Осеннее Свидание со Сказкой

Пролог.

Мия редко ходила на кладбища, оставляя без внимания и подругу, и маму с бабушкой. Она ненавидела терять близких, поэтому прятала воспоминания о прошлом, стараясь делать вид, что смерти не существует. Но в ноябре у неё появились дела в родном городе, после которых Ветрова хотела забыть дорогу к нему. Поэтому, пусть и неохотно, она решила повидать мать. В последний раз.

Территорию под кладбище выделили за пределами города. С трёх сторон его окружало пустынное голое поле. Чтобы с могил не сдувало искусственные цветы, между участками настырно рассаживали маленькие деревья, которые отказывались расти на сухой солёной почве. Тропинки путались, извивались, и Мия множество раз терялась рядом с мёртвыми, кожей ощущая присутствие призраков, в которых за последний месяц заново научилась верить.

Она не помнила, где находилось захоронение, поэтому, заблудившись, снова и снова выходила к взятой напрокат машине. Ветрова искала до тех пор, пока не увидела нужную надпись.

Мамина могилка была из числа заброшенных: её окружали поваленные бортики и узкие заросли кустов, а надгробие прятали пожелтевшие пучки трав. Переступив через упавшую ограду, Мия с трудом вырвала коричневую полынь, закрывавшую слова.

Стоял ноябрьский холод, но надгробие было тёплым. Привычные цифры. Имя, от которого больно щемило сердце, и в животе зудела пустота.

Мия мельком глянула на незанятый и заросший кусочек земли рядом с маминой могилой, чувствуя озноб, пробиравший до костей. По записям из чёрного блокнота этот кусок земли принадлежал ей. Если бы не чужая жертва… только вот стоило ли оно того?

– Мам… а я смогу…? – Ветрова едва разомкнула губы, прошептав больше для себя, чем для призраков.

На волосы свалилось несколько мелких ледяных комочков, и Мия, поднявшись, натянула капюшон и запахнула куртку плотнее. Крошечные иголки быстро сменились крупными хлопьями, которые стремились скрыть под собой землю и скупые горки пожухлых листьев.

Мия знала, что на этот раз снег уже не растает.

Глава 1. "ОС"

«Никого. Только ночь и свобода.

Только жутко стоит тишина.»

Александр Александрович Блок.

На её балкон насыпало так ровно и аккуратно, что Мия не удержалась и распахнула дверцу и прямо в тапочках оставила следы на пушистом снегу. Она вытащила сигарету и закурила, разглядывая ночной побелевший город. Вслушиваясь в шум, наблюдала, как свежие первые сугробы сминаются в грязь колесами машин, превращаясь в кашицу.

На перилах подушечка была пушистой и влажной. Мия сгребла немного пальцами и сунула в рот.

Мягко. Пресно. С привкусом землистости. Снег как снег.

Но то, как удушающе пахло свежестью, какой прохладой её обнимало после душного нутра квартиры, будто бы дарило капельку позабытой свободы. Не той, когда ты сам за себя в ответе и можешь делать все, чего пожелает душа и примет социум, но той, когда ощущаешь себя на грани полёта. На грани умопомрачительного счастья, в сантиметре до сказки.

Мия выкинула окурок и свесила голову вниз, разглядывая желтовато-белый тротуар. Один из четырёх фонарей был сломан. Мимо трусил мужик, грубо загребая снег ботинками. Медленно, чинно вышагивали две тени.

Под одним из фонарей, прямо на припорошенной снегом скамейке, сгорбившись, сидела девочка. Не ребёнок, но точно не взрослый человек. Возможно старшеклассница. Вряд ли студентка. В ветровке, с капюшоном на голове, из которого в разные стороны выглядывали и торчали светлые, подмерзшие пряди, в плиссированной юбке и капроновых колготках. Ветрова недоуменно обернулась, пытаясь разглядеть стоящий на тумбе будильник, но он был отвёрнут в другую сторону. Больше часа ночи однозначно. Да и погода не такая уж и тёплая, чтобы сидеть в тонких колготках, от которых только холоднее на примороженной скамейке. У Мии уже замёрзли руки и ноги, и постепенно стало подмерзать и тело.

Вот же юношеская дурость. Наверняка ждёт парня или что-то в этом роде. Вряд ли у таких посиделок могут быть другие причины, учитывая, что несовершеннолетним после десяти на улице находиться запрещено.

