Шизоплерома

Либо Эгофрения, либо Шизоплерома… другого не дано.

(Справедливость)

Пролог

– Скажи мне, почему мы не остались там, в Эгоплероме? – Алекс отвёл взгляд от окна, за которым медленно гасли отражения незнакомых созвездий, таявших в бархатной тьме безвоздушного пространства.

Настя усмехнулась, и в уголках её губ заплясала тень насмешки. – Во-первых, – начала она, растягивая слова, – пройди мы через тот нуль-ноль-порт, непременно воссоединились бы с нашими основами. Открыли бы их мир, да только сами превратились бы в мимолётный эпизод в собственном прошлом. Звучит жутковато, не находишь? Похоже на то, как стереть собственную тень и забыть, что она когда-то существовала.

Она подошла и уселась на подлокотник его кресла, нарушая строгие линии интерьера своим лёгким, невесомым изгибом. – А во-вторых, – продолжила она, проводя пальцем по его плечу, – наши отношения стали бы не нашими. А те, что имеем, остались бы короткой главой в книге, написанной кем-то другим. Извини за тавтологию. – Она замолчала, давая ему вдохнуть парадокс, витавший в воздухе. – Знаешь, у Александра, а он, это вроде как ты и есть, там аж целых две меня. И зовут их Маша и Шура. – В её голосе промелькнули искорки иронии, сделавшие фразу мимолётной и зловещей одновременно. – А я, между прочим, патологически ревнивая. Даже к самой себе. – Легко, по-кошачьи, ущипнула она его за предплечье, оставляя на коже недолгое напоминание о прикосновении.

Алекс поймал её руку. – За стеной-горизонтом тихо и безлюдно… – произнёс он задумчиво. – И невыносимо скучно. Молчание здесь громче любого взрыва. Нам нужны граждане для нашего нового мира. Как, кстати, его назовём? – Он посмотрел на неё, в его глазах плескалось любопытство.

– Шизоплерома, как же иначе! – выпалила Настя, словно ждала этого вопроса всё время, вынашивая имя в глубине сознания. – Знаешь, сестра, – слегка склонила голову, – рассказывала, что теперь она помнит лишь обрывки. Словно смотрит на разбитое зеркало, где каждый осколок показывает собственную правду. Помнит, как её ипостась – двойник из Эгофрении, созданный Гоором, на пару с той, что Александр извлёк из-за стены-горизонта, занимались чем-то тёмным, бесчеловечным. Чем-то вроде геноцида эгофренийцев. – Настя сделала паузу, давая ужасу этой фразы осесть в тишине. – И всё ради того, чтобы заполнить пространство за стеной-горизонтом. Откуда они извлекали сущности трёх цветов, она называла их эгопримитивами. – Пожала плечами, будто стряхивая с себя тяжесть чужих воспоминаний. – Как оказалось – занятие совершенно бессмысленное. Строить песочные замки на краю пустоты. – Бросила взгляд на свою ладонь, в надежде ожидая, что линии судьбы прочертят ей ответ среди хаоса бугров и колец.

– Нам нужен свой план, – улыбнулся Алекс, – у меня есть некоторые идеи!

Глава 1

Алекс сосредоточенно молчал, казалось, он обдумывал новую шахматную партию. Всё ещё держа в своей руке Настину, он чувствовал под пальцами тонкие, почти невесомые косточки её запястья. Её слова о сестре и разбитом зеркале не испугали его. Скорее, подстегнули.

– Песочные замки на краю пустоты… – тихо, больше для себя, повторил он. – Их мир рухнул, потому что возводился близко к воде. А наша… наша Шизоплерома должна возникнуть иначе.

Он отпустил её руку, поднялся, сделал несколько шагов к окну. За стеклом сгущались сумерки, но ему виделось не просто вечернее небо, а бархатное ничто, жаждущее первого слова, подобно чистому листу, готовому впитать любую, самую чудовищную истину.

– Идеи? – Настя следила за ним, развалившись в кресле с видом ленивой кошки, но взгляд её оставался собранным и острым. Она знала – когда Алекс затихал таким образом, в голове у него роилось что-то либо гениальное, либо безумное. Чаще – и то, и другое сразу.

– Нам не нужны эгопримитивы, Ася. Не нужно никого извлекать. У них был их Гоор, их ипостаси… а у нас есть только мы. И этого более чем достаточно. – Он повернулся к ней, и в его глазах плескалось хладнокровие замысла, ледяная уверенность фанатика. – Они пытались заполнить пустоту обрезками эгофренийцев. Мы же создадим… призыв. Сигнал. Но для этого нужен рупор. Огромный, громкий.

