Наследие

— Сначала в ванну, — строго, не терпящим возражений тоном скомандовала Мира, покосившись на брата. — Вещи свои сразу кидай в стирку. Посидишь пока в моих домашних штанах, они широкие, налезут.

— Ладно, — виновато, почти неслышно отозвался тот и послушно шмыгнул мимо подруги, стараясь не задеть её своими грязными рукавами, и аккуратно прикрыл за собой дверь ванной комнаты. Через минуту за стеной зашумела вода. Пока Сева отмывал с себя дорожную копоть и въевшийся запах глуши, блондинка тут же увлекла Миру на кухню. Она буквально задыхалась от возмущения и испуга, допытывая подругу яростным, приглушённым шёпотом:

— Мир, ну как ты могла просто взять и пригласить его сюда?! — волновалась она, судорожно жестикулируя. — Ты на него смотрела вообще? Его на вид будто машина переехала! Ты меня, конечно, прости, но он не выглядит нормальным. От него за версту несёт... я не знаю, притоном каким-то! А если он буйный?

— Переночует одну ночь, а завтра утром я отправлю его обратно домой, на первую же электричку, — максимально спокойно и уверенно успокаивала её девушка, хотя внутри у неё самой всё сжималось от предчувствия беды. — Лина, если бы я могла просто выставить его за дверь, ты же меня знаешь, я бы не медлила ни секунды. Но это мой брат. Мне нужно во всём разобраться.

Она действительно была не из тех девушек, кто позволяет садиться себе на шею или использовать свою доброту. Алина это прекрасно знала, поэтому уступила, хотя маргинального вида брат всё равно заставлял её внутренне содрогаться. Перед самым их приходом подруга, поддавшись панике, на всякий случай прошлась по квартире и спрятала все украшения, заначку с деньгами и документы поглубже в шкаф. Инстинкт самосохранения буквально кричал ей, что этот парень опасен. И самое жуткое — этот инстинкт её не обманывал. Сева действительно был опасен, но не потому, что хотел кого-то обокрасть, а потому, что за ним по пятам шла изнанка Нави. Мира намеренно не стала раскрывать подруге грязные и пугающие детали его прошлого, чтобы не мучить Лину лишними страхами. Она знала своего Сивку: несмотря на всю свою изломанность, он правда был не из тех людей, кто стал бы навязываться и портить чужую жизнь просто из прихоти. Раз приехал — значит, дело действительно пахнет керосином.

Когда парень наконец вышел из ванной, укутанный в серые спортивные штаны сестры и её старую большую чистую футболку, та уже сидела за кухонным столом. Перед ней горела тусклая настольная лампа, а сама она сосредоточенно переписывала что-то из одного блокнота в другой. Сева выглядел чище, но мокрые волосы подчёркивали его пугающую худобу и синеватую бледность кожи. Забинтованные запястья и пальцы он стыдливо прятал.

— Что это? — тихо спросил он, осторожно заглядывая ей через плечо в тетрадь.

— Домашка, — отозвалась Мира, на секунду отложив ручку и с хрустом сладко потягиваясь всем телом. — У нас с Линой жизнь, можно сказать, одна на двоих. Работаем по сменам в ресторане, чтобы было чем платить за квартиру. Дела по дому и в университете тоже делим на двоих. Пока одна на смене разносит тарелки, другая пишет конспекты за двоих и убирается. Только так и вывозим.

Парень внимательно, ловя каждое слово, слушал её уставший голос. Все эти годы он понятия не имел, какой взрослой и изматывающей жизнью жила его сестра в этом городе. И где-то в глубине своей израненной души Сева был искренне рад, что у неё она хотя бы нормальная. Человеческая. С понятными проблемами: учёба, аренда, усталость. В эту секунду тяжёлые, липкие мысли чёрной тучей поселились в его сердце. Имел ли он право разрушать этот её хрупкий, с таким трудом выстроенный мир? Стоит ли вообще портить её нормальную жизнь своей чертовщиной? Как она отреагирует на то, что их когда-то детские, забытые как страшный сон кошмары оказались самой настоящей, осязаемой и смертоносной реальностью? Сева опустил глаза на свои забинтованные руки, чувствуя, как в кухонное окно беззвучно бьётся огромная, неестественно чёрная ночная бабочка, которую обычные люди никогда бы не заметили.