Мия чуть расчистила снег с балкона, стряхнула тапки и вернулась в квартиру. Её ждали ноутбук с полузаполненными таблицами, суп и огромная чашка кофе.

В маленькой квартирке-студии, которую она снимала уже два с лишним года, стояли кактусы и редкие книжки, и только из-за этого она казалась чуть более уютной. Светильник, похожий на метёлку, чуть разбавлял настроение, возвышаясь около бесполезного телевизора. На диване, скукожившись, жались к друг другу подушка с одеялом, которые сегодня Мия явно не навестит.

Она сняла тапки и поставила их около батареи, а затем вернулась к работе.

С первыми отблесками рассвета Ветрова, проверив файл с десяток раз, – так как после долгой работы вероятность ошибок повышалась, – сохранила его, закрыла и отправила по почте.

Всё. Шесть утра. До двенадцати можно не ждать звонка с критикой об ошибках или с дополнительными просьбами. Теперь можно было задёрнуть плотные синие шторы и наконец-то пристроить голову на подушку.

Мия поднялась и с хрустом выпрямила спину. Покрутившись из стороны в сторону, она, шаркая, подошла к окну и открыла дверь на балкон. Выпало ещё снега, – небольшая белая пыль прикрывала те участки балкона, с которых Мия так тщательно скинула пушистое облако.

Обув тапки, она выбралась на свежий воздух и прислонила лоб к перилам. Голова гудела, глаза слипались – казалось, что сил нет даже на то, чтобы прикурить. Изо рта шел пар, температура окончательно обосновалась в диапазоне ниже нуля.

Мия оглянулась на скамейку, подсвеченную фонарём.

Девочка всё ещё сидела там, подогнув под себя ноги и плотнее сжавшись, будто стремясь превратиться в клубок.

В жизни Ветровой было всякое: крики, ругань, побои. Иногда всё доходило до такой степени, что ей приходилось выбегать из дома в подъезд, схватив лишь телефон и куртку, и окольными путями убегать со двора, лишь бы не попасться под пьяную руку.

Но она никогда не ночевала зимой, сидя вот так, на скамейке.

Мия вернулась в квартиру, плотно закрыв балконную дверь, поставила чайник, нашла термостаканчик и закинула последний пакетик ароматизированного чая со вкусом клубники.

Достав из шкафчика газировку, Мия запарила чай, закрыла стакан, а затем, обувшись и накинув куртку, вышла с напитками в подъезд. Закрыв квартиру, она направилась вниз, через двор и переход прямо к той скамейке, на которой уже пять с лишним часов отмораживала себе задницу школьница.

Капюшон всё ещё скрывал лицо. Волосы при ближнем взгляде оказались не просто светлыми, а практически белыми. Девочка явно не спала, но на приближение Мии не отреагировала.

– Вы чего домой не идёте? – От её слов девочка даже не дрогнула, и Мия, выдохнув пар, напряглась. – Эй? Девушка? С вами всё в порядке?

Мия поставила стаканчик на скамейку и потянулась, помахав рукой перед чужим лицом. Хоть бы жива была. Скорую что ли вызвать?

Школьница наконец оттаяла и выглянула из-под капюшона. Радужка у неё оказалась льдисто-серой. Тёмные круги под глазами, бледная кожа. Явно же окоченела совсем.

– Как вы себя чувствуете? Может, вам помочь чем-то?

Даже у Мии ноги в пижамных штанах подмерзали, а в капронках-то холоднее будет.

Девочка на её слова не отреагировала. Мия, вздохнув, уселась на скамейку рядом со школьницей и протянула стакан. Та, словно заторможённая, неохотно взяла его и крепко сжала.

– Чай горячий. Осторожно, не обожгитесь, – пшикнув газировкой, она сделала огромный глоток. Вновь начал сыпать снег, и Ветрова, запрокинув голову, уставилась на танец маленьких звездочек под светом жёлтого фонаря.

Девочка сделала осторожный глоток. Она так и не ответила ни на один вопрос. Мия, сжалившись, перестала к ней приставать. Горячее пьет и на том спасибо. Чай, по крайней мере, школьница выхлебала быстрее, чем Мия допила газировку.

– Не знаю, что уж у вас там случилось, но если есть желание залезть под горячий душ и лечь спать, можете зайти ко мне. Вон балкон от моей квартиры. У меня остался суп, правда без хлеба. Кофе, газировка, доширак. Еда не ресторанная, но если захотите, могу угостить. Всяко лучше, чем сидеть на холоде.

Школьница сунула стаканчик ей прямо в руки и чуть выпрямилась.