– Телецентр, – не задумываясь, выдохнула Настя. Её взгляд тоже загорелся азартом, тем особым огоньком, который вспыхивает перед прыжком в бездну. – Главный узел вещания. Алтарь, где куются боги для толпы.

– Их инструменты были игрушками. Мы перестроим сам двигатель. Идём?

Её ответом была улыбка – быстрая, хищная, оскал волчицы, учуявшей кровь.

* * *

Путь к телецентру оказался стремительным. Пространство, некогда казавшееся таким чужим и сопротивляющимся, теперь само вело их за собой. Они шли, и им казалось, что город затаил дыхание в ожидании их приговора. Так и было.

У массивных бронзовых врат, больше похожих на вход в древнюю усыпальницу, замерла охрана. При приближении Алекса и Насти, стражи отдали честь отточенным до автоматизма движением. Не было в нём ни уважения, ни страха, лишь слепая работа механизма.

Врата бесшумно отъехали, впуская их в гигантское, прохладное фойе, где воздух пах озоном и стерильной чистотой. Персонал, завидев их, выстроился в безупречную шеренгу из молчаливых фигур с опущенными глазами.

Инженер, женщина с седыми висками и усталым, потухшим взглядом, сделала шаг вперёд. – Система вещания ждёт ваших указаний. – Голос её звучал ровно, без интонаций, как у диктора, зачитывающего прогноз погоды в мире, где всегда пасмурно.

Алекс кивнул, его взгляд скользнул по ряду покорных лиц – идеальные и отлаженные инструменты. Он чувствовал странное возбуждение, сродни тому, что испытывает дирижёр, впервые видя оркестр, готовый играть любую, даже самую дисгармоничную музыку.

– Создать две группы из самых талантливых сценаристов и медиа-специалистов, – его голос прозвучал чётко, отчеканивая каждое слово. – Группу «А» – ко мне. Группу «Б» – к Анастасии. Пусть проявят свой потенциал в полной мере.

Вскоре они стояли в разных залах. Алекс в главной студии, залитой слепящим светом софитов. Настя – в соседней, за столом, уставленным мониторами, с которых на неё смотрели бледные, напряжённые лица.

Группа «А» – человек пять – взирала на Алекса. В их глазах читался не страх, а профессиональный интерес, смешанный с опаской. Впрочем, эти создания уже давно забыли, что у них есть собственное «я»; где каждый был кистью в руке художника.

– Ваша задача, – начал Алекс, обводя их взглядом, – создать серию видеороликов. Всё, что способно доказать одну простую истину. – Он сделал паузу, вдыхая воздух, наполненный ожиданием, как перед ударом. – Народ с правого берега Невы… – он произнёс это с ядовитым шипением, растягивая слова, – является носителем вируса. Вируса упадка. Их природа – паразитическая. Они – духовные вампиры, веками высасывающие жизненные силы у населения левого берега. Они – причина нашего вырождения. Ржавчина, разъедающая сталь нашей воли.

Он видел, как меняются лица сценаристов. Недоумение, потом – проблеск понимания, и наконец – холодный, профессиональный азарт алхимиков, получивших задание превратить свинец лжи в золото народной ярости. Они были лучшими в своём деле, а их дело – создавать реальность из дыма и кривых зеркал.

– Вы должны пробудить в зрителях не просто гнев, – продолжал Алекс, его голос крепчал, наливаясь металлом, – а священный огонь. Готовность к очищению. К тотальному очищению. Каждое ваше слово должно стать топором, который вонзится в грудь этой заразы. Этих… паразитов. – Он почти выкрикнул последнее слово, и оно заполнило студию, тяжёлое, ядовитое, извиваясь в лучах софитов.

* * *

В соседнем зале Настя, удобно развалившись в кресле, смотрела на свою группу «Б». Её методы были иными, более изощрёнными. Если Алекс был кузнецом, кующим меч, то она – ювелиром, оттачивающим ядовитую иглу.

