Доктор Данилов на кафедре

© Шляхов А. Л., 2013

© ООО «Издательство АСТ», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Памяти Зои Ивановны Пономаревой, хорошего человека и врача

Глава первая

Превратности учебного процесса

– Владимир Александрович, я бы хотел обсудить с вами ваше занятие в двенадцатой группе…

Доцент Кулешов, заведующий учебной частью кафедры и ответственный за клинических ординаторов, являл собой классический пример того, что человек с мягкими чертами лица может иметь резкий и колючий характер. Андрей Евгеньевич при невысоком росте отличался любовью к длинным халатам, отчего со стороны смотрелся немного комично. Во время разговора он никогда не смотрел в глаза собеседнику, а уводил взгляд куда-то в сторону. Данилова это слегка раздражало, но не так, чтобы выбивать из колеи.

– …У меня есть сведения, что вместо того чтобы провести занятие по теме «Кислотно-основное состояние[1] и водно-электролитный обмен», вы занимались тем, что критиковали учебный процесс в академии…

Слово «академия» Кулешов произносил величественно, с придыханием, разве что палец вверх не поднимал. А как иначе?! Первая московская медицинская академия имени С. П. Боткина – это вам не хухры-мухры, а старейшее, авторитетнейшее… и так далее, причем все слова желательно употреблять в превосходной степени.

– …и давали глобальные оценки знаниям студентов. Это так?

– «Вместо» не совсем верно сказано, Андрей Евгеньевич, – поправил Данилов. – Данное слово подразумевает, что занятие не было проведено, но это не соответствует действительности. Занятие я провел, но в самом начале его был удивлен, нет, не удивлен, а поражен низким уровнем знаний студентов. Разумеется, я высказал свое недоумение. Справедливое, поскольку студентам пятого курса лечебного факультета не годится путать алкалоз[2] с ацидозом[3]…

– Это – студенты, – делая упор на слово «студенты», напомнил Кулешов.

– Пятого курса, – в тон ему ответил Данилов, выделив слово «пятого». – Пора бы уже выучить и понимать, чем грозит нарушение кислотно-щелочного баланса. А то ведь даже представления нет о том, насколько он важен…

Двенадцатая группа была «блатной» или, как выражалась ассистент Короткевич, «мажоритарной», – состояла из детей высокопоставленных или просто богатых родителей. Привыкнув уповать на то, что папы с мамами решают все проблемы, детишки не особо обременяли себя учебой. Некоторые даже совсем. Но в то же время считали себя семи пядей во лбу и не гнушались уличить преподавателя в невежестве. Так, например, когда Данилов сказал, что типичным симптомом гипергликемической[4] комы является метаболический ацидоз, студентка Шаурцева, дочь проректора академии по учебной работе, снисходительно улыбнулась и поправила с места:

– Вы, наверное, хотели сказать, что типичным симптомом гипергликемической комы является гипергликемия.

Вся группа сразу же заулыбалась. Шаурцева явно была заводилой, неформальным лидером. А может, просто шутом… Но шуты не держатся с таким, поистине царственным, высокомерием.

– Я хотел сказать именно то, что вы слышали, – ответил Данилов и поинтересовался: – Кто-нибудь может рассказать механизм возникновения ацидоза при гипергликемии?

Группа молчала.

– Ну, хотя бы приблизительно, – снизил планку Данилов. – В общих чертах.

В ответ – ни слова.

– Давайте подумаем вместе, – сдался Данилов. – В норме продукты окисления органических кислот довольно быстро удаляются из организма…

Данилову хватило двух минут для того, чтобы осознать, что студенты не понимают, о чем идет речь. Ладно, реплик с места не подают и вопросов не задают (черт с ними), но откуда в глазах такая незамутненная пустота? Пришлось оборвать себя на полуслове и задать парочку элементарных вопросов по биохимии, которую студенты лечебного факультета изучают на втором курсе.

