Лотофаги

© Культурный Шизофреник, 2021

ISBN 978-5-0053-8799-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Лотофаги

95 …Кто от плода его, меду по сладости равного, вкусит,

Тот уж не хочет ни вести подать о себе, ни вернуться,

Но, средь мужей лотофагов оставшись навеки, желает

Лотос вкушать, перестав о своем возвращеньи и думать.

«Одиссея»

Информационный прогресс сопряжён с антропологической деградацией.

С. С. Хоружий

10 августа

Садовое товарищество «Речник» угнездилось на холме в получасе ходьбы от трассы М1, к югу от маленького уездного центра под Смоленском, малой родины первого космонавта, чьё имя теперь и украшает дорожные указатели на въезде в пределы города. От трассы к садам ведёт кривая тропинка: нужно пересечь ручей и пройти по редколесью вдоль поля. Путь не дальний, но тропа петляет по камням и буеракам, так что престарелым дачникам, – тем, кого больше других влечёт к возделыванию земли – нелегко бывает нести с собой даже самую скупую кладь. Поэтому, следуя своему обычаю, Наталья Игоревна Евхаритская, уже на станции начала искать знакомые лица в толпе ожидающих. Она везла домой два тяжёлых пакета с продуктами и была бы не против получить помощь.

Проснувшись утром, она увидела на экранчике своего телефона льстивое уведомление о том, что честный работодатель, промышленный гигант ELLER, где служила она охранницей, перечислил на её счёт мизерное содержание в полтора десятка тысяч рублей. И поскольку она ждала этих денег, она сразу засобиралась в Гагарин, чтобы прикупить еды, заплатить за воду и свет, а также проверить пустующую квартиру. Теперь, сделав всё это, Наталья Игоревна, довольная, возвращалась в сад.

Солнце полыхало над миром. За окном, объятое его лучами, лежало большое пышное поле. Видно было, что у горизонта оно упирается в тёмный лесной массив. Где-то в грязно-голубом знойном мареве  громоздились молочные облака…

Радиоволна доносила до пассажиров голос диктора: пробормотав новости районного масштаба, он пообещал слушателям грозу в конце недели, отчего Наталья Игоревна с удовольствием вздохнула – наскучившая жара понуждала её каждый день бегать с лейкой на огород, а потом ночью она долго не могла уснуть от беспокойства ног и нытья в запястьях.

На очередной остановке, когда схлынула большая часть пассажиров, взгляд Натальи Игоревны скользнул по салону. Один затылок привлёк её. Покрытая лёгонькой матерчатой кепкой лысина показывалась из-за спинки переднего сиденья. Это был Разживин.

Герман Иванович только что вышел на пенсию. У него имелась жена, но вместе их видели редко, из чего любопытными садоводами делались далеко идущие выводы. Участок его находился на соседней линии – за высоким забором высился шикарный трёхэтажный дом с гаражом.

В недавнем прошлом инспектор энергонадзора, Разживин всегда держался бодро, выглядел аккуратно одетым, подтянутым и весёлым. Женщины на него глядели с претензией. Евхаритская окинула взором соседей Германа Ивановича, ожидая увидеть рядом жену, но той нигде не было.

«Один едет» – догадалась она.

Наталья Игоревна ещё не пережила климакс, но уже приучила себя думать о мужчинах исключительно «с практической стороны». Такой подход казался серьёзным. После сорока Наталья Игоревна очень поправилась, заимела второй подбородок и стала серьёзной женщиной. Весь её новый образ сообщал серьёзность. И вот она всерьёз думала о Разживине, как о возможном муже, которого она уведёт от жены и потерпит, чтобы заиметь права на жилплощадь и дачу. Разумеется, Евхаритская понимала, что эти мысли невероятны, но ей казалось необходимым лелеять их, чтобы казаться загадочней и тем самым выделяться на фоне молодых дурочек. Да, это был самообман, но он дарил ей хоть какое-то утешение.

