Дремлющие

ВСЁ ТОЛЬКО НАЧИНАЕТСЯ

29.08.2044 год.

Дорогие новоприбывшие друзья. Добро пожаловать в город Эндримбург, где открываются двери в мир снов! Сегодня нашему городу исполняется двадцать лет. Так отпразднуем эту знаменательную дату забвения!

Солнце медленно опускалось к горизонту, тускнея и превращаясь в блеклый оранжевый диск, словно кто-то провёл по нему мягкой кистью, стирая насыщенность красок. Небо же, напротив, разгоралось на его краю проступал нежный розовый оттенок, растекаясь по облакам, будто растворённые в воде чернила.

Вокруг звучала музыка – громкая, живая, пульсирующая. Она переплеталась с радостным смехом, возгласами, разговорами, создавая ощущение величественного праздника, словно весь город вздохнул полной грудью. Эндримбург сиял: над домами взлетали вспышки фейерверков, рассыпаясь над площадью россыпью сверкающих искр.

Поверните голову вправо и увидите танцующие голограммы. Они кружатся в воздухе, переливаются всеми цветами, манят, словно живые. Их единственная цель втянуть людей в свою яркую, зажигательную атмосферу. А теперь взгляните левее: голодны? Идите туда. Ряд палаток с закусками дымит и шкворчит на все лады. Здесь вам и ароматная морская живность на гриле, и золотистая жареная кукуруза, и сладкие лепёшки, и напитки на любой вкус. Разве не восхитительно? Везде вспыхивают огни камер, люди спешат увековечить этот день, свои улыбки, свои эмоции. Хотите прокатиться на аттракционе? Пожалуйста. Сегодня можно всё. Эндримбург отмечает двадцатилетие, и главная площадь стала сердцем праздника, магнитом для туристов, искрящейся в ритме большого торжества.

Именно отсюда начинается наша история. Добро пожаловать – в мир снов.

– Чёрт!.. Смотри, куда прёшь, паршивец! – раздалось совсем рядом хриплое, раздражённое рычание. Огромный мужчина возвышался над мальчишкой, словно закрывая собой не только его обзор, но и яркую вывеску, горевшую за спиной. Его лицо исказилось недовольной гримасой: нахмуренные брови и тяжёлый взгляд делали его почти угрожающим. В руке он держал бутылку. Когда мальчик случайно задел его, часть содержимого выплеснулась наружу, оставив тёмное влажное пятно на его обтянутой футболке. Резкий запах алкоголя тут же ударил в нос – едкий, неприятный, тяжёлый. Здоровяк сжал бутылку левой рукой так крепко, будто держал в ней что-то бесценное. Правой попытался вытереть одежду, но только размазал пятно ещё шире.

«Скажи спасибо, что я украсил твою футболку лучше, чем содержимое этой бутылки»,– мелькнула у мальчишки дерзкая мысль.

Но вслух он не сказал ничего. Ни слова оправдания. Ни извинения.

– Ну и наглец… Даже не извинишься? – проворчал мужчина. Его голос стал ниже, опаснее. – Ладно. Похоже, тебя придётся учить манерам. – Его массивная рука рванулась вперёд. Пальцы сомкнулись на волосах мальчика с такой силой, что тот едва удержался на ногах.

– А-ай! – тонкий, испуганный крик вырвался из его горла, разрезав тёплый вечерний воздух. Ещё мгновение назад улица казалась спокойной, но теперь в ней словно появилось невидимое напряжение.

– Не нравится? – усмехнулся здоровяк, подтягивая его ближе. – Сейчас я тебе объясню…

– Хватит.

Голос прозвучал негромко. Но в нём было столько спокойной уверенности, что окружающий шум будто на мгновение стих. За спиной мужчины появилась высокая тёмная фигура. Незнакомец положил ладонь ему на плечо – без резких движений, почти спокойно. Однако в этом жесте чувствовалась сила человека, который не сомневается в собственных действиях.

– Отпустите мальчика.

Те же слова. Тот же ровный тон. Здоровяк, поглощённый своим гневом, сначала даже не обернулся. Он лишь раздражённо фыркнул, собираясь проигнорировать вмешательство. Но затем чужая рука сжалась сильнее. Настолько, что под его кожей что-то болезненно хрустнуло.