– Не лезь не в свое дело, – холодно обрубила она. Мия оценила. И жесткость взгляда, и лёгкую ссадину в уголке едва ли не посиневших губ.

– Не лезу. Первый подъезд, квартира восемнадцатая. Звонок работает.

– Не боитесь, что ограблю?

– Грабь, – Мия поднялась и отряхнула коленки, которые едва припорошило снегом. – Тогда не открою в следующий раз.

– У вас что, приют для обездоленных?

– У меня – трудная ночка. Как и у тебя, видимо. Я ещё не ложилась и мне бы не хотелось через час услышать вой сирены скорой помощи, бригада которой будет отдирать свежий труп со скамейки. Я тебя не заставляю. Просто даю сомнительный второй вариант, – Мия не стала добавлять, хотя и очень хотелось, что она дает то, чего у неё в свое время не было.

Мия легко вошла в темноту перехода, ведущего во двор, старательно распределяя вес по всей стопе, чтобы не поскользнуться в осенних ботинках на ледяной изморози. Позади, вторя её шагам, захрустел снег. Мия усмехнулась, открывая дверь подъезда пошире, и чувствуя, как за её спиной эту самую дверь ловят. Она чуть потопала ботинками, сбивая снег на первых ступеньках, и спокойно поднялась на четвертый этаж. Звякнули ключи в кармане куртки. Минута шмыганий, – в тепле подъезда у девочки оттаял нос, – и они вошли в маленький коридор.

– Душ – тут, – стянув обувь пятками, Мия быстро приоткрыла ближайшую дверь. – Ванны нет. Всё что на полках можешь спокойно брать. Полотенце и вещи чистые сейчас принесу. Подогреть суп или будешь бич-пакет?

– Дошик, – со шмыгом проговорила девчонка, которая присела на корточки и расшнуровывала чёрные громоздкие ботинки.

Мия быстро достала из шкафа гостевое полотенце и один из пижамных наборов и вернулась в коридор как раз, когда девочка взялась за ручку ванной. На ней красовался уютный пастельно-голубой свитер, из которого проглядывался помятый воротник белой рубашки. Интересно, а кофта – тоже часть школьной формы?

– Держи.

– Ага, – отобрав у неё вещи, девочка захлопнула дверь ванной. Мия мельком оглядела коридор и хмыкнула, – несмотря на задиристость, гостья оказалась опрятной. Чёрные ботинки аккуратно примостились возле кособоко сброшенной Мией обувью, а ветровка одиноко висела на крючке вешалки. Закинув к ней в пару свою куртку, она прошлёпала босыми пятками на кухню.

Провозилась гостья долго. Настолько, что Ветрова успела позавтракать, сварить кофе, что неразумно, хотела ведь лечь спать, да только она так устала, что порция кофеина, где было море молока и капля кофе, совершенно не изменила её состояния, и даже откопала клубничный сироп. Когда-нибудь у неё точно остановится сердце.

Из своей кружки, немного заляпанной коричнево-жёлтыми разводами, – отмывать лень, – она медленно потягивала напиток, пялясь в потолок, и слушала глухое журчание воды. В голове было пусто. Как же она устала…

В сентябре Мие исполнилось двадцать семь. Детство, нормально начавшееся лишь в восемнадцать, превратившееся в бурный коктейль из ответственности, юности, искренности и счастья, резко закончилось вместе с исчезновением из жизни очень важного человека, став обычным опустевшим бокалом.

Ей было четыре, когда отец избил маму до смерти на её глазах, а через год, в пять лет, маленькую Мию вернули под его опеку. Как отец выкрутился перед органами и судом она не понимала до сих пор, но хорошо помнила, что самые счастливые минуты её жизни вспыхивали маленькими снежными искорками только если Мия находилась вне дома.

Ей было восемнадцать, когда она смогла окончательно сбежать. Из квартиры, из города, в другую, как ей казалось, новую жизнь. И Мия училась. Жила. Дружила с лучшими людьми на свете, которых не стесняясь называла настоящей семьей. Девушка даже исполнила свою мечту: съехалась с одной из подруг, превращая жизнь в бесконечный праздник. Праздник, который лопнул воздушным шариком, когда ей исполнилось двадцать четыре: лучшая подруга попала в аварию.

Мия больше ни дня не прожила в той квартире, умудрилась вылететь с работы, забыв о ней напрочь где-то на месяц или два, а затем стали заканчиваться деньги. И пришлось выбирать: вернуться на самое дно к отцу или же держаться зубами за тот уровень жизни, что она получила.