Наталья Игоревна ещё раз с интересом поглядела на затылок Разживина – это несомненно был он.

Автобус подходил к знакомой тропинке. Разживин встал с кресла и, хватаясь за поручни и спинки, поплёлся вперёд. «Нам по пути» – сообразила Наталья Игоревна и тоже взялась за пакеты.

– Здравствуйте Герман Иванович! – поздоровалась она у дверей.

Разживин обернулся с косой улыбкой:

– Здравствуйте-здравствуйте! Давайте, я вам помогу!

– Да не надо, да что вы!..

Водитель распахнул двери и Разживин, сойдя на песок, принял багаж Натальи Игоревны. Вдвоём они побрели вдоль дороги.

– Как там Илья мой? – справилась Евхаритская, когда подошвы их обуви зачастили по примятой траве – Всё доделал?

Разживин взглянул на часы:

– Уже должен закончить… Я как раз, кхм, деньги везу…

Илья – сын Натальи Игоревны – уже месяц как перебрался из города в сад, и жил, подрабатывая на соседских участках. Он возился на огородах, ставил теплицы, латал крыши, поправлял калитки, а теперь докрашивал забор на участке Разживина.

Герман Иванович шёл споро, чуть пригнув голову. На нём, помимо кепки, была белая футболка с широким горлом и мешковатые джинсы; на ногах – кожаные сандалии-плетёнки. Натруженные худые руки его при каждом шаге раскачивались из стороны в сторону, грязное от пигментных пятен лицо влажнело под полуденным солнцем, блеклые серые глаза глядели озабоченно. Наталья Игоревна постоянно отставала, отыгрывая усталость. Она жаловалась на жару, на свои «ленивые» ноги, томно вздыхала, заговаривая о большом букете запахов летом, пускалась в долгие восторженные пассажи, если замечала редкие цветы или крупных насекомых. Чтобы шагалось свободнее и быстрее, Разживин закинул ношу на плечо. Он был внимателен и вежлив, но вопреки привычке говорил мало и только изредка бросал косые и как бы сожалеющие взгляды на спутницу. Наталья Игоревна от того, что разговор не клеился, злилась и на себя и на эти непонятные бегающие движения разживинских глаз и делала всё больше остановок, затягивая и без того утомивший обоих, докучливый диалог. Её тревожили сомнения по поводу своей внешности и поведения. Мысль о том, что она, может быть, выглядит жалкой, вызывала злобу. Когда подошли к садам, она, надеясь дать всему этому другое объяснение, вдруг сказала:

– Герман Иваныч, Илья сейчас всё равно домой… Давайте я деньги-то передам? Скажете, что мне отдали, хорошо?

– А? – удивился Разживин, – Да… Хорошо… Я ему тогда счас скажу тогда… сразу.

– Ага-ага.

И Герман Иванович вынул бумажник, где в отдельном кармашке была заготовлена банкнота в пятьсот рублей…

У ворот, неуклюже пошутив о своей старческой забывчивости, Разживин вернул пакеты, и они разошлись.

Тихо. Ворота разживинского гаража распахнуты, в проём бьёт дневной свет. В углу заметен сидящий на кортах парень с нечистым лицом, Илья. На нём запятнанная чёрная водолазка и обрезанные на коленях трико. На тапках налипло тесто из травы, краски и пыли.

Илья ловит глюк. Погрузив лицо в пакет, он на минуту учащает дыхание… Секунда, ещё секунда… Косой ошалелый взгляд медленно переходит с одного на другое, мысль притупляется, сердце в груди холодеет… Секунда, ещё секунда… Грани предметов меркнут, и мир, словно отражённый в кривом зеркале, сообщает Илье блаженное сомнение – сомнение в реальности всего, что явлено глазу.

Отнявшись от пакета, Илья поднёс к лицу свои запачканные краской, ярко-зелёные пальцы.