Перед ним стоял высокий мужчина в чёрном. Глубокий капюшон скрывал его лицо, погружая черты в густую тень. Видны были лишь очертания подбородка и глаза… или то, что могло сойти за глаза. Они не моргали. Не двигались. Не выражали ни злости, ни раздражения, ни даже любопытства, словно принадлежали человеку, который давно забыл, что такое эмоции.

«Хрыч… старый хрыч», – мелькнуло в голове у толстяка. Именно так он позже запишет в своих показаниях: «Вмешался какой-то ХРЫЧ». Но сейчас ему было не до насмешек. Он сглотнул, попытался расправить плечи и вернуть себе прежнюю уверенность – ту самую, которая ещё несколько секунд назад заставляла его чувствовать себя хозяином положения.

– Слышь… мужик… – пробормотал он. Голос предательски дрогнул. – Шёл бы ты своей дорогой…

Он хотел, чтобы это прозвучало как угроза. Но получилось иначе. Слова больше походили на жалкую просьбу, почти на попытку убедить не незнакомца, а самого себя, что он всё ещё контролирует ситуацию. Этого мгновения хватило. Мальчишка рванул с места. Он бросился прочь так быстро, что едва не потерял башмаки, оставляя после себя только стук быстрых шагов и растворяющийся в шуме площади детский смех.

– Эй! Эй, стой! – рявкнул здоровяк, вытягивая шею. – Ну мужик… ты у меня… Эй! Ты где?..

Но ответом ему была лишь тишина. Тёмного незнакомца больше не было. Ни шагов. Ни силуэта. Будто он никогда и не стоял рядом, а был всего лишь призрачным отражением среди огней праздничного вечера. Толстяк остался один посреди шумной площади, сжимая бутылку, которая теперь заметно дрожала в его руке. А город продолжал жить. Над улицами проплывали дроны, и с высоты разносился мягкий, безупречно спокойный голос рекламной системы:

– Эндримбург – город, где вы можете чувствовать себя в полной безопасности! Вашему здоровью ничего не угрожает. Прекрасного праздника всем нам!

Голографические изображения танцевали на фасадах зданий. Над головами вспыхивали фейерверки. Смех людей разлетался по улицам, словно волна, стирающая любые следы случившегося. Для большинства этот момент уже закончился. Обычная случайность. Короткий эпизод среди тысяч других. Но для кого-то он был не концом. А началом. Началом истории, которая однажды изменит судьбы многих. Истории, которая только вступала на свою тропу.

2

– Ты в порядке? – тихий голос разрезал тишину переулка.

Мальчишка вздрогнул так резко, словно его окатили ледяной водой. Он невольно поднялся на цыпочки, будто стремился стать легче, меньше, почти незаметным, словно тень, которую можно было бы не заметить в темноте. Только теперь он почувствовал, насколько сильно напряжено его тело: мелкая дрожь пробежала по плечам, кожа на руках покрылась мурашками, а холод ночного воздуха впился в тонкую ткань одежды и добрался до самого сердца. Медленно, с трудом заставляя себя двигаться, он повернул голову и краем глаза уловил движение в глубине переулка. Там, среди густых теней, стояла фигура человека.

– С тобой всё в порядке? – снова спросил незнакомец.

В этот момент луна, словно услышав его голос, медленно выбралась из-за тяжёлого мутного облака, и её бледный серебристый свет пролился на мужчину. Лучи скользнули по чёрному одеянию, обозначая очертания его силуэта, но лицо всё ещё оставалось скрыто в полумраке. Мужчина сделал шаг вперёд – медленный, осторожный, почти нерешительный, словно перед ним был не ребёнок, а маленькое дикое существо, которое можно спугнуть одним неверным движением.

Мальчик тут же отступил назад. Их движения оказались почти зеркальными: один шаг вперёд – один шаг назад, будто между ними натянулась невидимая нить, заставлявшая обоих реагировать друг на друга. Мужчина мгновенно остановился. Затем медленно поднял руки ладонями вверх – простой жест, понятный без объяснений. В открытых ладонях не было угрозы, только спокойствие и готовность показать: он ничего не скрывает. Это немного ослабило напряжение. Совсем немного. Мальчик всё ещё вздрагивал, несколько раз быстро моргнул и продолжал смотреть на незнакомца с настороженностью, почти болезненной для такого маленького лица. Внутри него сталкивались разные мысли: доверять или убегать? Кричать или сделать вид, что ему не страшно? Остаться или воспользоваться первым шансом и исчезнуть? Его ноги уже сами начали поворачиваться в сторону выхода из переулка, тело будто приняло решение раньше разума. Но мужчина заметил это движение раньше, чем мальчик успел сделать хотя бы один шаг. И тогда он неожиданно опустился на землю. Прямо на холодный асфальт. Он сел, подняв руки ещё выше, словно школьник, который сдался в дворовой игре и теперь доказывал, что у него нет никаких плохих намерений.

