, пять звездочек! Как звучит!

– Ереванского разлива, – Колян усмехнулся. – Действительно, звучит,… как привет из советского прошлого. Попил, посмаковал, суетясь в партийной верхушке?

– Думаю и ты, крышуя цеховиков, не отстал, – миролюбиво погасил спор Гульфик. – Давай, веди к кормильцу.

– Эй, что это? – Никитенко готовился захлопнуть дверцу черного джипа и с недоумением смотрел, как она уменьшается и белеет в руках.

– Все нормально, не паникуй, – Колян отстранил Никитенко и захлопнул дверцу обратившейся Запорожцем машины. – Провинциальный транспорт на окраинной улице смотрится естественней, как и парни бомжеватого вида.

– Фью-ю! – издал Никитенко угасающий звук: все трое прибывших оказались одеты в потрепанные джинсы и свитера грубой вязки на голое тело.

– Мимикрия, – пояснил Колян, давя пальцем кнопку звонка. В глубине двора звонок сыграл мелодию о волшебнике в голубом вертолете. Вышел Петрович, высокий худоватый сутулящийся старик, лет под семьдесят. Узнав Коляна, кивнул и поковылял обратно. Гости двинулись следом. Гульфик оглянулся и, увидев нерешительно переминающегося у машины Мнимозину, махнул приглашающе рукой.

Наклоняясь под яблонями, прошли в конец сада, где рядком стояли семь ульев, а в сторонке на вкопанных в землю двух столбиках голубая широкая столешница и четыре обшарпанных стула, на которых и разместились гости. Петрович, не суетясь, вынес из омшанника чистые стаканы и стеклянный двухлитровый кувшин с кровью.

– Закусывать будете?

Колян и Гульфик захохотали, следом неуверенно улыбнулся и Никитенко.

– А почему бы и нет? – отсмеявшийся Колян приобнял Петровича за плечи. – Давай салат порежу, а картошечка есть?

– Варится, – успокоил Петрович, наблюдая за Гульфиком.

Вампир священнодействовал над графином. Длинным стеклышком подцепил капельку и теперь внимательно смотрел на оставляемый ею след на стекле. Рука его задрожала, и Гульфик судорожно сглотнул и выдохнул:

– Четвертая! – слепо зашарил рукой по карманам, вытащил пачку тысячных. Швырнул на стол, не оборачиваясь, не в силах оторвать глаза от заветного кувшина. – Тебе, дед.

Петрович не вздрогнул ни единой морщинкой лица. Курил Приму, насмешливо посматривая на Мнимозину-Никитенко, который едва сдерживал эмоции: шевелил губами, пальцами, подавшись вперед и не отводя жадного взгляда от новенькой упаковки.

Колян вскочил, как подброшенный:

– Гульфик, черт тебя дери! – схватил со стола пачку и, загораживая Гульфика спиной, извинился. – Петрович, моя вина, не предупредил друга. – Сложил за спиной ладонь в увесистый кулак и продемонстрировал его Гульфику. – Он хороший парень, но слишком часто бывал в королях.

– Да, власть дает влияние, но отнимает ум. – Петрович забрал деньги из руки Коляна. – Пойду, картошку принесу.

– Коля, какого черта? – Гульфик завозился на стуле, устраиваясь поудобнее. – Что ты носишься с этим дедком, как конь с яйцами. Он дает товар, мы платим. Платим щедро. Платим сразу, что, заметь себе и видит Бог, ценно.

– Заткнись! На меня твои шутки не действуют, а Мнимозина еще не достиг состояния, поэтому на него тоже. С дедом не шути, не фамильярничай и будь почтителен. Он… – Колян оборвал себя на полуслове и поспешил навстречу Петровичу. Забрал кастрюльку из рук. – Посидите с нами?

– Пожалуй. Послушаю кровавые сплетни. Молодой человек, должно быть Мнимозина?

– Он самый. Мечтает жить долго, богато и оставить о себе кровавую память. – развеселился Колян. – Никитенко, я правильно перечислил приоритеты?

Петрович перевел взгляд на Мнемозину-Никитенко, ожидая его ответ.