Она выбрала второе, в конце концов получив место в конторе, в которой прозябала сейчас.

Мия забылась, вкалывая сутками напролёт. В потоке дней, в бесконечных проблемах, в обучении, повышениях, стрессе, голодании и сигаретах она вымыла свое закоченевшее, изодранное сердце. Предпочла забыть о том, что на какой-то миг жизнь показалась понятной и светлой, ведь мир вновь швырнул её в реальность.

Журчание стихло, легко хлопнула дверь, и из коридора выглянула девчонка в сменной пижаме Мии, поверх которой был натянут голубой свитер.

– Заходи, не потеряешься, – хмыкнула Ветрова и медленно поднялась со стула – в мышцах появилось легкое онемение. Точно пора было на боковую. – Кофе будешь?

– Буду, – буркнула девочка, пытаясь стянуть рукава свитера пониже и пряча фаланги пальцев.

Мия отвернулась и подняла с подставки чайник, чтобы залить лапшу в тарелке, стоящую на другой части стола, кипятком. Тянуться было неудобно и несколько капель попало на стол и лежащие рядом приборы, – худенькую вилку и пухлую ложку. От твёрдых переплетений теста пахнуло жарким запахом специй. Залив воду немного не доходя до края, Мия отвернулась и вернула чайник. Привычным движением открыла дверцу навесного шкафа, чуть отклоняя голову, и достала чистую кружку, куда тут же капнула сиропа, залила молоком из пакета и кофе из турки.

Ставя кружку перед девочкой, Мия приметила на правом рукаве свитера вышитые серебристой ниткой инициалы – «ОС».

«Одна сказка», – мелькнула рефлекторная мысль, но Мия легко ее отмахнула.

Для неё этот мир был тусклым, словно выцветшее от прямых лучей солнца фото. Сколько Снежка себя помнила, её жизнь напоминала серый, промозглый, забытый всеми халтурный фильм. Шёл ли дождь или полыхало солнце, она сидела на подоконнике в полной тишине, мечтая об одном – чтобы всё это мельтешение закончилось. Исчезла школа. В очередной раз женился отец, притащив к ним в дом новую жертву своего контроля. Опустела её комната.

В тот вечер Снежка сбежала от кошмара, который вырвался за пределы снов. Он хотел уничтожать. И девушка скрылась, сжалась на скамейке, которую любила сильнее других. Сжалась, надеясь, что тени прошлого, в которых ещё присутствовали яркие, почти ослепительные краски, найдут её и уберегут. Надеясь, что холод выморозит остатки изуродованных сном чудовищ. Она сидела, сжавшись, все больше ощущая дрожь и разглядывала блеклый, мертвенно-серый снег между досками лавки.

Звук. Какой-то назойливый звук, который она слышать не хотела, проникал в сознание. А затем в поле её зрения появился пластиковый твёрдый стакан с крышкой, на боку которого была изображена мультяшная девочка в обтягивающем костюме в чёрный горошек. И кто такое придумал?

Перед лицом замельтешила рука, и Снежка дёрнулась. Она не хотела, чтобы к ней кто-либо подходил, ведь если тень кошмаров коснётся живого человека… его сущность связывалась с миром, из которого невозможно было выбраться, и оборвать эту связь у Снежки не получалось.

Но женщина, совсем ещё молодая, легко села рядом и почти что ткнула в неё стаканом, заставляя обжечься теплом. В носу засвербело. Снежка не хотела пить, но лёгкий запах клубники дразнил. Она сделала лишь глоток и поняла, что чай слишком крепкий. И слишком обжигающий. Заболели зубы, скрутило желудок, но стало так до противного хорошо, что она выпила всё. Выпила и поняла, – холод сбежал, прихватив с собой длинные хвосты кошмаров. Но это не значило, что они скрылись навсегда.

Женщина вновь заговорила, и Снежка поняла – она собирается уйти. Нельзя принимать её предложение. Нельзя. Но она вынесла чай, предлагая бескорыстную помощь, и сделала нечто большее, чем все люди до этого.

Снежка чувствовала, что чудовищ рядом с женщиной нет. Возможно именно из-за отторжения изнанкой незнакомки, когда она уходила, её каштановые волосы под бледным уличным светом казались огненным маяком.