– Не бойся. Я не кусаюсь, – мягко сказал он. – И обижать тебя не собираюсь.

Он не опускал рук.

– Если тебе слишком страшно, можешь уйти. Я не встану, пока ты не уйдёшь. Обещаю.

Слова были простыми. Даже немного нелепыми. В них не было ни хитрости, ни попытки казаться важным. Но страх всё равно ещё держал мальчика крепко, накатывая короткими, острыми волнами. Только когда свет старой дрожащей лампы над переулком наконец упал на лицо мужчины, напряжение начало понемногу отступать.

Перед ним сидел худощавый человек, на вид ему было около тридцати или сорока лет. Лёгкая небритость покрывала его лицо, а усталые черты странным образом сочетались с добротой. В его глазах отражалось что-то необычное – смесь любопытства, тепла и искренней симпатии, будто эта встреча, такая случайная и странная, была для него чем-то важным. Мальчик осторожно сделал шаг ближе, шаркая пыльными ботинками по асфальту. Теперь, оказавшись под светом фонаря, он выглядел ещё более измученным. Под глазами залегли тяжёлые тени бессонной ночи, волосы спутались и давно потеряли привычный вид, словно вода не касалась их уже много дней. Огромная футболка висела на нём бесформенным мешком, будто её случайно надели не на ребёнка, а на взрослого человека.

– Крутая футболка, – неожиданно заметил мужчина, чуть наклонив голову. Он прищурился, рассматривая красную надпись на чёрной ткани. – Не слышал о таком исполнителе. «Wind… рэп», правильно?

Футболка была настолько велика, что казалось: ещё немного – и она действительно сможет поглотить мальчика целиком. Но именно в этой нелепой одежде, с повязкой на лбу, закатанными до голени штанами и растрёпанными после драки волосами, он выглядел не странно, а скорее трогательно. В нём было что-то хрупкое и одновременно упрямое.

– Он недавно начал… петь? – продолжил мужчина. – Я вообще не большой любитель рэпа, но вот «Трэвис Скотт», «Элмо Кеннеди О’Коннор» – это мне нравится. Особенно…

– Рэп не поют. Рэп читают, – тихо поправил мальчик. На его лице появилась робкая улыбка. Он осторожно сел напротив мужчины. Огромные глаза всё ещё оставались настороженными, но в них впервые за долгое время появилось настоящее любопытство. Мужчина поднял брови, искренне удивившись. А затем расхохотался. Громко, открыто, до хрипоты.

– Ха-ха! Прошу прощения! Читают! Совсем забыл… Или уже так не говорят? – Он согнулся от смеха, едва удерживаясь на месте. Его голос всполошил воронов, устроившихся на крыше соседнего дома. Птицы резко каркнули и взмыли в тёмное небо, хлопая крыльями над переулком. Мужчина вытер выступившие слёзы рукавом плаща, всё ещё не опуская поднятых рук. Со стороны он выглядел настолько нелепо, что мальчик, сам того не ожидая, тоже тихо рассмеялся. Но даже сквозь смех он продолжал наблюдать за незнакомцем. Он всё ещё оценивал его. Всё ещё ждал подвоха. Через минуту мальчик глубоко вдохнул и тихо произнёс:

– Ты странный… но спасибо. – Он немного замолчал. – Спасибо, что помог с тем толстяком.

Его голос всё ещё дрожал, и страх прятался в каждом слове, но сам он стоял удивительно ровно. Ни один мускул не выдавал внутренней паники. На лице застыла странная улыбка, почти нарисованная, не совсем естественная, но упрямая, словно он изо всех сил пытался убедить не только мужчину, но и самого себя, что всё под контролем. И именно в этот момент стало понятно: их знакомство, начавшееся среди страха, темноты и недоверия, только начиналось.

3

Высокие монументальные дома и величественные дворцы тянулись вдоль улиц, словно гигантские стражи, застывшие на посту. Их башенки соединялись между собой изящными арочными мостами, будто легкими каменными нитями, сплетёнными в воздухе. Кованые ажурные решётки обрамляли многочисленные балконы и террасы, создавая хрупкий контраст с суровым камнем стен. Несмотря на то, что большая часть города была возведена в духе минимализма, хай-тека и стиля прерий, немало старинных построек по-прежнему сохраняло черты классической европейской архитектуры. Каждая улочка здесь могла стать страницей из учебника истории, настолько разнообразно и смело смешивались эпохи.