— То ли дело в детстве, да? — начал он осторожно, надеясь прощупать реакцию сестры и поймать ту самую тонкую грань, за которой кончалась реальность и начиналось их общее прошлое. — Было времечко. Ни забот, ни хлопот. Бегали с тобой по болотам, даже не догадываясь, какой на самом деле мир огромный.

— Это точно, — усмехнулась девушка, на секунду отложив ручку. В её глазах, уставших от бесконечных строк конспекта, промелькнула мягкая, тёплая искра воспоминаний. — То в камыши по колено залезем, то на дерево заберёмся в поисках приключений. Нас же из леса под вечер только с криками вытягивали.

— Ты думаешь, мы были странными? — голос парня внезапно стал глуше, потеряв прежнюю лёгкую интонацию. Он внимательно посмотрел на её профиль, подсвеченный желтоватым пламенем настольной лампы. — Сейчас, глядя на нас прошлых со стороны. Как считаешь?

— Мы были детьми, Сева, — спокойно рассуждала сестра, пожимая плечами и возвращаясь к заполнению тетради. — Все дети в этом возрасте немного сумасшедшие. Варили какие-то дурацкие зелья из грязи и крапивы, играли в прятки с выдуманными друзьями в чаще. Что тут странного? Мир для нас тогда просто был полон чудес. Обычное незамутнённое детство.

— Хотела бы вернуть то время? — спросил он, подавшись немного вперёд и буквально вглядываясь в лицо сестры, пытаясь отыскать за маской взрослой прагматичности ту маленькую Миру, которая ничего не боялась. Взгляд девушки на мгновение замер. Она уставилась куда-то в пустоту воспоминаний, поверх кухонных шкафчиков и бьющейся в стекло ночной бабочки. Контуры глянцевого города за окном словно смазались, уступая место бесконечным зелёным лугам и шуму вековых дубрав.

— Я до сих пор вижу сны из прошлого, — начала она осторожно, и её саркастичный тон впервые за вечер сменился тихой грустью. — Когда мы были счастливы. Когда твоим единственным врагом были сорняки, а не эта адская усталость.

— Всё ещё летаешь? — спросил Сева, затаив дыхание и подавшись ещё ближе к столу. Его глаза лихорадочно блеснули.

— Конечно, — усмехнулась девушка, резко поворачиваясь к нему и возвращая на лицо привычную язвительную маску. — Пять лет прошло. Я сильно прокачалась между прочим.

Она сказала это с явной ноткой веселья, списывая всё на красивую метафору, и парень шумно, с хрипом вздохнул с облегчением. Похоже, она всё ещё не забыла, каково это — быть причастной к чему-то большему, пусть теперь и упаковывала эти воспоминания в безопасную обёртку «детских фантазий». Раньше они часами могли хвастаться друг перед другом своими личными достижениями во снах и наяву. Они отчаянно спорили, кто из них выше подлетит над верхушками сосен в их общем сновидении, или кто быстрее приручит диких лесных существ. Миру в детстве, сколько тот себя помнил, совершенно не кусали комары и слепни — они словно облетали её стороной. Она удивительно легко ладила с бродячими собаками, а лесные птицы могли сесть прямо ей на плечо, если она долго сидела неподвижно.

Маленького Севу природа тоже принимала как своего: он чувствовал приближение грозы за несколько часов и знал, под каким деревом прячется нужный гриб или корень. Это было забавно вспоминать, всё казалось милой семейной сказкой. Но парень теперь точно, на собственной шкуре знал: всё это не было случайностью. То, как обыденно и легко сестра сейчас рассказывала об их прошлом, для него самого было вовсе не милым ностальгическим воспоминанием. Они действительно ладили с природой. Они были её частью, кровь от крови. Просто повзрослев, погрязнув в человеческих проблемах, деньгах и выживании, они заставили себя забыть об этом и напрочь утратили веру в магию. Земля закрылась от них мороком, потому что они сами этого захотели. Сева медленно положил свои дрожащие руки на кухонный стол, расправил забинтованные запястья и посмотрел на сестру самым серьёзным взглядом, на который только был способен.

— Мира, — тихо, но твёрдо произнёс он, обрывая её веселье. — Это были не просто игры. И сны были не снами.