Сжимая и размыкая их, с дурашливой полуулыбкой наблюдал он за тем, как пальцы прилипают друг к другу. Под парами ему казалось, что это лопаются зелёные вши. Его поразило то, как мастерски он уловлял вшей, которые всегда пробегали как раз тогда, когда он сводил пальцы. Илья раскрыл пакет и, углубив лицо внутрь, сделал несколько жадных вдохов.

На улице звякнула упавшая жестянка. Уходя в гараж, Илья приставил её к калитке, чтобы вовремя очнуться, если вернётся хозяин. Теперь, пытаясь сообразить, откуда донёсся звук, Илья замер и всматривался выпученными глазами в стену. Послышались шаги. Илья мигом скрутил пакет в кулаке – пакет лопнул, и краска закапала на колено.

– Илья! – позвали снаружи.

Илья дёрнул два раза кулаком, думая, что отбрасывает пакет в сторону, и, спотыкаясь,  выскочил на улицу.

Забор был почти готов. Оставалось домазать с полдесятка штакетин. Илья уселся в траву на том месте, где прервал работу и только теперь увидел, что всё ещё держит прохудившийся пакет. Он разжал и обтёр ладонь, оставив на лопухах бесформенный зелёный ошмёток.

– Илья! – донеслось сзади.

Илья достал из-под себя запачканную землёй кисточку и погрузил её в банку.

– Илья! – из-за сарая вышел Разживин – А, ты тут!.. Скоро закончишь?

– Да уже…

– Я это… встретил… я деньги матери твоей отдал. Если это… Когда обедать пойдёшь… В общем, деньги уже у неё.

Сцепив зубы, Илья молча возил кисточкой по штакетине. Разживин постоял и, не дождавшись ответа, зашаркал прочь.

– Говяжья рожа, мудозвон старый! – неслышно пробормотал Илья.

Он с силой и ненавистью харкнул на забор и стал набрасывать краску густыми шлепками, быстро растаскивая её широкими движениями книзу и кверху. Минутой позже всё было кончено. Бросив кисточку на песок, Илья зашагал к дому.

Хотя Разживин пропустил мимо ушей речи спутницы и не обратил должного внимания на её заискивания и ужимки, домой Евхаритская пришла в боевом расположении духа. Улыбаясь своим тайным мыслям, она сноровисто выгрузила продукты, протёрла стол и с весёлым ожесточением принялась за готовку.

Включив телевизор, она дождалась, когда закипит чайник, затем наполнила кипятком маленькую блестящую кастрюльку и, поставив её на огонь, села к столу – так удобнее было чистить овощи.

В кухню из погреба тянуло прохладой. По телику шёл какой-то слезливый сериал, воробьи почирикивали на вишне возле окна и муха, залетевшая в дом, билась о плафон люстры, которую Наталья Игоревна зажгла, чтобы не портить зрение.

Кухня в их стареньком двухэтажном домишке соседствовала с летней верандой, где стоял полированный, раздвижной стол, ещё советские стулья с высокими спинками, а также скрипучее кресло-качалка, на заказ сплетённое из лозы местным умельцем. На веранде всегда было светло и уютно…

Зазвонил мобильник в кармане сумочки.

Наталья Игоревна отложила картошку и, обтерев полотенцем руки, посмотрела на экранчик. Неизвестный номер высвечивался на нём.

– Алё? – cпросила в трубку.

– Здравствуйте. Я звоню по поводу квартиры… – откликнулся грубоватый женский голос на том конце – Вы ещё не сдали?

– Здрасьте! Пока свободно…

– Я хотела бы снять на неделю, можно? Сколько будет стоить?

Евхаритская почесалась в затылке:

– Ну, если на неделю… Пять тысяч, плюс коммуналка. Вас устраивает?

– Пять тысяч?.. – задумались на том конце – Окей. Давайте завтра утром встретимся, вы мне квартиру покажете и ключики я возьму. Вы сможете?

– Ага, где-то после девяти часов я подъеду.

– Я тогда вам наберу, хорошо? Вы только не сдавайте больше никому до завтра!