Сам задал и ответил. Нормально. Для полноты впечатления Данилов покопался в эндокринологии, которую пятикурсники изучали недавно, в прошлом году. Снова безрезультатно. Данилов не сдержался и высказал свое мнение. Но не по поводу учебного процесса в академии вообще, а про знания конкретных, сидящих перед ним, студентов. Можно ли назвать сказанное им глобальной оценкой? Нельзя, это Кулешов перегнул, точнее, лоханулся. Данным словом определяют нечто, имеющее мировое значение, а тут, понимаешь ли, оценка знаний, констатация полной профессиональной безграмотности.

– Я многое могу понять, – сказал студентам Данилов, – но на что вы рассчитываете в будущем, не могу. Или вы все собираетесь стать медицинскими представителями фармацевтических фирм?

– Всему, что нам надо, мы научимся в ординатуре, – на полном серьезе ответила Шаурцева. – Там нас научат, натаскают…

– Настропалят! – сказал кто-то.

Плоскую шутку студенты встретили дружным ржанием. Данилов подождал, пока уляжется смех, и вкратце изложил свое видение учебного процесса, особо подчеркнув то, что, придя в ординатуру с пустой головой, также ее и закончишь. Семена знаний дают всходы только в подготовленной почве.

Занятие пришлось провести по упрощенной схеме, объясняя элементарное буквально с азов. Студенты не слушали, а только изображали внимание. Спасибо и на этом. Вообще-то двенадцатую группу вела ассистент Короткевич. Данилову как старшему лаборанту и новому сотруднику вести занятия со старшими курсами было не по чину. Разве что в порядке замены. Пока что Данилов вел две группы третьекурсников. Виды обезболивания, обследование больного, предоперационная подготовка, аппаратура для наркоза, правильное заполнение наркозной карты и все прочее. Азы специальности, иначе говоря…

– Те, кто захотят стать анестезиологами-реаниматологами, будут проходить ординатуру…

– Именно так мне студенты и ответили, Андрей Евгеньевич. Ординатура научит.

– Разве не так? – Кулешов удивленно вскинул белесые брови.

– Не совсем так, – поправил Данилов. – Иначе зачем учиться шесть лет? Лучше уж сразу поступать в ординатуру. Это же какая экономия времени и денег!

– Не надо ерничать! – попросил Кулешов. – И передергивать тоже не надо.

– Я? – искренне удивился Данилов. – Я не передергиваю. Вы говорите, что в ординатуре всему научат, а я интересуюсь – зачем тогда нужно просиживать шесть лет в институте?

– Институт дает фундаментальные знания, – надул и без того круглые щеки Кулешов. – Закладывает основы…

– Как, если студенты пятого курса не отличают алкалоза от ацидоза? – Данилов улыбнулся понимающе и в то же время иронично. – И соответственно, не представляют, чем грозят организму такие состояния…

– Вы перегибаете палку, – поморщился Кулешов. – Двенадцатая группа на хорошем счету…

Данилов улыбнулся еще раз, саркастически.

– …во всяком случае, не хуже других! – веско сказал Кулешов. – Яна Зиновьевна ими довольна, а она работает на кафедре не первый год.

Данилов понял, что ему указали на его место, последнее с конца. Если ты на кафедре без году неделя, то не хрена лезть в учебный процесс и оценивать знания пятикурсников. Лучше, мол, свои собственные оцени.

– Если двенадцатая группа не хуже других, то это ужасно, Андрей Евгеньевич.

– Почему, Владимир Александрович?

– Потому что абсолютная незамутненность сознания, я хотел сказать – полное отсутствие знаний у будущих врачей. Это ужасно. Без преувеличения. И если так обстоят дела в нашей академии, что же можно сказать о…

– Давайте не будем обобщать! – взвизгнул Кулешов. – Вы для этого недостаточно компетентны!

– Я исхожу из сказанного вами, – парировал Данилов. – Вы сказали, что двенадцатая группа не хуже других, я и…

– Знаете, что я вам скажу, Владимир Александрович! – вспылил Кулешов. – С вами тяжело разговаривать!..