– Милые мои, – начала она, и в её голосе играли тёплые, почти ласковые нотки, – вы ведь чувствуете, как всё здесь… прогнило? Как этот мир болтается на одной ниточке? – Она обвела их лукавым, оценивающим взглядом. – Алекс будет говорить про гнев, про очищение. Всё это, конечно, очень сильно, очень… мужественно. – Она позволила лёгкой насмешке окрасить последнее слово, давая понять, что считает подобные методы грубыми и прямолинейными. – А мы с вами займёмся другим. Мы будем будить не гнев. Мы будем будить… стыд. Стыд за то, что они разрешают этим тварям с правого берега существовать. Стыд за свою слабость. Мы покажем им, что каждый, кто сомневается, кто жалеет этих отбросов, сам становится их сообщником. Соучастником этого разложения. – Она улыбнулась, и её улыбка была кастетом, спрятанным в шёлковой перчатке. – Мы сделаем их соучастие таким мерзким, что единственным способом смыть с себя это пятно будет… ну, вы поняли. Очищение! Только уже не от них, а от себя прежних, слабых и жалостливых.

* * *

Обе группы принялись за работу с рвением, которого сами от себя не ожидали. Слова Алекса и Насти упали на благодатную почву алгоритмов их уставших умов, жаждущих простых ответов и ясного, осязаемого врага.

Алекс наблюдал за монтажом первого сюжета. На экране – тёмные, задымлённые кадры правого берега, на которые накладывались яркие, но треснувшие образы левого. Голос за кадром, низкий, полный напускной скорби, вёл повествование, подобное заупокойной молитве:

«Они пьют наши соки… высасывают жизнь из нашей земли… – шёпотом говорил голос, и шёпот этот казался страшнее любого крика. – Мы слабеем, чахнем… а они, эти паразиты, лишь крепнут на нашем горе».

Алекс смотрел и понимал – машина запущена. Маховик раскручивается. Он, с почти физическим наслаждением, наблюдал, как абстрактная идея обретает плоть и кровь в виде картинки и звука.

* * *

В кабинете группы «Б» воцарилась тяжёлая, давящая тишина. Креативный директор, о чём свидетельствовал его бейджик, первым нарушил её. – Ну что ж, – его тезис прозвучал неестественно ровно, будто он говорил сквозь стекло, – задача ясна. Чётко. Мрак… мракобесы. Варвары. Сильные образы. Нужно сделать, чтобы их жизнь выглядела как траур по несбывшемуся.

Работа закипела. Кто-то строчил на доске тезисы, словно заклинания: «Страх перед красотой», «Культ примитивизма», «Ненависть к изящному». Другой сотрудник, монтируя кадры обычной, мирной жизни левобережья, накладывал тревожную музыку, холодные синие фильтры, делая добрую, наивную сцену с кормлением воронёнка похожей на мрачный оккультный ритуал. Каждое действие, каждый кадр были призваны вызывать внутренний протест, чувство брезгливости. А в противовес – вставлялись кадры с того берега: сверкающие витрины, улыбающиеся лица, воспоминания о бабушке – доброй, мудрой, олицетворяющей «их» светлую культуру.

Оператор, монтировавший интервью с самодовольным архитектором с правого берега – по сценарию, героем и носителем прогресса, – морщился. Его гладкие, пластмассовые фразы о «бремени просвещения» резали слух, но именно такой контраст и требовался: утончённая ложь против уродливой, нарочито сконструированной «правды».

* * *

Вечером, в просторной квартире Настиной сестры Юлии, властители Шизоплеромы посмотрели черновой вариант. Синеватые, рваные кадры обычной жизни, поданные как репортаж из зоны отчуждения. Старуха, медленно переходящая дорогу в неположенном месте, – голос диктора язвительно комментировал: «пренебрежение правилами, архаичное неуважение к порядку». Смеющиеся подростки у подъезда – «агрессия маргиналов, демонстративная асоциальность».

В комнате повисла тяжёлая, стыдливая тишина. Даже для них, архитекторов этого нового мира, результат вышел слишком оголённым, слишком омерзительным в своей откровенности.

– Ну… как-то… с перебором, – тихо, глядя в экран, сказала Настя. – Чересчур топорно. Может, смягчить? Добавить полутонов?

– Ни в коем случае, – отрезал Алекс, но и в его словах не было прежней уверенности, лишь упрямство человека, перешедшего Рубикон и не желающего признавать, что плывёт в тумане. – Полутона – это для галерей. Здесь нужен удар тараном. Продукт… продукт должен шокировать.