В её доме было странно: никаких обшарпанных обоев, поломанных вещей, спрятавшейся на полу грязи. Каждая вещь будто бы вылезла из фантастического фильма: изогнутая под кривым углом вешалка, куча блестящих баночек для моющих средств, названия большинства из которых Снежка видела впервые, новейшая стиралка, похожая на маленькую квадратную космическую лодку, стеклянный душ и широкая лейка, крепко прикреплённая к стене. На плитках не было ржавчины или плесени, не торчали батареи, не гремел водопровод, стены явно не картонные. И всё настолько насыщенно-цветное, что слепило глаза. Снежка подумала, что она спит, и сон в этот раз опасный – слишком глубокий и яркий – поэтому тянула время, не желая выходить из ванны, хотя живот скручивало от голода. Она щипала и дёргала кожу на руках, но понимала, что в этом не было смысла. Хотела переждать, пока все закончится, но ничего не происходило.

Она натянула свитер, сунув под него все свои вещи и прижимая их рукой. И вышла. В единственной комнате, соединяющей в себе гостиную и кухню, не было теней. Даже за стеклянной дверью балкона ночная тьма разжижалась фонарями. Её усадили за стол, а затем хозяйка развернулась и замерла.

– У нас дилемма. Я могу постелить пару одеял на полу, но всё равно будет твёрдо. Могу диван раздвинуть… и тогда ты ляжешь у одной ручки, я у другой.

Спать? Во сне? Уж что Снежка никогда не пробовала, так этого.

Она дёрнула плечами, а женщина вздохнула.

– Тогда раздвигаю. Уложить тебя на полу совесть не позволит, а сама я на нем не усну.

Она загремела и зашуршала, а Снежка сидела, сжавшись и не оборачиваясь. Она ждала. Всё ещё ждала.

– Ты чего не ешь-то, горе луковое? Я ничего туда не добавляла. Правда. Давай отолью себе и при тебе съем?

– Я не… – Снежка моргнула, пытаясь придумать причину, чтобы сказать о реальном положении вещей, но не смогла: глаза у женщины были синими, очень тёмными, но ни капельки не злыми. Спокойными, немного усталыми, – уж больно красноречиво прорисовывались темные мешки под глазами.

Снежка сама не поняла, как взялась за ложку и отпила горячего.

– Тебя как зовут-то? А то в гости оформила, а имя не спросила.

– Снежка.

– Снежка? То-то тебя так к снегу-то тянет.

И смех у женщины красивый, светлый, тягучий такой…

– А я Мия. Если с отчеством – Михайловна. Давай, Белоснежка, ешь. Потом кинешь посуду в раковину и ложись-ка спать. Тебе куда-нибудь нужно? Мне просто к двенадцати вставать, хочу понять тебя будить или нет.

– Не надо.

Если это сон, она скорее всего просто не отключится, а если нет… никто не сможет её разбудить, пока Снежка не откроет глаза сама.

Друзья отца назвали это нарколепсией. Говорили, что такое случается и нужно просто следить, чтобы Снежка не засыпала в опасных местах. Говорили: «Носи с собой бирку, чтобы не проснуться в больнице с врачами над головой, которые будут в один голос твердить о коме». Она не хотела, словно больная собака, таскать на руке пластиковый жгут с маленьким кругляшком, на одной стороне которого было написано: «Я не в коме, просто сплю». А на другой выжжены мелкие цифры рабочего номера отца. Не хотела, но пришлось.

Снежка знала, что это не болезнь, а проклятье.

Мия Михайловна уснула быстро. Олейник мельком наблюдала за ней, всё ещё ожидая появления чудовищ, но все было тихо.

«Будто бы реальность…» – Думала она, убирая со стола одной рукой, а второй придерживая клубок собственных вещей под свитером. Рефлекторно оглядывалась, полоща тарелку и кружку все той же свободной рукой. Она все больше недоумевала.

К дивану Снежка подходила рывками, вслушиваясь в медленно нарастающий гул машин на улице. Напряжённо ждала, укладываясь на самый край подушки и укрываясь углом отдельного одеяла.

И сама не поняла, как уснула.

«Третья классификация», – поняла она, заметив рябящий, словно старый экран телевизора, снег и тени кошмаров за пределами квадрата восприятия. – «Подтип…» – Но намеков, позволяющих определить конкретный вариант своего проникновения в Морфей, она не видела. Подтипы всегда определялись очень тяжело.

Снежка сорвалась на бег сразу, как заметила медленное шевеление теней. Вещи, прижатые к телу, мешали бежать быстрее, соскальзывая и рассыпаясь. Она не боялась замедлиться и подобрать их, потому что в этот раз малые стражи законов были вялы, но это не значило, что они перестали нести угрозу.

