Берлинский дневник. Европа накануне Второй мировой войны глазами американского корреспондента

Вена, 5 февраля 1938 года

События в Берлине. Сегодняшние газеты сообщают, что Бломберг и Фрич, два человека, которые создали германскую армию, уволены. Гитлер сам стал чем-то вроде верховного главнокомандующего, взяв на себя полномочия министра обороны. Появляются два новых генерала: Вильгельм Кейтель в качестве начальника штаба верховного командования и Вальтер Браухич в качестве главнокомандующего сухопутных войск вместо Фрича. Риббентроп заменил Нейрата на посту министра иностранных дел. Шахт уволен, вместо него Вальтер Функ. Геринга – странно! – сделали фельдмаршалом. Что за всем этим стоит? Заседание рейхстага, которое было назначено на 30 января, а затем отложено, должно состояться 20 февраля. Тогда мы, возможно, все узнаем.

Вена, 7 февраля

Фоудор рассказал мне странную историю. Он говорит, что на днях австрийская полиция устроила налет на штаб-квартиру нацистов на Тайнфальтштрассе и нашла там план нового путча, составленный Рудольфом Гессом, помощником Гитлера. Идея состояла в том, рассказывает Фоудор, чтобы организовать бесчинства перед германским посольством на Меттернихштрассе, заставить кого-нибудь стрелять в Папена и германского военного атташе и таким образом дать Гитлеру повод для того, чтобы вступить в Австрию.

Вена, 13 февраля

В эти выходные здесь большая напряженность. Шушниг провел секретное совещание с Гитлером в Берхтесгадене, но мы не знаем, что произошло.

Вена, 16 февраля

Произошло ужасное. Позавчера мы выяснили про ситуацию в Берхтесгадене. Гитлер обвел Шушнига вокруг пальца, потребовав, чтобы он назначил нескольких наци во главе с Зейсс-Инквартом в кабинет министров, амнистировал всех нацистских заключенных и восстановил политические права для нацистской партии. Иначе – вторжение рейхсвера. Президент Миклас, кажется, заартачился. Тогда Гитлер прислал ультиматум: либо выполняйте условия «договора» в Берхтесгадене, либо рейхсвер выступает. Сегодня вскоре после полуночи Шушниг и Миклас сдались. Объявлен состав нового кабинета (Зейсс-Инкварт занимает ключевой пост министра внутренних дел) и амнистия для всех нацистов. Когда я встретил Дугласа Рида, он был так возмущен, что едва мог говорить. Он передал лондонской «Times» полный отчет о том, что произошло в Берхтесгадене. Возможно, это принесет какие-нибудь плоды. Вечером я забежал в наше представительство. Джон Виллей мерил шагами пол.

«Это конец Австрии», – подумал я.

Вена, 20 февраля

В воскресенье днем мы с Тэсс и Эдом Тейлором сидели мрачные у радиоприемника и слушали угрозы Гитлера, которые он произносил в Берлине перед рейхстагом. Сегодня он обнародовал свою теорию относительно того, что Германия сама защитит десять миллионов немцев, живущих за пределами Третьего рейха, – подразумевая, хотя он так не сказал, семь миллионов в Австрии и три миллиона судетских немцев в Чехословакии. Он даже провозгласил их право на «расовое самоопределение». Вот его слова: «Не должно быть сомнений в одном. Политическое отделение от рейха не может привести к лишению прав, то есть всеобщих прав на самоопределение. В конце концов, невыносимо для мировой державы знать, что рядом с ней живут собратья по национальности, которые постоянно обречены на тяжелейшие страдания за свои симпатии или свое согласие со всей нацией, ее судьбой и ее мировоззрением. В интересах Германии рейху подобает защищать этих немцев, которые не в состоянии из-за наличия границ между нами обеспечить свою политическую и духовную свободу собственными силами».

Позднее. Из Нью-Йорка передали по радио, что Иден ушел в отставку. Такое впечатление, что чуть ли не по распоряжению Гитлера, который отметил его нападки в своей сегодняшней речи. На Бальхаузплац серьезно обеспокоены.

Вена, 22 февраля

Время родов пришло, но ребенок еще не появился. Мне придется уехать сегодня вечером на радиопередачу из Софии. Не повезет, если пропущу это событие, но может быть, вернусь вовремя.

Вена, 26 февраля

Когда я в четыре часа дня сошел с поезда, на платформе стоял Эд Тэйлор, и по его лицу я понял, что это произошло.