* * *

Через несколько часов подготовленные ролики обеих групп – и брутально-агрессивные от «А», и язвительно-стыдящие от «Б» – вышли в эфир. Трансляция велась по всем каналам, чередуя, создавая шизофренический диалог ненависти: за призывом к «очищению от паразитов» следовало обличение «мракобесия и варварства». Две версии одной ядовитой сказки, два голоса, сливающиеся в оглушительный, диссонирующий хор, призванный соткать новую реальность – реальность Шизоплеромы, где правда и ложь поменялись местами, а единственным критерием истины стала наглая громкость убеждений.

Глава 2

Воздух над Невой застыл, густой и тяжёлый, будто пропитанный пылью олова. Сигнал, запущенный Алексом и Настей, не просто достиг цели – он взорвал изнутри хрупкий механизм Эгофрении, приведя в движение две массы, заряженные абсолютной, слепой верой. Их маршруты пролегли по трём ключевым артериям, связующим берега: Большеохтинскому мосту, мосту Александра Невского и Финляндскому железнодорожному. Казалось, сама высшая сила предоставила им эти пути для последнего парада.

На Большеохтинском мосту столкновение оказалось мгновенным и яростным. Первые шеренги эгофренийцев с левого берега, с глазами, полными священного огня, увидели перед собой таких же пустых и решительных противников с правого. Между ними не было ненависти – лишь безупречно исполняемый императив уничтожения, словно пара жерновов единого механизма, принялись перемалывать друг друга.

Тишину разорвал не крик, а сухой, костяной хруст – первый удар дубинкой, выхваченной у, застигнутого врасплох, сотрудника правопорядка. Вскоре в ход пошло всё, что оказалось под рукой: отвёртки, арматурные прутья, сорванные с перил тяжёлые цепи.

Воздух наполнился визгом, нечеловеческим и монотонным, похожим на скрежет трансмиссии огромной машины, лишённой тормозов. Свет фар выхватывал из тьмы обрывочные сцены этого всепоглощающего танца: искажённые лица, залитые кровью; летящие в пустоту фигуры; сцепившиеся в немом объятии тела, катившиеся под откос. Настоящий балет самоуничтожения, поставленный бездарным, но весьма усердным хореографом.

Среди этой каши тел мелькали мышиные формы. Сотрудники, чья программа «защиты порядка» столкнулась с указанием на «уничтожение врага», действовали с механической точностью. Раздавались оглушительные хлопки выстрелов. Вспышки света на мгновение освещали всё происходящее, придавая ему сюрреальную, стоп-кадровую чёткость. И в этой чёткости заключалась страшная истина: каждый погибший – не жертва, а заготовка нового гражданина Шизоплеромы. Так, удобряя асфальт, произрастало семя нового миропорядка.

На мосту Александра Невского бойня приобрела иной, более масштабный характер. Здесь сталкивались не просто разъярённые толпы, а две чёткие, пусть и безумные, боевые формации. С одной стороны – плотный строй, укрывшись щитами из сорванных рекламных баннеров, ощетинился длинными шестами. С другой – более хаотичная, но яростная толпа, основанная на слепой агрессии. Дисциплина против хаоса, и оба лагеря в равной степени служили одной безумной, но благородной цели.

Центром схватки стала баррикада из перевёрнутых автомобилей, пылающий костёр, вокруг которого кипела самая жестокая резня. Огнестрельное оружие у охраны правопорядка здесь применялось чаще, методичнее. Выстрелы были не случайными, а прицельными – короткие очереди, укладывающие на асфальт десятки тел. Гром выстрелов, треск разбитого стекла, лязг металла – всё это сливалось в один оглушительный гимн самоуничтожению, в симфонию, где дирижёром была сама бессмысленность.

Под ногами участников сражения образовалась скользкая жижа из крови и машинного масла. Своеобразная арена, где смерть служила не концом, а переходом. Эгофренийцы шагали по жертвенному алтарю, скользя и падая, с лёгкостью, достойной лучшего применения, не осознавая уготованной им роли в этом ритуале.

Финляндский железнодорожный мост стал местом самого мрачного и безмолвного противостояния. Здесь не было криков, лишь сдержанный свист воздуха, вырывающегося из лёгких, глухие удары, скрежет стали о камень. Эгофренийцы, многие из которых одеты в рабочие комбинезоны, сражались с холодной, почти индустриальной эффективностью, используя гаечные ключи, монтировки и пруты арматуры.