«Я же не прошу, – изобразил на лице Данилов. – Вы ж меня сами вызвали».

– Вызвал! И не только по поводу двенадцатой группы!

«Мать честная! – удивился Данилов. – Где же еще я прокололся?»

– На вас жалуются местные анестезиологи…

Это означало – больничные, врачи из отделения.

– …вы со студентами дезорганизуете их работу. Скажите, пожалуйста, зачем вам понадобилось водить третий курс в операционные?

– Что-что? – переспросил Данилов, думая, что ослышался.

– Вы водите табуны студентов третьего курса в операционные, – повторил Кулешов, – мешаете работать докторам, они уже жаловались.

– «Табуны» применительно к студентам – это звучит! – оценил Данилов, с удовольствием замечая, как наливается красным цветом лицо Кулешова. – Только я, с вашего позволения, Андрей Евгеньевич, вожу группы. И по предварительному согласованию с заведующим отделением, а не просто так.

– Но зачем? На кафедре же есть учебные аппараты…

– В рабочем состоянии всего два, – напомнил Данилов. – И у всех наших аппаратов есть один существенный недостаток.

– Какой?

– К ним никто не подключен, – объяснил Данилов. – А в операционной совсем другое дело, там – настоящая анестезиология, а не…

– Я вас понял! – перебил Кулешов. – Только учтите, что настоящая, как вы выражаетесь, анестезиология третьему курсу не нужна. Еще не факт, что кто-то из ваших студентов решит стать анестезиологом, а работу своих коллег вы этими посещениями дезорганизуете. Привыкайте обходиться тем учебным материалом, что есть на кафедре, а в операционные пусть ходят ординаторы, им это реально надо.

– Но в перечне практических знаний и навыков, которыми должен овладеть студент третьего курса, значится определение стадии и глубины наркоза по клиническим признакам, – Данилов для наглядности начал загибать пальцы на правой руке, – профилактика и купирование регургитации[5] и рвоты в период вводного наркоза, выбор метода премедикации[6] в зависимости от состояния больного и срочности оперативного вмешательства… На манекенах мы только интубацию трахеи отрабатываем.

– Что третий курс может понимать в выборе метода премедикации! – Кулешов всплеснул руками. – Расскажите и попросите пересказать – этого вполне достаточно. Не осложняйте жизнь себе и людям!

– Я не осложняю никому жизнь, Андрей Евгеньевич, – возразил Данилов, – я стараюсь сделать свою работу так, чтобы мне не было потом стыдно. А то ведь всякие случаи бывают…

– Какие именно? – вскинулся Кулешов.

– Разные.

Вдаваться в подробности Данилову не хотелось, потому что они могли навредить другим людям.

А можно было бы рассказать, как ординатор второго года Бушмин стеснительно и конфиденциально попросил Данилова показать, как работает наркозный аппарат японской фирмы «Миракл». Ничего особенного, аппаратов много, все и не изучишь, но миракловский аппарат относился к одним из самых распространенных, и в семьдесят седьмой больнице, где базировалась кафедра, использовался уже лет пять. Так что же мешало в первый же год ознакомиться с аппаратом? Одно из двух – или дурака валял молодой человек, или сразу же так «запрягли» на кафедре (это тут делать умели), что ни на что другое времени уже не оставалось. Кого статьи с монографиями писать посадят (их только подписывают корифеи, но пишут ординаторы, аспиранты или ассистенты), кого, по просьбе больничной администрации, в реанимацию дежурить отправят, дырки в графике затыкать. Дежурить, конечно, хорошо для опыта, но опыт получается односторонним, сугубо реанимационным, без анестезиологического.

– Куда-то не туда пошел у нас разговор, – Кулешов в раздражении хлопнул ладонями по подлокотникам своего кресла и покачал головой. – Создается такое впечатление, что вам, Владимир Александрович, доставляет удовольствие делать все наперекор.

– Нет, – Данилов покачал головой. – Отнюдь. Просто я стараюсь проводить занятия не по принципу «и так сойдет», а так, чтобы от них студентам была польза. Это же практические занятия, не так ли, Андрей Евгеньевич?