«Поздравляю!» – сказал он, но я видел, что он заставляет себя улыбаться. «А Тэсс?»

Он был в нерешительности. «Боюсь, ей пришлось нелегко. Кесарево сечение. Но сейчас ей лучше». Я попросил таксиста быстрее ехать в больницу. «Ты не хочешь узнать, кто родился?» – спросил Эд. «Кто?»

«Девочка», – ответил он.

Несколько минут спустя я увидел прелестную девочку, не бесцветную и сморщенную, как в книгах, а светлокожую, хорошо сформировавшуюся, с кучей погремушек, но ее рождение чуть не стоило жизни ее матери. Операцию сделали вовремя, сегодня рано утром.

«Опасность миновала. Ваша жена поправится. А ребенок замечательный», – сказал доктор. Он, казалось, был слегка возмущен тем, что я появился так поздно.

Я так сильно взволнован, боюсь, не усну.

Вена, 2 марта

Тэсс и ребенок чувствуют себя отлично во всех отношениях. Я провожу большую часть времени в больнице. Напряженность в Вене растет с каждым днем. Знаю, что Шушниг ведет сейчас переговоры с рабочими, которых его коллега Дольфус так хладнокровно расстреливал четыре года назад. Они просят немногого, но переговоры с такими тупыми реакционерами продвигаются медленно. Пока рабочие просят то, что, несомненно, могут сейчас получить, у Шушнига, а не у нацистов. Чувствую себя слегка не у дел – нахожусь в гуще событий, но не веду актуальных репортажей. Странное радио, которому не нужны сообщения из первых рук. Но Нью-Йорк ни о чем не просит, его заботит главным образом образовательная передача, которую я через несколько дней должен сделать из Любляны – школьный хор или что-то в этом роде! Вчера Геринг произнес приятную доброжелательную речь, если верить местной прессе. Он сказал: «Мы (военно-воздушные силы Германии) станем ужасом для наших врагов… В этой армии мне нужны железные люди, жаждущие действия… С того момента, когда Гитлер в своей речи перед рейхстагом заявил, что мы больше не станем терпеть подавления десяти миллионов немецких товарищей, живущих за нашими границами, вы, как солдаты военно-воздушных сил, знаете, что, если понадобится, вам придется подкреплять делом эти слова фюрера. Мы горим желанием доказать нашу непобедимость».

Любляна, Югославия, 10 марта

Вот он, город, который может пристыдить весь мир. Он полон памятников, и среди них нет ни одного памятника воину. Только поэты и мыслители удостоены такой чести. Подготовил выступление хора шахтерских детей для трансляции в программе Колумбийской школы. Пели они великолепно, как уэльские шахтеры. После всего, в ожидании венского поезда, выпил много хорошего словенского вина с местными священниками, в Словении очень силен католицизм. За два дня, что провел здесь, не имел никаких новостей о том, что происходит в мире.

Вена, 11–12 марта (4 часа утра)

Произошло самое худшее! Шушнига нет. Есть нацисты. Рейхсвер вторгается в Австрию. Гитлер нарушил дюжину торжественных обещаний, обетов, договоров. И Австрии конец. Прекрасной, трагической, цивилизованной Австрии! Кончилась. Скоропостижно скончалась сегодня днем. Сегодня днем. Уснуть невозможно, поэтому буду писать. Должен что-то писать. Нацисты не разрешат мне выйти в эфир. И я сижу сейчас над самым большим репортажем в моей жизни. Радиопередатчик здесь только у меня. Макс Джордан из Эн-би-си, мой единственный конкурент, еще не приехал. Однако вещать я не могу. Нацисты глушили меня всю ночь. Я спорил, жаловался, боролся. Час назад они выгнали меня штыками.

Начну с самого начала этого кошмарного дня, если смогу.

Выглянуло солнце и в воздухе ощущалась весна, когда мой поезд в восемь утра подошел к Южному вокзалу. У меня было отличное настроение. Проезжая по Плесльгассе, я заметил, что улицы замусорены бумагой. Сверху два самолета разбрасывали листовки.

«Что это?» – спросил я таксиста.

«Плебисцит».

«Какой плебисцит?»

«Который назначил Шушниг».

Он не доверял мне и больше ничего не сказал.

Озадаченный, я поднялся по лестнице в нашу квартиру. Спросил у служанки. Она принесла стопку газет за последние три дня. За завтраком я набросился на новости. Ночью в среду (9 марта) Шушниг, выступая в Инсбруке, неожиданно назначил плебисцит. На это воскресенье. Вопрос: «Вы за независимую, дружественную, христианскую, германскую, объединенную Австрию? Да или нет».