Схватки здесь напоминали не хаотичную драку, а чётко выстроенное смертоносное побоище. Фигуры, освещённые тусклым светом сигнальных фонарей, сходились в молчаливых поединках, заканчивавшихся глухим падением в чёрные воды Невы. Река принимала их беззвучно, как будто это и был ожидаемый результат рабочей смены.

И вот, в самый разгар этой бойни по методичке, сквозь общий гул пробился новый, нарастающий звук – тяжёлый, ритмичный стук стальных рельсов. С двух противоположных концов моста, точно жаканы из гладкоствольного ружья охотника, неслись два локомотива. Их прожекторы – два ослепительных, разъярённых глаза – резали туман, стремительно сближаясь. Ни сигналов, ни попыток торможения. Было ясно – это не случайность, а часть того же безумия, последний акт запрограммированного разрушения, финальный аргумент в споре, которому не хватает спорящих.

Столкновение было чудовищным. Глухой, всепоглощающий удар, где слились воедино лопнувшая сталь, взрывающиеся баллоны и стекло, превратившееся в картечь. Огненный шквал, рождённый в эпицентре, на мгновение осветил всё вокруг адским заревом: искажённые лица эгофренийцев, искорёженные конструкции моста, чёрный дым, взметнувшийся к небесам.

Грохочущая металлическая агония разнеслась по всей акватории Невы. Остовы локомотивов, сплетённые в смертельных объятиях, со скрежетом рухнули вниз, увлекая за собой в ледяную пучину десятки противоборствующих. Казалось, сам мост вздохнул с облегчением, сбросив с себя это безумие.

Сотрудники правопорядка, действовавшие как снайперы, засев на железнодорожных конструкциях, так же были сметены огненным вихрем или сброшены ударной волной в воду. Их выстрелы, ещё недавно звучавшие точно и без эмоций, смолкли во всеобщем разрушении. Даже их безупречный алгоритм не мог предусмотреть такой финал.

Каждая жертва крушения, исчезнувшая в пламени или поглощённая водной стихией – добровольное приношение на алтарь новой реальности. Эгофренийцы не погибали, они интегрировались.

Этот апокалипсический аккорд стал кульминацией битвы. После такого зрелищного финала наступившая тишина, казалась самым громким звуком на свете.

* * *

– Выключу, – сказал Алекс. – Думаю, достаточно. Он щёлкнул пультом, и экран погас, оставив комнату в давящей, густой тишине. Но он не отвёл взгляда от тёмного прямоугольника, будто всё ещё видел на нём искажённые лица, ослепительную вспышку и то, как холодная вода поглощает обломки.

– Соглашусь, даже с перебором, – тихо подтвердила Настя. Её пальцы всё ещё сжимали край стола, костяшки побелели от напряжения. – Надо отдать команду, прекратить эти трансляции. С них хватит.

– Только тем, кто уже попал под гипноз зомбоящика, вряд ли поможешь. Они обречены. – Подытожил Алекс.

– Зато новых не прибавится, – с решимостью в голосе ответила Настя и потянулась к телефону.

Действовала она чётко и уверенно, но предательская мелкая дрожь в кончиках пальцев выдавала запредельное напряжение.

– Останутся в резерве, – попытался пошутить Алекс, но вместо улыбки на его лице застыла усталая гримаса. Юмор отскакивал от мрачной реальности, как вода от кипящего масла.

Отдав короткое, как выстрел, распоряжение, Настя откинулась в кресло, с силой провела ладонями по лицу, смахивая маску усталости. Она выглядела измотанной до последней степени. – Надо отдохнуть. Хотя бы немного. А завтра… завтра – за Стену. Посмотрим, что же у нас там, в конце концов, получилось.

– Ага, – с напускной, почти карикатурной серьёзностью подхватил Алекс. – Посольство откроем. Хотя, пожалуй, хватит и консульства. Паспорта начнём выдавать. И, кстати, я – за монархию. Никакой этой демократии и уж тем более либерализма. Ты же не против?

– Чего именно? – мгновенно насторожилась Настя, её взгляд стал острым и колючим, будто она уловила скрытую угрозу.

– Что матриархат под строжайшим запретом! – парировал он.

– Ах вот ты как! Ты у меня дождешься! Точнее, уже дождался! – Её пальцы молниеносно нашли на его руке мягкое место и сжали – не больно, но настойчиво. Она пристально смотрела на него, оценивая реакцию. Потом ущипнула ещё раз, уже сильнее, с накопленным за день раздражением.