– Ладно, договорились! – засмеялась Наталья Игоревна – Только и вы уже точно приезжайте, не обманывайте!

– Нет-нет, я обязательно буду.

Попрощавшись, Евхаритская положила телефон возле себя и вдруг оцепенела, заслышав позади скрип половицы.

– Илья! – обернулась она – Нельзя же так пугать, ну!

Илья угрюмо протиснулся в дом, сел к столу.

– Сейчас сготовится, подожди немного… – вздохнула Наталья Игоревна – Налить чаю пока?

С кастрюлькой она подошла к электроплитке, сняла крышку и бережно начала пересыпать нарезанные соломкой овощи в бурлившую воду. Сын исподлобья глядел в телевизор.

– Будешь? – переспросила Наталья Игоревна.

– Разживин деньги отдал тебе?

– Сыночка, давай покушай сначала… С самого утра голодный, наверное…

Наталья Игоревна шагнула от плитки к столу и погладила сына по волосам. Илья отстранился и, проскрежетав стулом, отправился на веранду, прикуривая на ходу. На антресоли Евхаритская нашла кружку, налила в неё чай, понесла следом.

– Деньги где, мам? – повторил Илья.

Он держал грязно-зелёными пальцами сигарету, продолжая хмуро глядеть под ноги. Евхаритская всплеснула руками:

– Илья, ну хоть бы умылся, прежде чем за стол садиться! Иди, растворитель возьми наверху.

Она поставила кружку на скатерть, и обернулась, готовая идти за полотенцем, но не успела и двух шагов сделать, как из-за плеча полетел гневный окрик:

– Ма, ты глухая что ли? Где, говорю, деньги мои?!

У Натальи Игоревны похолодело внутри. Она живо обернулась и попятилась к телевизору, скрестив на груди руки. С напряжением в голосе пробормотала:

– Так, ты чего кричишь?

Илья вместо ответа подхватил и швырнул в мать кружкой. Кипяток выплеснулся на стену и на плитку, чай зашипел на раскалённом тэне. Лёгкая пластмассовая кружка попала в губу, скакнула на полку и там завертелась. Из губы засочилась кровь. Евхаритская проглотила подступивший к горлу комок, шагнула к сумке. Вынув деньги, она бросила их на стол и спешно убежала к себе.

– Чё ты вымораживаешь-то меня!! – завопил Илья в спину.

Наталья Игоревна судорожно искала резиновые сапоги. Натянув их, она неверной рукой схватила корзинку под грибы и выскочила на улицу. Сын молча пил чай с булкой, когда она проходила мимо. Его поза была выражением зла и презрения.

К лесу вела узкая стёжка. Прижимая к разбитой губе рукав чёрной ветровки, Наталья Игоревна семенила по ней вдоль дачных наделов. Она шла, приклонив голову, и делала над собой усилие, чтобы умирить плач. Тёрла и щурила воспалённые глаза и поправляла взлохмаченные ветром волосы, которые в спешке не успела убрать должным образом. Не дай бог, кто-нибудь из соседей увидел бы её такой. Щёки жгли слёзы жестокой обиды на Илью. По привычке, появившейся у неё в последние годы, Евхаритская внушала себе, что у сына снова замкнуло в голове; что он опять обдышался клеем и действовал в состоянии помутнения ума; что и сама она сильно сглупила, взяв у Разживина чужие деньги. Так она думала, но если прежде подобный ход мысли помогал ей справиться с терзающей душевной болью, то теперь делалось только хуже. Выходило так, что она просто не могла заставить Илью вести себя уважительно и только поэтому придумывала ему алиби.

– За что-о?.. – шептала она про себя – Я же ему во всём помогаю… Я же ему…

И она задыхалась перед лицом ужасной несправедливости мира.