Девушка осторожно подняла глаза на брата. Ручка замерла в её пальцах, оставив на полях тетради жирную чернильную точку. В ушах до сих пор стоял усталый, надломленный голос дяди, который раз в полгода она слышала в телефонной трубке. Мужчина рассказывал ей, как сын часами разговаривал с пустотой в углах, как исступлённо резал себе руки канцелярским ножом и как однажды в пылу очередного припадка задел и его самого, когда тот пытался отобрать лезвие. Мира до последнего, всеми силами цеплялась за мысль, что всё это преувеличение. Ей было физически, до тошноты больно смотреть на то, во что превратился её Сивка, и осознавать, что его психика могла так жутко, безвозвратно расшататься. Они ведь когда-то были как одно целое, как две половинки одного ядра. Если сломался он, значило ли это, что и её безупречная нормальность — всего лишь иллюзия? От этой мысли внутри всё леденело.

— Слушай, я понимаю, порой прошлое может казаться реальностью... — мягко, как разговаривают с тяжелобольными людьми, начала она, пытаясь вернуть диалог в безопасное русло.

— Это и есть реальность! — яростно отрезал парень, с размаху ударив ладонью по столу.

Старая кухонная столешница жалобно хрустнула, а чашка с остывшим чаем звякнула о блюдце. Девушка ощутимо вздрогнула от неожиданного грохота, но не шелохнулась, не откинулась на спинку стула. Она лишь медленно, с трудом сдерживая закипающий гнев, строго посмотрела брату прямо в глаза. Она не собиралась позволять ему устраивать здесь истерики.

— Ты свои выходки брось, — в голосе Миры отчётливо прозвучала холодная, звенящая сталь. — Хочешь, чтобы Лина проснулась и вызвала полицию? Нам только проблем с участковым не хватало. Успокойся.

Парень осёкся. Острое выражение ярости на его лице сменилось привычной затравленностью. Он осторожно, со страхом обернулся на закрытую дверь кухни, прислушиваясь к шорохам в коридоре, словно ожидал, что из темноты уже кто-то идёт за ним. Напряжённая тишина в квартире восстановилась, прерываемая лишь гулом старого холодильника.

— А как же ты? — вдруг снова обратился он к ней, подавшись вперёд. В его голосе теперь звучала обида пополам с отчаянием. — Твои слова всегда были вещими, помнишь? Ты сыпала проклятиями, если нас обижали, а потом у этих людей жизнь шла под откос. Один ногу сломал на ровном месте, у второго хата сгорела. А карма? Наша с тобой карма? Помнишь, как я в детстве в шутку задирал тебя, хватал за косички, а потом падал навзничь, будто меня кто-то со всей силы толкнул? Хотя ты стояла в двух метрах от меня и даже не двигалась! Что это было, Мира? Тоже детские фантазии?

— Если не прекратишь нести эту чушь, я и тебя прокляну, — строго, с нажимом отозвалась девушка, резко отводя взгляд в сторону окна.

Она постаралась сказать это в своей привычной шутливой, язвительной манере, но внутри всё перевернулось. Липкий, обжигающий мороз ударил по коже от слов парня, заставляя волоски на руках встать дыбом. Сева бил по самым больным, тщательно замурованным точкам. Мира слишком много времени, слишком много душевных сил потратила на то, чтобы навсегда отвернуться от этой пугающей, тёмной стороны своей природы. Сколько бессонных ночей она провела, убеждая себя, что совпадения — это просто совпадения, а её обострённая интуиция — лишь следствие хорошего интеллекта. Слишком много сил было вложено в то, чтобы её теперешняя городская жизнь стала нормальной, чистой и предсказуемой. И сейчас брат рушил эту стену одним точным ударом.

— Почему ты делаешь вид, что это всё шутки? — почти прошипел он, искренне не понимая, как сестра может с такой лёгкой жестокостью притворяться, будто их настоящей жизни до переезда в город вообще не существовало. Как она может вычеркнуть то, что их создало?

— Потому что в нашей семье уже есть один псих, — в лицо отрезала она.

Эти слова, сорвавшиеся с языка прежде, чем она успела их обдумать, мёртвым грузом зависли в душном воздухе кухни. Злость, обида и глухой, подсознательный страх девушки перед собственным прошлым вылились на брата в самый неподходящий, самый уязвимый момент. Это были чудовищные, несправедливые и жестокие слова. Мира увидела, как Сева буквально сжался, словно от физического удара под дых, и его бледные губы задрожали. Она сразу же, в ту же секунду, всем сердцем пожалела о сказанном. Ей захотелось забрать эти слова назад, протянуть руку и коснуться его плеча, но гордость и глухая броня, которую она носила столько лет, не позволили ей этого сделать.