Благодаря вещам Снежка смогла определить подтип, – меняющий. Тот, на который она могла влиять, её босые ступни оставляли в снегу чёткие следы. Тот, на который распространялось строгое правило – не касаться людских отражений. Одно неловкое движение – и на неё откроет охоту весь Морфей.

Снежка подняла голову и замерла, потому что увидела их, – осколки реальности. Или памяти. Каждый меняющий говорил о мире изнанки разное.

Олейник учили не вмешиваться в события из сна. Последствия будут жестокими, как объясняла и заповедовала мама. Но сегодня бездействие мерзко ворочалось под рёбрами, отправляя разряды онемения в кончики пальцев.

Две тени, одна из которых мужская, а вторая – детская.

«Девочка», – поняла Снежка. Кажется, она уже видела этот осколок раньше.

Маленькую кроху тащили за воротник футболки, попеременно встряхивая, от чего ткань натягивалась и расползалась, пока в какой-то момент она не порвалась окончательно. Мужчина, не останавливаясь, выкинул клок ткани и пнул снег в сторону ребёнка.

Он ушёл, оставляя за собой кривую цепочку следов. А девочка так и не поднялась.

Снежка замерла. Нельзя.

«Нельзя, нельзя, нельзя, нельзя…» – назойливо зудело под кожей.

Мир был привычно обесцвечен. Серый снег, лишённый красок ребёнок, наблюдая за которым можно было легко себя убедить, – это лишь фильм. Очередной, жестокий, халтурно-снятый фильм.

Но Снежка знала, что её сны реальны.

Ей помогли сегодня. И она передаст эту помощь дальше. Лишь раз. Лишь сейчас. Потому что она ещё ни разу не пила кофе вкуснее и слаще. Потому что давно не видела в реальности таких ярких цветов.

Снежка отпустила все свои вещи и стянула свитер, чтобы тут же накинуть его на ребёнка. Он был огромным для девочки. Слишком. Она утонула в нём полностью. Но зато Олейник дала ей шанс выжить. Она не знала, что это за осколок событий, – произошло ли это в прошлом или случится в будущем. Снежка понимала, – она с этим ребёнком больше не встретится.

Тени зашевелились быстрее. Глухо зарокотали спрятавшиеся в них чудовища, учуявшие искажение, произошедшее из-за грубого вмешательства Меняющей. Вялость стекала с охранников, словно масло по воде. И Снежка, ускорившись, судорожно похватала свои вещи и побежала, оставляя ребёнка одного.

Когда она проснулась, то обнаружила ровно то, что ожидала, – прижатый к пижаме комок из юбки, капронок и смявшейся рубашки.

Свитер с её инициалами остался в далёком ином мире в руках ребёнка, мимо которого Снежка уже не раз проносилась, оставляя замерзать в снегу.

Глава 2. "со"

«Мне страшно с Тобой встречаться.

Страшнее Тебя не встречать.»

Александр Александрович Блок.

Мия шла на обед, медленно спускаясь вниз по тонущему в воде тротуару, огибая компании студентов. По правую руку от неё весь квартал тянулся решётчатый забор, огораживающий корпуса университета. Мия листала ленту в телефоне. Милые коты сменялись видео с цитатами из обзоров, а они уже уступали место коротким вырезкам из шоу. Ничего тяжёлого или злого, лишь обрывки не напрягающих мозг моментов.

Вдруг сеть заглохла: видео зависло, перестав грузиться, и Мия раздражённо открыла настройки, пытаясь понять, что не так.

– Мия? – Тихий отзвук, почти что шёпот ветра, едва не заглохший от гула проносящихся мимо машин, и она оборачивается раньше, чем вникает, а знаком ли ей вообще этот голос.

Прямо на неё смотрела студентка почти на голову выше Мии. Пристально, немного шокировано. Так, будто бы встретились давно знакомые, но исчезнувшие из жизни друг друга люди. Так, будто бы Ветрова была призраком, явившимся с того света. Женщина почти спросила, откуда студентка её знает, но разглядела льдисто-серые радужки, белые волосы, часть из прядей была выкрашена ядрёно-синим цветом, и в голове сразу мелькнул образ ребёнка, скукожившегося на скамейке.

– Ох. Здравствуйте, – вытаскивая единственный беспроводной наушник, проговорила Мия. – Вы родственница Снежки…?