Стоило пройти лишь один квартал, чтобы убедиться в этом. Справа громоздились здания строгих пропорций: симметрия фасадов, четкость линий и ясность геометрии придавали им почти математическую красоту. Слева же прятался скромный домик с характерной двускатной крышей, широкие свесы которой выдавали его происхождение, старое доброе шале, словно перенесённое прямиком из горной деревни. Таков был Эндримбург – город, в котором соседствовали то, что казалось несочетаемым, но при этом ни капли не спорило друг с другом.

Город был невероятно огромен. Настолько, что попутчики, проходящие мимо, легко могли заблудиться, не заметив, как одна улица незаметно перетекает в другую. Но даже в своём монументальном размахе Эндримбург не терял тепла: растительность здесь была в изобилии. Небольшие кустарники, клумбы и миниатюрные деревья украшали подворотни и переулки, а просторные скверы и парки дышали спокойствием. Казалось, каждый уголок города благоухает от тихих улочек до широких проспектов.

На северо-востоке местность становилась открытой, просторной. Здесь река Львания несла свои воды через фермерские угодья. Из года в год её воды терпеливо и настойчиво подтачивали берег, будто река в безмолвном стремлении расширить своё русло искала новые границы для своего пути. Над рекой возвышался металлический мост высотой в сто шесть метров, инженерное чудо, соединяющее два берега, как союз древности и современности. Львания текла плавно, изгибаясь ленивой дугой, и далеко на севере её воды исчезали за горизонтом.

Местные жители давно полюбили эти места: они часто приходили к реке с удочками или просто посидеть у воды, слушая её вечный, успокаивающий шёпот. Совсем другая картина открывалась на юго-западе. Именно эта часть города считалась самой живописной. В 2028 году правительство приняло смелое решение – снести несколько небоскрёбов и освободить пространство для зелёных полей. Теперь там раскинулась почти сельская идиллия: трава, ветер и чистейший воздух, к которому горожане относились с особым трепетом.

И пусть вы ни в коем случае не подумайте, будто в остальном Эндримбурге воздух плох. Напротив, здесь удивительно благоприятная среда: пенсионеры живут долго, а уровень рождаемости превышает семьдесят один процент. Что уж говорить – Эндримбург действительно можно назвать городом снов.

А может быть… не только Эндримбург. Возможно, в каждом городе, если присмотреться внимательнее, живёт частичка мечты.

4

Они расположились на стульях, обтянутых мягкой багряной кожей, которые словно были созданы специально для этой праздничной площади, гармонично вписываясь в её яркую, торжественную атмосферу. Под светом многочисленных фонарей поверхность кресел едва заметно поблёскивала, будто её покрывал тончайший слой лака, придавая им почти праздничную изысканность. Мужчина, представившийся Севастьяном, неторопливо наслаждался содовой с шоколадом – сочетанием необычным и, возможно, даже странным для многих, но по спокойному и довольному выражению его лица было ясно, что этот напиток пришёлся ему по вкусу. Напротив него мальчик, устроившись поудобнее, с нескрываемым удовольствием принялся за свой второй хот-дог. Теперь он ел уже не с той стремительностью, с какой набросился на первый, словно боялся, что еда исчезнет раньше, чем он успеет насытиться, но внимательный взгляд мужчины говорил о другом: мальчик был твёрдо намерен довести начатое до конца и не оставить после себя ни единой крошки.

– Смотри, язык не проглоти, – с лёгкой насмешкой произнёс мужчина, окинув взглядом шумную, наполненную светом и движением площадь.

– Ощень вку-но… сшасибо… – пробормотал мальчик, продолжая жевать с такой сосредоточенностью, будто кто-то в любой момент мог попытаться отнять у него этот драгоценный последний кусок. – Я никогда… в жиз-ни… не ел два хот-дога подряд. Во всяком случае, таких… больших!