— Ладно — отстранённо отозвался парень, делая медленный шаг назад, подальше от стола и от холодного света настольной лампы. — Я не могу заставить тебя снова поверить в то, чего нельзя объяснить «нормальным» языком.

Он сделал отчётливый, едкий акцент на слове «нормальном», язвительно отзываясь на её жестокий комментарий про психа. Его бледное лицо застыло, превратившись в безжизненную маску, под которой клокотала буря.

— Если бы я мог отгородиться от всего этого, как ты, думаешь, я бы дошёл до такого? — в его тихом голосе, похожем на шелест сухой листвы, отчётливо прозвучала глубокая, копившаяся годами обида. — Да, я слаб. И я жил с этим чувством на протяжении долгих лет, каждый чёртов день. С самого детства рядом со мной была сестра. Мудрее, сильнее, увереннее. И тогда, глупый, я думал, что это моё благословение. Высший дар. Но со временем, сидя в четырёх стенах ночами, я осознал: Мира, ты стала моим главным проклятием.

В его голосе плескалась неподдельная, горькая обида человека, которого предал самый близкий союзник.

— Проклятием, которое преследует меня до сих пор, — выдавил он сквозь зубы, изо всех сил сдерживаясь от подступающих к глазам слёз. Кулаки парня крупно, судорожно тряслись. — Но я признал это. Я наступил на свою гордость и приехал к тебе, потому что мне нужна помощь. Так почему ты сейчас смотришь на меня как на отброса?

Его слова глубоко, до самого основания ранили девушку. Внутри неё словно повернулся ржавый нож. Может ли быть, что глубоко в душе, за всеми этими правильными мыслями о семье, она и правда втайне считала его отбросом? Опустившимся эгоистом, который просто сдался? Мира замерла на стуле, не в силах пошевелиться, буквально разрываясь между глухим гневом и удушающей жалостью. Между ними за эти пять лет выросла слишком глухая стена недопонимания. Пока она страдала здесь, в одиночку сражаясь с собственными ночными кошмарами, зазубривая тексты ради зачётов и стипендии, он выбрал самый лёгкий путь — путь принятия своей слабости. Просто опустил руки. Сел отцу на шею, тянул из него последние соки и, судя по всему, даже не испытывал за это ни капли вины. Более того, Сева искренне считал себя беззащитной жертвой обстоятельств, а её — виновницей своих бед.

Да, она тоже видела эти чёртовы тени в углах! Иногда по ночам тьма подползала к её кровати и буквально пожирала её изнутри, лишая сна и покоя. Но девушка не собиралась сдаваться галлюцинациям. Она не собиралась ложиться в клинику и портить своё будущее. Она взяла свой страх, свои видения и свою реакцию на них в жёсткую, железную узду. Дрессировала собственную психику, не позволяя ей расшататься ни на йоту. Она выстроила идеальную жизнь из бетона и логики, а теперь родной брат стоял на кухне и обвинял её именно в этой силе. Обвинял в том, что она выжила.

— Завтра ты вернёшься в деревню, — произнесла сестра сухим, ледяным тоном, отчаянно борясь с подступающим к горлу возмущением. Её острый, немигающий взгляд сверлил парня с неподдельной яростью. — Есть только один-единственный человек в этом мире, который может тебя спасти. И это ты сам, Сева. Вот какой главный урок я извлекла за те пять лет, что ты просто взял и сжёг в топке. Если тебя не устраивает твоя жизнь — пойди и измени её, а не трать остатки энергии на детские обиды и злость. Никто не поможет.... В этом мире работает только одно железобетонное правило: кто сдох, тот лох.

Неожиданный, жёсткий и почти весёлый, циничный тон девушки в самом конце фразы заставил парня вздрогнуть. На секунду ему показалось, что перед ним сидит не Мира, а древнее, безжалостное существо из лесных сказок, которое не знает жалости к слабым. Брат замер, не понимая: действительно ли она смогла полностью избавиться от своего дара, выжечь его из крови, или же просто мастерски притворялась перед самой собой? Она и впрямь была пугающе сильнее него. Челюсть Севы сжалась так сильно, что в тишине кухни отчётливо скрипнули зубы. На его шее вздулись тонкие вены. Не сказав больше ни слова, он резко, рваным движением развернулся и тяжело лёг на маленький раскладной диван, который сестра заранее расстелила ему в углу для ночёвки. Парень повернулся лицом к стене, натянув одеяло до самого уха и затих, превратившись в неподвижный серый ком. Мира осталась сидеть одна у лампы. Чернильная точка на полях её конспекта медленно расплывалась, превращаясь в маленькое тёмное пятно.