– Я. Я. Да я. – зачастил Никитенко, обращаясь к Петровичу, нутром почуяв главную скрипку в разговоре. – Да, я все хочу.

– Зачем же волноваться? – Петрович достал пластиковую пол литровую бутылку с малиновым вином, плеснул в стакан. Понюхав и посмотрев на свет, отпил глоток. – Хочешь, значит, получишь. Только сможешь ли долго наслаждаться: Мнимозина, помнится, любит молодым умирать.

– Вот и я о том же, – Колян поднял стакан с кровью. – За тебя, новый брат.

– Как молодым? – засуетился Никитенко. – Мне бессмертие обещали. Вы чо делаете? – Никитенко перешел на более привычный ему язык разборок и все более злился, «накручивая» в себе злость. – Да я манал. Пидором обозвали. Теперь ухлопать обещаете. В рот и в душу. Не с такими разбирались. Плевать. – В руках его темным отблеском зачернел «Макаров», направленный на Коляна.

Гульфик повернулся на стуле и медленно поднял глаза на вновь посвященного. Глаза, способные останавливать ветер и дождь, смотреть сквозь стены и проникать в души. Как два зеленных луча сфокусировались они на лбу Никитенко, голос глухой, как из преисподней произнес:

– Пей. Не медли.

Рука Никитенко против его воли выронила пистолет, взяла со стола, подняла стаканчик с кровью и опрокинула в удивленно приоткрытые губы. Вот они шевельнулись, ловя последние капли, и ярко закраснели. Выступил яркий румянец на щеках, полыхнули искрами глаза из-под полуопущенных век.

– Вот и пришло бессмертие, – подвел итог Колян, поднимая из травы пистолет. – На первом этапе ты перестал отражаться в зеркале, теперь окончательно стал Мнимозиной. Никитенко только оболочка, которую ты сможешь сбросить по желанию и заменить на что-нибудь покруче. Скажем, на фигурку певицы, с задницей в миллион баксов.

– Это было бы прикольно, пацаны, – игриво произнес Мнимозина глубоким контральто.

И от такой перемены начал смеяться даже Петрович.

– С возвращением, брат, – потянулся к Мнимозине со стаканом Колян. – Нас еще ждут великие дела. Расскажи-ка впечатления. После смены тела нам свойственно красноречие.

– Колян. Рвусь от гордости за причастность. Мы лучше людей, мы выше людей. Для нас не существует прошлого и будущего. Мы вечны, а, значит, всегда в настоящем. Мы пролетаем через повседневность на казенных иномарках с мигалками на крышах и персональным водителем за рулем. Однажды родившись, мы живем мертвыми в живых телах, изнашивая и меняя их по мере износа. Мы полностью подчиняем их себе. Тело продолжает жить, работать, рожать и растить детей, но оно уже Вампир, тоскующий без свежей человеческой крови, боящийся света и не отражающийся в зеркале. А страх быть узнанным приносит пикантность и очарование. Ах, мальчики, как нравится мне быть вампиром, – совсем игриво закончил свою напыщенную поначалу речь Мнимозина.

– Ну, поплыли. – засмеялся Колян. – Кстати, у Никитенко крутилась на языке какая-то просьба. Просканируй его мозги.

– А без проблем, – Мнимозина достал из кармана пачку Винстона, закурил и заговорил голосом Никитенко. – Корефана моего Андрюху в вампиры. Мы с ним дел немало накрутили и еще накрутим

– Это который Андрюха? – переспросил Петрович. – Маньяк и педофил?

– Он самый, – подтвердил Колян. – Подонок и паскуда из последних. А у Джульетты как раз бесхозный вампир шкуру ищет. – Весело обвел глазами лица собеседников и рассказал.

– Налоговый инспектор повадился старушек-торговок на вокзале рэкетировать. У бабулек товару: пирожки, семечки да вареная картошка, а он обкладывает по полной. То лицензию потребует, то медсправку, то ОМОН напустит, а у тех головы дубовые, им все равно, кого метелить, наденут маску, и мать родную в лапшу искрошат. Надо было видеть ту картину. За щитами укрываясь, вытеснили женщин на вокзальную площадь, и давай лупить на просторе. Старушка по глазам узнала сына, когда он ей в лицо прикладом приложить нацелился: «Андрюша, – кричит. – Мать я твоя!» – и дрогнула рука бойца, в грудь ударил, ногой наступил, и поплатился… Уволили парня за слабохарактерность. Теперь ходит в больницу к мамане с упреками, а та уже и сама извелась: «Испортила сыну карьеру.»