Позавтракав, я заторопился в больницу. Тэсс чувствовала себя не очень хорошо. Хуже того, доктор опасался возникновения флебита в левой ноге. Тромба. Одно страшней другого. Я пробыл у нее часа два, пока она не задремала. Около одиннадцати поймал такси и поехал в кафе «Шварценберг» на Шварценбергплац узнать, что происходит. Там сидели Фоудор, Тэйлор и несколько австрийских журналистов. Они были в некотором напряжении, но полны надежд. Они считали, что плебисцит пройдет мирно. И Шушниг, при поддержке рабочих, выиграет без всяких усилий. Это сдержит Гитлера на какое-то время. Мне стало легче. Кто-то включил радио. Диктор читал официальное объявление о призыве лиц 1915 года рождения на срочную службу. Мы решили, что это просто для того, чтобы обеспечить проведение голосования. Одного из австрийцев позвали к телефону. Вернувшись, он сказал что-то о нацистах, только что побивших окна в представительствах монархистов на Штефанплац. Сейчас вспоминаю, что неизвестно почему все засмеялись. Я думал позвонить полковнику Вольфу, с которым вел переговоры по поводу радиопередачи с Отто Габсбургом. Но не позвонил.

Незадолго до четырех отправился в больницу, чтобы узнать, не лучше ли Тэсс. Пересекая Карлсплац, чтобы попасть в метро, был остановлен толпой примерно из тысячи человек. Это были нацисты, и все выглядело немного комично. Один-единственный полицейский кричал на них и яростно жестикулировал. И они отступали! «Если это все, на что способны нацисты, то Шушниг легко победит, – подумал я. – И он вооружает рабочих. Уж они-то позаботятся о нацистских бандитах». И поспешил к поезду.

Около шести, возвращаясь из больницы, я вынырнул из метро на Карлсплац. Что произошло? Кое-что. Пока я понял это, меня несло в толпе истерично орущих нацистов мимо Кольца, мимо Оперы, вверх по Кернтнерштрассе к германскому «туристическому» бюро, которое уже несколько месяцев служило нацистским храмом, и на нем висел украшенный цветами портрет Гитлера. Эти лица! Я видел такие раньше в Нюрнберге – глаза фанатиков, широко разинутые рты, истерия. И сейчас они кричали, как сектанты-изуверы: «Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль! Хайль Гитлер! Хайль Гитлер! Хайль Гитлер! Шушнига повесить! Шушнига повесить! Шушнига повесить! Один народ, один рейх, один фюрер!» А полицейские! Они смотрели на это, широко улыбаясь. Что же произошло? Я все еще был в неведении. Прокричал свой вопрос в уши троих или четверых втиснувшихся передо мной. Не отвечают. Не могут расслышать. Наконец одна женщина средних лет, кажется, поняла меня. «Плебисцит отменен!» – прокричала она.

Больше выяснять было нечего. Это означало конец Австрии. Я выбрался из толпы кружащихся дервишей и пошел вниз по Кольцу к отелю «Бристоль». Тэйлор был там. Он представил меня своей жене, Врени, приятной брюнетке интеллигентного вида, которая только что приехала. Подтвердил новости. Сказал, что об этом объявили час назад по радио. Мы поехали на такси в американское консульство. Джон Виллей стоял у стола, постукивая своим неимоверно длинным мундштуком, со странной улыбкой на лице – улыбкой человека, который только что потерпел поражение и знает это.

«Все кончено, – произнес он тихо. – Был ультиматум из Берлина. Никакого плебисцита, иначе войдет германская армия. Шушниг капитулировал. Все остальное вы услышите вскоре по радио, не уходите».

Я отправился заказывать разговор с Марроу, который находится в Варшаве. Выйдя из консульства, наткнулся на Гедди, сильно взволнованного. Дома, пока я заказывал разговор с Эдом, по радио нежно наигрывали венский вальс. Было мерзко, оттого что он звучал. Внезапно музыка прервалась. «Внимание! Внимание! – произнес голос диктора. – Через несколько минут вы услышите важное сообщение». Затем – тиканье метронома, отличительный знак пустоты. Он сводит с ума. Тик… тик… тик… тик. Я убавил звук. Затем голос Шушнига, – я узнал его, – без всякого вступления.

«Сегодняшний день поставил нас в трагическое и очевидное положение. Я должен подробно изложить моим соотечественникам австрийцам события этого дня.