***

Девушка легла на свою половину кровати рядом с уже мирно сопевшей Алиной, ожидая, что от роя тяжёлых мыслей совершенно не сомкнёт глаз до самого утра. Однако её измотанный долгой сменой и стрессом организм дал сбой. Стоило уху коснуться прохладной подушки, как сознание с глухим стуком провалилось в вязкую, беспросветную темноту. Вспышка — и она вновь сидела за тем же кухонным столом. Напротив стоял Сева. Израненный, худой, он исступлённо, взахлёб обвинял её в предательстве, выплёскивая всю скопившуюся за пять лет горечь. Но в этот раз атмосфера вокруг была не просто напряжённой, она была чудовищной. Логика сновидения извратила реальность, сделав её осязаемой и страшной. Из глубоких рваных ран на предплечьях брата толчками сочилась густая, едкая чёрная слизь. Она капала на линолеум, со свистом прожигая его до самого бетонного основания. С каждым брошенным в лицо Мире словом Сева становился все больше, его фигура неестественно раздувалась, ломая пропорции человеческого тела, а полумрак на кухне сгущался до состояния жирного дёгтя. Девушка бросила взгляд на оконное стекло, где всё так же билась ночная бабочка. Но теперь это было не насекомое. Рисунком на её чёрных бархатных крыльях оказались отчётливые, уродливые черты странного антропоморфного существа. Оно прильнуло лицом к стеклу с той стороны и с плотоядной, застывшей улыбкой наблюдало за семейной перепалкой. Тварь внимательно, не мигая, пожирала их глазами, пока воздух в замкнутом пространстве кухни не стал удушающим, сухим и горячим. Брат всё ещё что-то кричал, его рот раскрывался в беззвучном, искажённом спазмом рывке, но Мира его больше не слышала. Звук пропал. Она, замерев от ужаса, всматривалась в углы комнаты. Чёрные статичные тени, которые в реальном мире лишь молча караулили её поодаль, здесь ожили. Они зашевелились, начали изгибаться, вытягиваться в её сторону и с тихим шуршанием протянули к ней свои длинные аспидные руки.

— Ты забыла меня? — неожиданно низкий, замогильно холодный голос пронзил сознание девушки, отозвавшись вибрацией прямо в костях черепа.

Она с трудом подняла глаза. Перед ней стоял больше не Сева. На месте брата возвышался гигантский, антрацитово-чёрный монстр с костяными длинными когтями вместо пальцев. Плотная, сотканная из клубящегося дыма сущность с горящими багровыми глазами протянула к лицу Миры свою лапу. От этого взгляда вековой злобы и голода всё тело девушки сковал паралич, заставляя её застыть на месте, не в силах даже закричать.

— Как ты могла забыть меня, ведьма? — продолжал греметь страшный голос в её голове, заполняя собой всё пространство.

Однако в следующую секунду, когда когтистая лапа почти коснулась её щеки, девушка провалилась сквозь кухонный пол. Она знала это дикое чувство опасности слишком хорошо, до мельчайших нюансов. Это был Кошмар. Тот самый древний, персонифицированный ужас, который обожал наведываться к ней именно тогда, когда ментальная защита Миры ослабевала от усталости или душевного надлома. Эта сущность тоже тянулась шлейфом из самого детства, и, похоже, сегодняшняя ссора с братом стала идеальным триггером, взломавшим все внутренние замки.

Девушка с бешеной скоростью скользнула вниз сквозь этажи здания, отчаянно прячась от преследующей её тени. Она физически чувствовала ледяное, гнилостное дыхание монстра у себя на затылке. Понимая, что её вот-вот настигнут, Мира из последних сил рванулась в сторону, прыгнула прямо в настенное зеркало какой-то квартиры и в то же мгновение оказалась в совершенно другом месте. На этот раз благодаря натренированной годами воле ей удалось сбежать из лап Кошмара быстро. Она вынырнула из тьмы на залитый солнцем берег. Но настоящее, липкое чувство вины перед Севой всё равно продолжало терзать её изнутри, оставляя во рту горький привкус. Девушка обессиленно села на тёплый песок у самой кромки воды, вглядываясь в бурлящие, пенные речные потоки. Яркий солнечный свет, искрящийся на волнах, и мирный шелест прибрежного камыша придавали этой картине то абсолютное, хрустальное умиротворение, которого ей так отчаянно не хватало в серой и жёсткой реальности.