Перейдя поле, Наталья Игоревна присела на опушке леса и дала волю рыданиям. Спиной к толстому стволу дерева, сидела она на траве и вспоминала, каким хорошим и справедливым мальчиком был её сын когда-то…

Едва окончив школу, Наталья Игоревна – а тогда просто Наташа, – перебралась в Смоленск, чтобы учиться на повара. Первой же осенью её обрюхатил уголовник, отдыхавший между отсидками на шее многодетной супруги, у которой девушка сняла угол. Учёбу пришлось забросить. Она вернулась в Гагарин под крыло уже тяжело заболевшей матери и вскоре переняла на себя её родительское бремя.

Илья рос обычным ребёнком. Учился как все – без больших успехов и неудач. В старших классах, попав на выставку «Моё хобби», обнаружил интерес к рисованию и три следующих года, пока не бросил, посещал художественную школу. И всё это время они жили мирно: ни дома, ни в школе, ни на улице поведение Ильи не становилось предметом особого обсуждения. Так что Наталья Игоревна не слишком переживала за будущее своего ребёнка, считая, что он без труда найдёт колею в жизни. Нужно просто ждать. А пока она бралась за любую работу, всё – чтобы купить больше игрушек, хорошую одежду, мольберт или велосипед, чтобы дать сыну образование и возможность устроить своё счастье.

Эти мечтания оборвались внезапно… Однажды – Илье шёл уже девятнадцатый год – октябрьским вечером, сын возвращался домой после праздничного застолья, проведённого в кругу друзей-однокурсников. В тесном переулке злой человек подошёл со спины и, свалив юношу наземь ударом чего-то тяжёлого и тупого, опростал карманы его одежды, попутно унеся с собою и часть ещё неокрепшей души. До ночи, прежде чем прохожие обнаружили и отвезли его, окровавленного, в больницу, Илья лежал под балконами в свете окон старой общаги. А утром, придя в сознание, узнал от врачей, что получил повреждение мозга и отныне до скончания века обязан жить с титановой заплатой в кости черепной коробки. Вскоре обнаружились проблемы в общении: Илья упускал окончания слов, когда говорил, иногда и вовсе терял способность выражать мысль, и лишь полгода спустя, после долгого курса физиотерапии, речевые навыки стали восстанавливаться. Но едва Наталья Игоревна облегчённо вздохнула, решив, что крупные несчастья обошли семью стороной, как, словно в наказание за её преждевременный оптимизм, открылась действительная беда: Илья замкнулся в себе, стал уходить в запои, нюхал лак и бензин, сделался задиристым и жестоким. Да, лаком дышал он ещё и раньше. На памяти Евхаритской было два случая, когда она заставала сына с пакетом дома. Но то была лишь маленькая детская глупость, а теперь, когда вдыхать пары начал сложившийся человек, это уже никак не казалось ей пустяком. Теперь она заставала его на заросшем пустыре за их домом. Илья с баклажкой пива, спрятанной под куртку, сидел на земле, клонясь над банкой с клеем или бензином. Втыкал в пространство, хохоча над тем иллюзорным, что представало перед ним в минуты токсикоза. Другой раз, надышавшись, Илья шёл к дороге и подолгу стоял на обочине, ожидая лихого водителя, чтобы пробежать прямо перед бампером его автомобиля – такой странный способ пощекотать нервы, придуманный его повреждённым умом. И ещё об одном подобном развлечении рассказывали Наталье Игоревне. Перебрав пива, её Илья садился в городской автобус и приставал к пассажирам, в надежде затеять драку, что, слава богу, никогда не сбывалось, потому что в маленьком Гагарине все его знали и старались не замечать. Иногда, если Илья вёл себя совсем уж неподобающе, его сообща выталкивали на обочину и тогда он шёл к кустам и рыдал, даже и не рыдал, а рычал сквозь слёзы: «Неужели это я? Неужели это моя жизнь?»

Горькие безадресные стенания, не раз слышанные горожанами, передавались матери и вот теперь против воли вставали в памяти, заставляя Наталью Игоревну содрогаться от обиды и жалости.