Сегодня правительство Германии вручило президенту Микласу ультиматум, приказывающий ему в короткий срок объявить канцлером лицо, назначенное правительством Германии, и сформировать кабинет министров в соответствии с указаниями правительства Германии. В противном случае в Австрию войдут германские войска.

Я объявил всему миру, что распространенные в Германии сообщения о беспорядках, устроенных рабочими, льющихся потоках крови и выходе ситуации из-под контроля австрийского правительства есть ложь от «а» до «я». Президент Миклас попросил меня сказать народу Австрии, что мы уступаем силе, потому что не готовы даже в такой страшной ситуации проливать кровь. Мы решили отдать приказ войскам не оказывать сопротивления.

Поэтому я прощаюсь с австрийцами с немецкой молитвой, идущей из самого сердца: Боже, храни Австрию».

К концу речи чувствуется, что голос его вот-вот сорвется, что раздастся рыдание. Но он все-таки сдерживает слезы. Секунда молчания. А затем звучит со старой пластинки национальный гимн. Это мелодия «Deutschland tiber Alles», только в оригинальной и слегка отличной от первоначальной версии, написанной Гайдном. Вот и все. Это конец.

Остаток вечера? Чуть позже скрипучий голос Иуды. Что-то говорит доктор Зейсс-Инкварт, говорит, что он считает себя ответственным за приказ, говорит, что австрийская армия не будет оказывать сопротивления. О вторжении Германии мы слышим впервые. Шушниг говорит, что ультиматум требует капитуляции, в противном случае – вторжение. Теперь Гитлер нарушил даже условия своего собственного ультиматума.

Не могу застать Эда в Варшаве. В отеле все время отвечают, что его нет. Еще рано. Позвонил на австрийское радиовещание по поводу моей передачи. Никто не отвечает. Пошел в центр города. На Карлсплац огромная толпа. Кто-то громко произносит речь со ступенек Карлскирхе. «Гесс и Беркель», – шепчет стоящий рядом штурмовик. От его формы несет нафталином. «Гесс и Беркель. Это они там». Но мне не удается подойти ближе, чтобы посмотреть.

Я выбирался из толпы по направлению к Кернтнерштрассе. На всем пути толпы народа. Теперь поющего. Поют нацистские песни. Вокруг стоят немногочисленные добродушно настроенные полицейские. Что это у них на руке? Повязка с красно-черно-белой свастикой! Значит, они тоже переметнулись! Я прокладывал себе путь вверх по Кернтнерштрассе по направлению к Грабен. Молодые хулиганы бросали булыжники в окна еврейских магазинов. Толпа ревела от восторга.

Наверху в кафе «Лувр» сидит Боб Бест из UP – за тем же самым столиком, который он занимает каждый вечер в течение последних десяти лет. Вокруг него толпа иностранных корреспондентов: мужчины и женщины, американцы, англичане, венгры, сербы. Все, кроме Беста, в состоянии крайнего возбуждения, каждые пять минут бегают к телефону, чтобы передать или узнать какие-нибудь новости. Слухи самые фантастические. Боб перечитывает мне свои сообщения. Его позвали к телефону. Он возвращается. Шушниг вновь назначен канцлером, а наци ушли, говорит он. Он оптимист, еще не все кончено. Несколько минут спустя: сообщение ложное. Нацисты захватили власть на Бальхаузплац. Мы мчимся на Бальхаузплац, Бальхаузплац Меттерниха… Венский конгресс… Перед зданием двадцать штурмовиков стоят друг на друге, образовав человеческую пирамиду. Маленький парнишка быстро карабкается на ее вершину, сжимая в руке огромный флаг со свастикой. Он подтягивается на балкон, тот самый, на котором четыре года назад мэр Фей, объявленный нацистами преступником после убийства Дольфуса, вел переговоры с людьми Шушнига. Мальчишка размахивает флагом с балкона, и площадь оглашается приветствиями.

Возвращаюсь в «Лувр». Там Марта Фоудор старается сдержать слезы и каждые несколько минут сообщает Фоудору новости по телефону. Эмиль Маас, мой бывший помощник, американец австрийского происхождения, который долгое время изображал из себя антифашиста, подходит с важным видом и останавливается у нашего столика. «Ну, дамы и господа, – ухмыляется он, – время пришло». Он отворачивает лацкан своего пальто, откалывает спрятанный там значок со свастикой и прикалывает его с внешней стороны над петлей для пуговицы. Две-три женщины пронзительно кричат ему: «Позор!» Майор Гольдшмидт, легитимист, католик, но наполовину еврей, который до сих пор спокойно сидел за столиком, встает. «Я иду домой за револьвером», – произносит он. В это время кто-то врывается. Зейсс-Инкварт формирует нацистское правительство. Время чуть больше одиннадцати. Пора идти в Дом радио.