– Странные люди, – Петрович нахмурился. – Подставляют левую щеку, получив по правой. Так что налоговый инспектор?

– Довел бабушек до ручки, разозлил. Натолкали в рот семечек и пирожков. «На, говорят, жри!» Накормили до смерти. Не догадались осиновый кол в сердце загнать. Тело сдохло, а вампир здесь. Третья категория, триста лет. Кастрат.

– Это… имя? – голос Никитенко осип и превратился в голос Мнимозины. – Колян, колись, что подсунуть пытаешься?

Теперь засмеялся Гульфик:

– Кастрат – это сущность. Предложи другу вечно кастрированную жизнь…

– Да он по три девки на нем вертит. Ради этого живет. Для него это второе я…

– Придется отказаться от «своего я», – злорадно усмехнулся Колян. – В пользу богатства и бессмертия – это не достойно, но, пожалуй, практично.

– И будет, о чем с грустью вспомнить, – подхватил Гульфик. – Эх, люблю пирожки! – он мечтательно закатил глаза. – Родину продам за сладкое и печеное.

– А есть у тебя Родина? – Колян спросил нарочито просто, но Гульфик сразу стер с лица улыбку и внимательно глянул на друга.

– Родина? Это слово включает в себя не только «любимые до боли» пригорки и березки, но, к сожалению, и радеющих о нашем благе депутатов, и украшающих жизнь чиновников. Вот и приходится обустраиваться, где есть кровь и деньги, чтобы купить кровь. Для индивида с деньгами везде Родина. Я Гражданин Мира, как, впрочем, и вся Российская элита.

Колян закурил, в пол прищура глядя на Гульфика:

– Диву даюсь, какая мерзость последнее время прет в вампиры. Никитенко, – он брезгливо смахнул пепел. – Пробы негде ставить. Андрюха – мразь, рядом стоять постесняешься. Без совести, без чести… Хотя, если честно, с честными работать тяжело, а иногда невыносимо. – Колян усмехнулся своему каламбуру. – Этот Кастрат очень современно себя обзывает – «Гламурный Подонок». Только почему «гламурный»? Подонок, он и есть подонок. Какие тут еще эпитеты, если совести нет?

– Да, – усмехнулся Петрович, – совесть не тот товар, за которым охотятся чиновники. Сами, работая в верном направлении, по капле выдавили ее из себя. На них теперь хоть пальцем покажи, сделают честные глаза и аккуратно нимб на макушке поправят.

– Понятие «совесть» не принимает критерия «объективности-субъективности», – перехватил тему Гульфик. – А, значит, не является понятием философским, и, может быть, вообще, понятием не является. Ничем не наполненное слово. Ну, конечно, мы из благородных, мы из рыцарей. Думаю, не забыл, Николя-сын пастуха, как колачивал Жуля-сына пастора?

– Припоминаю. Кстати, вспомни и Джульетту, которую мы думали, что соблазнили в сарае с пыльной овсяной соломой, а стали приобщенными.

– И сожгли сарай. Джульетта, которая сегодня? Тесен мир.

– Начальница Кастрата. Сейчас позвоню.

– Погоди, – Петрович поставил на стол недопитый стаканчик с вином и всмотрелся в лицо Гульфика. – Так у вас кровное родство? А Мнимозина?

Гульфик только теперь в ответ внимательно вгляделся в Петровича, и захолодело внутри. Проклял себя за неосторожность и легкомыслие. Спокойствие в прежде голубых, а сейчас старчески посветлевших глазах старика несло в себе отпечаток мудрой вечности, которая читалась в глазах только пяти братьев Ордена. Тех, кто управлял, повелевал и, если считал нужным, обрекал на смерть любого из вампиров. Один из пяти, правящих миром неживых.

– Судья!? – Гульфик поднялся со стула, попятился, споткнулся и, опомнившись, почтительно склонил голову. – Приказывайте.