Евхаритская пошевелилась, едва не упала и поняла, что дремлет. Она поднялась, утёрла лицо, не спеша, побрела по тропе. Раз уж она оказалась в лесу, хорошо бы собрать грибов или ягод. Но мысли о сыне ещё долго не отпускали её, так что в уме снова и снова рождались воспоминания о неприятностях, пережитых в прошлом.

Да, она пожертвовала всем ради него… Работала с утра до вечера, напрочь отказалась от личной жизни, каждый год копила на отпуск, чтобы летом побывать с сыном на море. Как и почему совместный их быт обернулся тем кошмаром, в котором она жила ныне?

И Наталья Игоревна припомнила, как месяц тому назад сама она укрыла Илью на садовом участке…

Прошёл год после травмы. Илья устроился в автосервис, ему удалось сдать на права, он взял в банке кредит и купил подержанную иномарку. Это был японский хетчбэк – ниссан альмера, новая модель. Раз или два Наталья Игоревна видела, что Илья подвозил девушек, и ждала – вот-вот сын найдёт жену, оставит свои привычки и превратится в благоразумного человека, опору и защиту для близких. Каждую весну она стала переезжать на дачу, оставляя сына одного в городской квартире, дабы он в тиши и покое свободно строил личную жизнь. Но ни в первый, ни во второй год Илья не женился. От машины он вскоре избавился, не сумев совладать с кредитом, а оставшиеся деньги профестивалил. Едва проводив мать, он устраивал дома вертеп, пускался в загулы и искал неприятностей. На редкие же упрёки отвечал, что это в его понимании и значит – строить личную жизнь.

По уже утвердившемуся сценарию завязался и этот год: в апреле Наталья Игоревна уехала в сад. Илья загулял, но в середине июня вдруг прикатил в «Речник», объяснив внезапный визит скукой и желанием помочь по хозяйству. Приехал сильно побитый, заикающийся, с большой гематомой на шее. На все расспросы и предложения он отмалчивался, а в городе от болтливой соседки, Наталья Игоревна узнала, что у Ильи стали бывать двое парней. Они вызывали его на лестницу, беседовали на повышенных тонах, угрожали расправой. Но кто это приходил, а главное чего они хотели, соседка не знала. Тогда-то Наталья Игоревна и упросила сына остаться – и вот уже месяц Илья жил вместе с ней, на даче…

Наталья Игоревна забиралась всё глубже в лес. Исхоженные тропинки кончились, теперь пошли непролазные кущи. Солнечный свет еле проникал сквозь высокие кроны, на поросших папоротником полянах царил благодатный покой. Пели далёкие птицы, шумели листья над головой, поскрипывали качавшиеся деревья и кто-то невидимый словно нашёптывал в ухо обещания, что всё в конце концов образуется.

Наталья Игоревна подняла глаза к небу, вдохнула лесного воздуха и тихонько запела:

Вот и лето прошло

Словно и не бывало

На пригреве тепло

Только этого мало…

От силы и нежности собственного голоса, от безмятежности, царившей вокруг, она, наконец, пришла в себя. Походка её стала легче, зрение обострилось, руки проворней зашарили в густых травах. Сами собой на ум приходили слова песен, тех старых песен, что были популярны в дни её молодости; тех, слова и мотивы которых она хорошо знала и легко могла воспроизвести на слух:

Между мною и тобою – ленты шоссе.

Крики чаек над водою, травы в росе…

Что заблудилась, Наталья Игоревна поняла, когда тропинка, по которой она брела всё время, вдруг исчезла, а почва под ногами сделалась мягкой и начала затягивать подошвы её сапог – с каждым шагом всё глубже. Наталья Игоревна вылезла из хляби и постаралась вспомнить, в какую сторону и как долго шла она в лес. И получалось то, что она уже должна набрести на ограждение гагаринского заповедника, у рубежей которого приютилось садовое их товарищество. Как и все местные, Евхаритская знала, что, двигаясь вдоль ограждения, можно выйти к трассе, а оттуда добраться до «Речника». Значит забор и надо искать.