«Неужели брат действительно настолько сильно погряз в своём собственном подсознании, что искренне воспринимает весь этот ужас за объективную реальность? — размышляла она, медленно оглядываясь вокруг и поджимая колени к груди. — Как мозг здорового, молодого человека мог выгореть настолько быстро? Как он перестал различать иллюзии и болезненные проекции от действительности? Неужели всё дело только в наркотиках и химии, которую он употреблял с той компанией? Или его рассудок просто изначально был тоньше моего и треснул под давлением?» Слова Севы об их общем прошлом, о проклятии, о вещих словах и карме никак не выходили у неё из головы, крутясь в мыслях навязчивой, болезненной пластинкой.

Мира резко распахнула глаза и села на кровати, тяжело, со свистом дыша. Сердце колотилось в самые рёбра, а по спине катился крупный холодный пот. Встреча с Кошмаром — её давним, самым опасным и безжалостным врагом из мира сновидений — вымотала её морально и физически. Мышцы гудели так, словно она всю ночь не спала, а грузила вагоны. За окном едва завязывался серый, мутный рассвет, окрашивая комнату в блёклые полутона. Девушка аккуратно, стараясь не издать ни единого звука, спустила ноги с кровати. Она осторожно встала, чтобы не разбудить мирно спящую Алину, и тихо выскользнула из спальни в гостиную, совмещённую с кухней. К её удивлению, Сева уже не спал. Диван был наспех прибран, а сам брат сидел за кухонным столом в утренних сумерках. В его худых ладонях была зажата чашка со слабо заваренным, уже остывающим чаем. Он неподвижно смотрел в одну точку перед собой.

— Чего не спишь? — спросила она осторожно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Вчерашняя ссора всё ещё висела над ними тяжёлой, удушливой чёрной тучей. Сказать «извини» не позволяла гордость, но и продолжать войну сил не было.

— Кошмар приснился... — отстранённо, не поднимая головы, отозвался парень. Одинокий лучик бледного солнца высветил его серый профиль. — Тебе тоже?

Девушка промолчала, проигнорировав вопрос. Она подошла к плите и молча включила чайник. Учитывая детали её собственного ночного кошмара, теперь его слова о детстве и общих снах звучат даже жутко. Мира уже давно смирилась с мыслью, что тяжёлое расстройство психики парня могло быть просто дурной генетикой, которую отчасти унаследовала и она сама в виде этих навязчивых видений и снов. Но не собиралась делать это оправданием или проблемой всей своей жизни. Она просто отрицала саму суть болезни, вытесняя её из реальности.

— Просто... мне грустно от того, что мы встретились впервые за пять лет и сразу же поссорились, — тихо отозвалась она, наливая крутой кипяток в свою кружку и поворачиваясь к нему лицом.

— Мы ведь росли вместе... — начал Сева глухо, и в его голосе снова заскрежетала та самая детская обида. — Делали абсолютно всё вместе. Делили каждую мелочь. Поэтому мне искренне не понятно, как ты можешь вот так просто взять, отрезать и вычеркнуть всё наше прошлое из своей жизни? Притвориться, что его не было?

— Сева, — строго и холодно отрезала она, давая понять, что не желает возвращаться к опасной теме вчерашнего спора.

Девушка облокотилась о гарнитур и принялась внимательно, наводя фокус, смотреть на брата. Парень упрямо сверлил взглядом затёртый ободок чашки. Его пальцы заметно тряслись, мелкая дрожь не прекращалась ни на секунду. Глядя на него в упор в утреннем свете, Мира наконец поняла, почему его пальцы были так неаккуратно перемотаны тонкими полосками медицинского пластыря. У него всегда была компульсивная, дурная привычка ковырять любые мелкие ранки и заусенцы. Видимо, теперь, в моменты сильной тревоги или ломки, он просто жестоко расчёсывал свои старые порезы ногтями, сдирая заживающую кожу до мяса.