Его слова едва успевали звучать, потому что булка в его руках исчезала с поразительной скоростью, словно не съедалась, а растворялась в воздухе, оставляя после себя лишь несколько крошек на ладонях. Тем временем площадь продолжала жить своей собственной яркой и шумной жизнью. Стрелки часов приближались к половине десятого вечера, но город и не думал погружаться в сон. Сегодня отмечали важную дату, и люди со всех окрестных улиц вышли из домов, чтобы стать частью общего праздника, разделить чужую радость и почувствовать себя единым целым с этим огромным, сияющим пространством. На фасадах зданий оживали голографические плакаты, переливаясь множеством цветов и наполняя улицы звонкими механическими голосами. Они снова и снова призывали горожан веселиться, наслаждаться каждым мгновением, не упускать ни секунды радости – ни днём, ни ночью, словно сам город боялся остаться в тишине хотя бы на короткое время. Тёплый августовский воздух был густым и почти липким, словно впитал в себя всё летнее тепло последних дней. Конец месяца уже приближался, но жара всё ещё держалась уверенно, не желая уступать место прохладе. На газонах густая, насыщенно-зелёная трава блестела от вечерней росы, источая свежий, чуть влажный аромат земли и растений. На западной стороне площади каприфоль разрослась настолько пышно, что её ветви почти тянулись к свету фонарей, а среди белых и розовых цветов лениво кружили тяжёлые от сна пчёлы. Они медленно перелетали от одного бутона к другому, словно и сами не хотели покидать этот спокойный уголок посреди всеобщего праздника.

Севастьян допил свой сладкий молочный коктейль – холодный, густой, с лёгким хрустом растаявшего льда, – поставил стакан в сторону и снова посмотрел на мальчика. В его взгляде смешались любопытство, едва заметная улыбка и какое-то тихое внимание, будто за этим простым моментом он видел нечто большее, чем просто ребёнка, который впервые за долгое время позволил себе наесться досыта.

– Как тебя зовут?

Мальчик, запивая последние кусочки хот-дога клубничным коктейлем, шумно втянул воздух через соломинку и вдруг совершенно беззастенчиво, на весь столик, громко отрыгнул.

– Маааарк… ай, – протянул он, словно не просто произносил своё имя, а с удовольствием исполнял маленькую песенку, посвящённую самому себе.

За соседним столиком сидела статная дама в шелковом шарфике, который лёгкой, мягкой лентой покоился на её пышных русых волосах. Услышав мальчика, она медленно повернула голову и одарила его взглядом, в котором отчётливо читались одновременно удивление и строгое неодобрение. Севастьян, заметив её реакцию, тут же поспешил сгладить неловкость: слегка приподнял ладонь в примиряющем жесте и подарил даме свою самую доброжелательную улыбку.

– Простите, дети… – произнёс он с лёгкой растерянностью и добродушным смущением.

Дама встретилась с ним взглядом, и её строгая маска неожиданно дрогнула. На щеках проступил едва заметный румянец, а вместо возмущения в голосе появилась мягкость.

– Н-ничего… Просто неожиданно, – тихо ответила она. – Для ребёнка… немного громковато.

Она прикрыла губы ладонью, пытаясь скрыть улыбку, но вскоре сама не выдержала. Севастьян тоже тихо рассмеялся, и на несколько секунд между ними исчезла вся неловкость – осталась лишь забавная, почти семейная сцена посреди шумной праздничной площади. Но Марк, заметив их реакцию, тут же оживился. Он распахнул глаза, высоко поднял брови, вытянул губы смешной трубочкой и, прижав указательный палец к носу, с самым серьёзным выражением лица изобразил маленького поросёнка:

– Хрю-хрю! А вы, тётя, тоже хрю-хрю?

На лице дамы застыло выражение полного недоумения. Её глаза расширились, а вся доброжелательность мгновенно исчезла, словно её выключили одним движением.

– Хам! – возмущённо воскликнула она так резко, что одна из русых прядей выбилась из причёски и мягко упала ей на плечо.

Она стремительно поднялась со стула, сохранив даже в своём возмущении какую-то особенную, почти театральную грацию. Слегка качнув бёдрами, она фыркнула напоследок и направилась прочь, растворяясь среди людей с таким достоинством, будто покидала не обычный столик на праздничной площади, а сцену после драматического выступления. Её ярко-красный силуэт ещё несколько секунд выделялся среди толпы, а затем исчез в потоке огней, голосов и движущихся фигур. Севастьян и Марк переглянулись. А потом одновременно рассмеялись. Смех вырвался так искренне и громко, что они уже не могли остановиться. Марк хохотал, запрокидывая голову, совершенно забыв обо всём вокруг, а Севастьян согнулся пополам, вытирая выступившие от смеха слёзы. В какой-то момент мальчик даже не заметил, как из носа предательски показалась сопля, что только сильнее рассмешило мужчину. Когда приступ веселья наконец стих, Севастьян выпрямился, перевёл взгляд на часы, затем посмотрел на Марка и на оставшийся в его руках небольшой кусочек булки. На его лице снова появилась та самая спокойная, тёплая улыбка, которая словно умела делать окружающий мир немного добрее.