В Нью-Йорке пять утра.

На Иоханнесгассе, перед зданием радиостудии, стоят охранники в серой полевой форме со штыками на изготовку. Объясняю, кто я. После долгого ожидания мне разрешают войти. В вестибюле и коридоре полно молодых людей в армейской форме, в форме СС и СА, угрожающе размахивающих револьверами и поигрывающих штыками. Два-три раза меня останавливают, но, набравшись смелости, я рявкаю на них и прохожу в главный холл, вокруг которого расположены студии. Чежа, генеральный директор студии, и Эрих Кунсти, директор программ, старые друзья, стоят посередине комнаты в окружении возбужденно разговаривающих фашистских юнцов. Хватает одного взгляда, чтобы понять, что они арестованы. Мне удается перекинуться словом с Кунсти.

«Когда я смогу выйти в эфир?» – спрашиваю я.

Он пожимает плечами. «Меня здесь нет», – смеется он. Но, во всяком случае, подзывает парня с изуродованным шрамами лицом, видно старшего. Я объясняю, что мне нужно. Никакой реакции. Я повторяю. Он не понимает.

«Разрешите мне поговорить с вашим начальством в Берлине, – прошу я. – Я с ними знаком. Они захотят, чтоб я вышел в эфир».

«В Берлин не пробиться», – говорит он.

«Но вы попробуете где-нибудь ночью?»

«Ладно, может быть, попозже. Зайдите еще раз».

«Никаких шансов», – шепчет Кунсти. Двое охранников, поигрывая револьверами, выпроваживают меня. Жду снаружи в холле, без конца врываюсь узнать, не связался ли тот со шрамами с Берлином. Около полуночи приходит сообщение по радио с Бальхаузплац. Вскоре объявят состав нового кабинета. Я мчусь туда. На балконе горят прожектора (откуда?). Там стоят около дюжины человек. Я различаю Зейсс-Инкварта, Глайзе-Хорстенау… Иуда зачитывает список нового кабинета. Сам он теперь канцлер.

Возвращаюсь на студию. Жду. Аргументирую. Жду. Аргументирую. Они не могут пробиться в Берлин. Нет связи. Вещание невозможно. Сожалеем. Опять аргументы. Угрозы. В конце концов меня выводят под конвоем. Со штыками никаких аргументов. Выйдя на Иоханнесгассе, смотрю на часы. Три часа утра. Опять иду к Кернтнерштрассе. Теперь здесь пустынно. Иду домой.

Звонит телефон. Это Эд из Варшавы. Рассказываю ему новости. И наши печальные тоже. Даже если я завтра останусь здесь и получу доступ к аппаратуре, – говорю я, – мы окажемся под жесткой нацистской цензурой.

«Почему бы тебе не вылететь в Лондон? – предлагает Эд. – К завтрашнему вечеру ты будешь там и сможешь дать не порезанный цензурой отчет из первых рук. А я вернусь в Вену».

Звоню в аэропорт Асперн. На завтра все места забронированы. Когда вылетают самолеты на Лондон и Берлин? В семь и в восемь утра. Спасибо. Забыл, что ночью не поговорил с Фоудором. Нацисты его не любят. Может быть… Звоню. «Со мной все в порядке, Билл», – говорит он. Всхлипывает. Сообщаю Тэсс, объясняю, почему не увидимся в течение нескольких дней. Теперь в постель. Поспать часок.

На борту голландского самолета между Амстердамом и Лондоном, 12 марта

Только что набросал текст передачи. Могу выйти в эфир, как только попаду в Лондон. Начал работать над ним сразу после взлета с аэродрома Темпельхоф в Берлине, следующая посадка в Амстердаме, поэтому опасности нацистской цензуры нет. Сегодня мне повезло. В семь утра был в аэропорту Асперн. Он в руках гестапо. Сначала они сказали, что ни один самолет не получит разрешение на взлет. Потом выпустили самолет на Лондон. Но я не смог попасть на него. Предлагал фантастические суммы нескольким пассажирам за их места. Большинство из них были евреи, и я не мог винить их за отказ. Следующим был рейс на Берлин. Я сел на этот рейс.