– Да, – подтвердил Кулешов.

– Ну, хоть по какому-то вопросу у нас с вами есть единое мнение, – пошутил Данилов, желая разрядить обстановку.

Зря пошутил, только подлил масла в огонь, пылавший в душе Кулешова. Андрей Евгеньевич поджал губы, поиграл желваками и уже откровенно недружелюбно выдал:

– Не пытайтесь выставлять себя лучше других! А то, по-вашему, выходит, что вся кафедра ведет учебный процесс спустя рукава, и только старший лаборант Данилов приносит студентам реальную пользу!..

«Ну, насчет всей кафедры я бы не подписался, – подумал Данилов, – но процентов на пятьдесят так и есть. Студенты воспринимаются, как обуза, не более того. Доцент Ряжская называет учебную нагрузку «учебной повинностью», а Сааков – «каторгой». Он, впрочем, шутит, утрируя, а Ряжская говорит, как есть. И занятия она ведет так, словно отбывает повинность».

Перед тем как начать самостоятельно вести занятия, Данилов прошел двухнедельный курс молодого бойца: отсидел две недели на занятиях у Ряжской, перенимая ее ценные умения. Опыт давался с великим трудом, потому что приходилось прилагать огромные усилия, чтобы не заснуть.

Доцент Ряжская монотонно бубнит, студенты записывают, потом два-три человека отвечают на вопросы Ряжской, зачитывая ответы из тетрадок… Лепота благолепная, а не занятие. Можно купить книжку вроде «Анестезиология и реанимация в вопросах и ответах» или «Шпаргалки по анестезиологии и реанимации» и почитывать ее дома, и толку будет ровно столько же.

А если Ряжская ведет студентов в реанимацию или оперблок, то возле больных надолго не задерживается. Заведет в какой-нибудь коридорный закуток и тоже примется бубнить. Ну, не любит человек ни свою специальность, ни медицину вообще, ни преподавание. Любит только себя и свой статус, карьеру. Скоро профессором станет: на декабрь защита докторской назначена, глядишь, и кафедрой заведовать будет. Зубастая дамочка, акула Каракула, у такой на пути лучше не стоять, загрызет. Одни глаза чего стоят: словно колючие ледышки. К Данилову Ряжская относилась нормально, разве же он ей конкурент? А доцента Паршина или Кулешова старалась выставить дураками или просто полить дерьмом при каждом удобном случае.

– …Вы, можно сказать, человек на кафедре случайный, – нагнетал Кулешов, – опыт у вас есть, я не спорю, но он несколько иного характера. Преподавательской работой вы ранее не занимались, так ведь?

– Нет, – кивнул Данилов. – Но как практик, бывший студент и интерн, прекрасно представляю, каким должен быть учебный процесс, чтобы приносить студентам максимальную пользу. Самому, знаете ли, пришлось многому доучиваться в процессе работы, когда надо совершенствовать знания, а не приобретать их.

Кулешов откинулся на спинку кресла и впервые за весь разговор посмотрел Данилову в глаза.

– Если вы так хорошо все понимаете, то, может, возьметесь заведовать учебной частью? – издевательски усмехаясь, спросил он. – Я с удовольствием уступлю вам эту обязанность. Что скажете, Владимир Александрович?

– Могу, – с такой же усмешкой ответил Данилов. – Без проблем. Не боги горшки обжигают, Андрей Евгеньевич. Не подведу, короче.

В разговоре возникла пауза, в ходе которой собеседники обменялись серией взаимоуничижительных взглядов. «Так вот ты какой!» – говорили взгляды, добавляя к этой фразе ряд не самых лицеприятных эпитетов. Хоть и без слов, все было ясно, обмен информацией шел на ментальном уровне.

– Я буду ставить перед Олегом Тарасовичем вопрос о целесообразности вашего преподавания, – первым нарушил молчание Кулешов. – И вообще…

Олегом Тарасовичем звали профессора Погребенько, заведующего кафедрой.