– Хот-дог ещё будешь?

Марк мгновенно поднял голову, будто эти слова были самым желанным предложением на свете.

– Да! С удовольствием! Хрю-хрю!

Он снова рассмеялся, и через мгновение их смех растворился среди общего шума площади – среди музыки, голосов, света и тёплого августовского воздуха. И они снова оказались частью этого большого вечернего праздника, где на короткое время не существовало ни забот, ни прошлого, ни будущего, только два человека за маленьким столиком, горячий хот-дог и простая радость от того, что этот вечер оказался немного счастливее, чем все остальные.

5

– Ах… быстрее, ещё немного…

Тяжело дыша, девушка ступала по скользкой площадке первого этажа, пытаясь подавить внезапный позыв рвоты. В кромешной тьме вокруг неё почти ничего не было видно, но издалека доносились приглушённые голоса и стоны, словно стены хранили чужие страдания. Глаза постепенно привыкали к темноте, и она различила приоткрытую дверь. За ней света не было, лишь звуки плача, глухие удары, да этот проклятый запах, липкий и удушающий, словно оседал на каждом вдохе, обволакивая лёгкие пленкой тревоги.

– Да-да! Ещё немного… – вопила она, заставляя себя идти вперёд.

Медленно, словно пробиваясь сквозь плотный туман, лунный свет начал освещать ей путь. Перед ней простиралась тихая улица, наполненная свежестью ночного воздуха. Ни домов, ни фонарей – лишь длинная двухполосная дорога, прорезающая густой лес, который, казалось, уходил вдаль на многие километры. Вокруг царила почти полная тишина, нарушаемая лишь едва слышным шелестом деревьев и дыханием ночного ветра. Лес окружал дорогу со всех сторон, скрывая за своими тёмными стенами всё, что находилось за пределами этого узкого пути. Примерно через три километра девушка свернула с трассы 32, направившись по незаметной боковой дороге, исчезающей среди деревьев. Вдоль западной стороны бежал узкий ручей, заваленный камнями, один из многих притоков реки Львания. Сама река начиналась высоко в холмах, пролегала через меловые горы, разливалась на несколько мелких рукавов и продолжала свой путь, будто наблюдая за тем, кто осмелился приблизиться к её водам.

Страх и странная радость переполняли разум девушки. Не заметив камня, она споткнулась, остро ударившись бедром о зазубренную поверхность.

– Черт… – безучастно пробормотала она. В тусклом лунном свете зрачки её глаз казались огромными, словно отражали всю темноту вокруг. В памяти всплыло воспоминание: официант поставил перед ней чашку кофе. Она протянула ему руку в знак благодарности.

– Приятно познакомиться с вами, – сказала она. – Многие зовут меня просто Энн.

– Значит, Энн, – ответил он. – Рад знакомству.

Энн, распластавшись в траве, с трудом пыталась повернуться на бок. Каждый свистящий вдох отдавался внутри мучительной болью, словно тело сопротивлялось каждому движению. Она чудом избежала серьёзной травмы головы – череп и без того сдавливало тяжёлое инородное тело, не позволяя забыть о случившемся ни на мгновение. В её сознании бушевал рой раздражённых, обезумевших пчёл. Их воображаемое жужжание заполняло всё пространство внутри головы, будто они рвали на части её мысли, не оставляя ни ясности, ни покоя. Образы из прошлого всплывали обрывками. Мальчишки, которые когда-то с любопытством ковырялись в улье, теперь представали перед ней тёмными силуэтами из забытого сна. Кто они были? Почему именно они вновь возникли в её памяти? Смысл ускользал, а реальность смешивалась с воспоминаниями. Улей превратился в её голову. Пчёлы стали её мыслями. Каждая боль, каждый звук и каждый всплеск памяти сливались в единый хаос. Собрав остатки сил, Энн медленно поднялась на ноги. Мир вокруг ещё плыл перед глазами, но она заставила себя сделать шаг. Ей нужно было вспомнить тот день – день, когда они впервые встретились.