Он не стал отдергивать руку, лишь скривился, принимая удар судьбы как должное.

– Завтра, – тихо, почти как заклинание, произнесла Настя, уставившись в тёмное стекло, где отражались их бледные лица, – увидим, что из этого вышло.

Алекс молча кивнул. Все шутки, все попытки отгородиться иронией – казались неуместными. Они понимали, что их безумная авантюра дай Бог свернётся к утру. Сейчас она только перешла в новую, медленно ползучую фазу. А там, за стеной-горизонтом, их уже поджидает результат их собственного замысла – новая, неизведанная и пугающая реальность.

Глава 3

Такси плавно тронулось с места. Шофёр, вцепившись в руль, напоминал манекена – слишком уж застывшей и окаменевшей была его поза.

– Смотри-ка, – Алекс постучал подушечкой пальца по холодному стеклу. – Ещё вчера фонарные столбы гнуло, словно проволоку на ветру, а сегодня – хоть выставку образцового города устраивай. Совершенно новенькие, с иголочки.

Настя молча, едва заметно, кивнула.

За окном плыл, подменяя собой настоящий, город-самозванец. Ослепительное солнце било в глаза, отполированные тротуары слепили чистотой, деревья стояли с той самой, идеальной формой кроны. Ни единой царапины на обновлённых фасадах, ни малейшей трещинки на асфальте. Ничего – ровным счётом ничего! – что могло бы напомнить о кошмаре вчерашнего дня.

– Как жутко, – наконец выдохнула девушка, не в силах оторвать взгляд от этого фальшивого благополучия. – Словно кто-то взял и просто стёр всё случившееся огромным ластиком.

– Или откатил настройки до заводских, – усмехнулся Алекс, но в его сарказме не было веселья. – Происходящее напоминает игру, когда герой воскресает на последней точке сохранения. А вообще… Ещё одна такая «битва» – и наша дорогая Эгофрения, пожалуй, окончательно вымрет, не выдержит нашего присутствия.

Машина, минуя сияющий пустыми витринами центр, нырнула в лабиринт более узких улочек. Изредка они обгоняли полупустые, застывшие автобусы, в салонах которых сидели такие же каменные, безжизненные пассажиры, как и их водитель.

– Туземцев почти не видно, – тихо, тревожно тронула Настя спутника за локоть, заставляя его вздрогнуть.

Тот неохотно отмахнулся, не желая углубляться в обсуждение. – После вчерашнего? Не удивительно. Они, наверное, по домам попрятались, пережидают.

Такси свернуло на набережную. Широкая, могущественная Нева текла лениво и равнодушно, словно и не поглощала накануне обломки искореженных локомотивов, не вбирала в свои тёмные воды отголоски чужой агонии.

– Финляндский, – коротко бросил Алекс, указывая вперёд.

Мост возвышался над водой – целый, невредимый, монументальный. Он выглядел как вчера построенный, ни сколов, ни потёртостей, ни намёка на историю. Эгофрения вновь вдохнула в него первозданную мощь и заново окрасила в изначальный цвет.

– Она зализывает раны, – прошептала Настя, и в её голосе звучало не столько облегчение, сколько страх перед этим неестественным исцелением. – Это ошибка! Надо срочно внести поправку в базовый алгоритм поведения аборигенов, – уже чётче, деловым тоном сказала она, возвращаясь к своей роли. – Это неэффективное расходование ресурсов. Водитель, мы меняем маршрут! Срочно едем в телецентр. Я должна отдать распоряжения.

Таксист развернул машину через две сплошные.

– Твой приказ важнее для него, чем правила движения, – улыбнулся Алекс.

– Наше присутствие… оно её лечит, – продолжила она, возвращаясь к прерванной мысли, но теперь с оттенком сомнения.

– Не лечит, – поправил собеседник. – Она осознанно исправляет наши ошибки, стирая последствия нашего варварства. – Он откинулся на спинку сиденья, зажмурил глаза, пытаясь вытравить воспоминания: сплетённые в смертельной агонии поезда, ослепительный огненный шар, поглощающая всё и вся чёрная вода. Он отчётливо понимал теперь: эта Эгофрения – не просто аномальная зона. Она куда больше, могущественнее и сложнее тех, о которых им рассказывали в Эгоплероме основы.

Водитель припарковал машину аккурат напротив входа, под знаком «остановка и стоянка запрещены» и включил аварийку.

– Схожу одна, так быстрее, – заявила Настя.