По солнцу она определила себе направление, и, выбирая места посуше, зашагала вперёд.

Уже скоро из-за деревьев показалась узорчатая рабица – она окаймляла заповедную зону. Наталья Игоревна удовлетворённо вздохнула, но мысль о том, что вскоре снова она столкнётся с Ильёй (конечно уже напившимся) и ей опять придётся терпеть грубости и оскорбления, показалась невыносимой. «Здесь, в глухих дебрях, так хорошо, так спокойно – думалось ей – Не лучше ли вернуться на дачу поздним вечером, и тотчас же повалиться в кровать от усталости?»

И она повернула в другую сторону.

Сколько себя помнила, Евхаритская ни разу не была на территории заповедника. Знала: зона патрулируется инспекторами природоохранной службы, нарушителям грозит штраф и другие неприятности и ещё слышала от знакомых, что лес кишит диким зверьём. Прежде эти риски увели бы её прочь, но теперь сердце зашлось от жгучего любопытства. Быть может, так о себе заявляла назревшая потребность отвлечься от злых мыслей о сыне, а может общая взвинченность нервной системы требовала от неё авантюрного жеста, так или иначе, но было что-то, что заставило Евхаритскую найти деревце, стоявшее вплоть к сетке забора, и перелезть. Себе в оправдание она сказала:

– Там, наверное, целое море грибов…

Часом позже Наталья Игоревна застала себя в малиннике, где она, алчная, обрывала перезрелые ягоды. С мыслью о том, что «хорошо бы ещё осмотреть окрестности», она вылезла из бурелома и скоро очутилась на широком лугу, усыпанном синими звёздами чертогона, белой снытью, клевером да полынью. Вдалеке необоримой стеной вставали ядовитые стебли борщевика. Наталья Игоревна пошла по поляне, любуясь растениями, наслаждаясь голосами птиц и шёпотом ветра. Удивительный, чуть слышный эфир, обещая какое-то счастье, плыл над цветами. Евхаритская пригнулась к земле и глубоко вдохнула, и ей захотелось разыскать источник этого благоухания. Один за другим, она принялась рвать цветы, мяла в руках колоски и листья – всё было не то. Когда дошла до зарослей борщевика, поняла, что запах усилился. Евхаритская потянула носом и даже ахнула от внезапного наплыва чувств. Она накинула и стянула завязками капюшон, руки убрала в рукава и с осторожностью вторглась в ряды поганого борщевичного войска. Скоро борщевик кончился, её снова обступила высокотравная непролазь. Запах стал крепче. В попытке понять, что так глубоко волнует её, Наталья Игоревна с удовольствием вбирала грудью пьянящий воздух. Ароматный его состав не был похож на сложные букеты дорогих вин или деликатесов, он вообще был «не про еду», но это не был также и запах изысканного парфюма или восточных благовоний – пахло как бы самим светом, раем земным. В горле у Натальи Игоревны першило, голова кружилась, и дрожь волнами прокатывалась по телу. С азартом кладоискателя переходила она от дерева к дереву, сгибала молодую лозу, тревожила землю мыском сапога и задавала себе один и тот же простой ясный вопрос: «Откуда запах?» Казалось, аромат творился в воздухе из ничего. Столбцы солнечного света тут и там били сквозь реденькую листву, и, если дул ветерок, рассыпались, золотыми спицами прохватывая пространство. Под ногами оказывались всё те же ростки клевера и лебеды, одинокий вороний глаз смотрел из былинок пырея. Сапог натолкнулся на что-то твёрдое. Евхаритская отступила назад и увидела вырост в траве. Это был срамной уд грибницы. Наталья Игоревна, встала на колени, потянула носом и сразу же поняла – вот оно! Сильный, гладкий, голубовато-розовый уд торчал из земли, извергая вовне душистые протуберанцы.