Вена в это утро была едва узнаваема. Почти на каждом доме развевались флаги со свастикой. Как они так быстро раздобыли их? От полицейского чиновника в Асперне второпях получил еще кое-какую информацию. Он настаивает, что Шушниг не бежал. Отказался, хотя для него держали самолет, ожидавший до полуночи. Характер. Когда мы взлетели, летное поле Асперна было уже забито немецкими военными самолетами. У нас была посадка в Праге и Дрездене, и после полудня мы прибыли в Берлин. Опять повезло. Место в голландском самолете, отправляющемся в Лондон. У меня оставался час, чтобы позавтракать. Купил утренние берлинские газеты. Удивительно! Геббельс проявляет себя с наилучшей стороны, или с наихудшей!.. У меня на коленях собственная газета Гитлера «V6lkische Beobachter». Кричащий заголовок на всю первую полосу: «ГЕРМАНСКАЯ АВСТРИЯ СПАСЕНА ОТ ХАОСА». И невероятная история, созданная дьявольской, но богатой фантазией Геббельса, в которой описаны устроенные вчера красными разрушительные беспорядки на главных улицах Вены, драки, стрельба, грабежи. Полнейшая ложь. Но как люди в Германии узноют, что это ложь? Немецкое агентство выдало очевидную фальшивку, заявив, что прошлой ночью Зейсс-Инкварт телеграфировал Гитлеру и просил прислать войска, чтобы защитить Австрию от вооруженных социалистов и коммунистов. Поскольку прошлой ночью в Вене не было «вооруженных социалистов и коммунистов», то это чистой воды выдумка. Но интересно отметить гитлеровский метод. Тот же, что он использовал для оправдания мятежа 30 июня. Сойдет любая ложь.

Позднее. Эфир в двадцать три тридцать. Сейчас немного поспать.

Лондон, 14 марта

Сегодня в час ночи (в восемь вечера вчерашнего дня в Нью-Йорке) мы передали первую европейскую радиосводку новостей. Происходило это таким образом.

Вчера около пяти вечера у меня зазвонил телефон. Из Нью-Йорка звонил Пол У. Уайт, директор «Коламбии» по связям с общественностью. Он сказал: «Сегодня вечером нам нужна сводка европейских новостей. Около часу ночи по вашему времени. Мы хотим услышать вас и нескольких членов парламента из Лондона, Эда Марроу, разумеется, из Вены, и корреспондентов американских газет из Берлина, Парижа и Рима. Получасовая программа, и я сообщу вам точное время выхода для каждой столицы примерно за час до эфира. Вы с Марроу сможете сделать это?»

Я ответил «да», и мы повесили трубки. Правда, у меня не было ни малейшего представления, как это сделать, во всяком случае за восемь часов. Одну или пару таких передач мы делали, но тогда перед каждой из них у нас были месяцы на технические приготовления. Я заказал международный разговор с Веной, чтобы переговорить с Марроу. И пока убегали бесценные минуты, я размышлял, что делать. Чем больше я думал, тем проще все оказывалось. У нас с Марроу были друзья-газетчики в каждой столице Европы. Мы также были лично знакомы с директорами и главными инженерами различных европейских радиовещательных компаний, техническое оборудование которых должны были использовать. Я позвонил Эдгару Мауреру в Париж, Фрэнку Джервази в Рим, Пьеру Гассу в Берлин, а также директорам и главным инженерам радиокомпаний в Париж, Турин и в Берлин.

Марроу действовал из Вены; он взял на себя организацию вещания из Берлина и Вены и проинструктировал меня, что было крайне необходимо, как проделать всю эту работу. В каждой столице нам нужен был мощный коротковолновый передатчик, который отчетливо донесет голос до Нью-Йорка. В Риме такой был, но доступ к нему оставался под сомнением. В Париже не было. В таком случае мы должны заказывать телефонные линии к ближайшей коротковолновой передающей станции. Вскоре уже работали три моих телефона, и на четырех языках: английском, немецком, французском и итальянском. Первые три я знаю отлично, но мой итальянский едва теплится. Но всетаки из разговора с Турином я уловил, что в данный момент невозможно связаться ни с одним руководящим сотрудником Итальянской радиовещательной компании. О Аллах, было воскресенье. У меня еще был выход на Рим. Возможно, удастся все организовать с помощью тамошнего филиала. В Берлине удалось, коллеги взялись провести все наилучшим образом. Только, объяснили они, единственная венская линия находится в руках военных, поэтому возможность ее использования вызывает сомнения.