– Вы удивительно непоследовательны, Андрей Евгеньевич, – ответил Данилов, – то вы собираетесь уступить мне заведование учебной частью, то хотите отстранить меня от преподавания. Где логика? А после вашего многозначительного и потому очень зловещего «и вообще» я вряд ли сегодня засну.

Издеваться над Кулешовым было приятно. И совесть не мучила. Он начал первым, сначала попытался докопаться, потом стал ерничать. Напросился, в общем. Ну, раз напросился, то получай!

– Вы, Владимир Александрович, еще не знаете меня с плохой стороны, – прищурился Кулешов. – А когда узнаете – будет поздно.

– Так это пока было с хорошей? – деланно удивился Данилов. – А я, признаться, подумал…

– Всего хорошего! – было сказано таким тоном, что прозвучало наподобие: «Чтоб ты сдох».

– И вам! – ответил Данилов.

Кабинет у Кулешова был крошечным, под стать его авторитету. Размер кабинета всегда напрямую зависит от этого, почти аксиома. Выполняя разворот на сто восемьдесят градусов (с негнущимся коленом это не совсем просто), Данилов едва не сбил плечом висевший на стене горшок с каким-то чахлым растеньицем. «Рядом с тобой даже трава вянет», – позлорадствовал Данилов и вышел из кабинета.

Последствий он не опасался. Кого опасаться? Кулешова? Да кто он такой? Чижик-пыжик, пыжится, чирикает, да все без толку. Ишь ты – заведующим пугать вздумал! Как бы самому боком не вышло, ведь Данилов кругом прав, а Кулешов, соответственно, не прав.

Глава вторая

КАФЕДРА АБСУРДОЛОГИИ

И РЕИНКАРНАЦИИ

– Самого учета, как такового, в психдиспансерах давно уже нет, теперь это называется наблюдение. Оно может быть диспансерным и консультативным, чисто формальным, не накладывающим никаких ограничений. На консультативный учет ставятся все, кто хоть раз обращался к психиатру со своими проблемами. Если пациент, состоящий на консультативном наблюдении, не обращается к врачу в течение года, то его карта сдается в архив и лежит там.

– Сколько?

– По-разному, зависит от учреждения. Положено хранить карты в архиве двадцать пять лет, но у нас везде бардак… Кстати, сняться с диспансерного наблюдения можно не только после выздоровления или, как чаще выражаются, «при устойчивой ремиссии», но и за невозможностью наблюдения. Если годами не являться, то через три года карту могут отправить в архив. Но оттуда ее можно затребовать.

– А можно и не запрашивать.

– Это как психиатрам захочется.

– А «устойчивая ремиссия» длится сколько времени?

– Не менее пяти лет. В таком случае есть возможность снять диагноз.

– Небось устанешь бегать по врачам?

– Совсем нет. Пишется заявление на имя главврача диспансера с просьбой назначить комиссию для пересмотра диагноза – и все. Ну, и на комиссию надо прийти. Часика два помучают вопросами и снимут диагноз.

– А может, и не снимут?

– Ну, что ты заладил – «а может», «а может»! Тебе до снятия диагноза еще далеко…

– Двадцать восемь лет уже, пора, из призывного возраста вышел. У меня же не шизофрения какая-нибудь, а биполярное аффективное расстройство.

– Хрен редьки не слаще!..

Старшая медсестра реанимационного отделения Любовь Сергеевна начинала трудовую деятельность в психиатрии и благодаря этому обстоятельству считалась в семьдесят седьмой больнице главным консультантом по психиатрическим вопросам. Консультировала она без особой охоты: у старшей медсестры, да еще в таком отделении, как реанимационное, каждая минута на счету, и так ежедневно на час-полтора приходится задерживаться на работе, но никому не отказывала. Раз спрашивают люди, значит, надо.

Сейчас надо бежать в аптеку, а рентгенлаборант Кочин все никак не уходит – задает вопрос за вопросом. Раньше думать надо было, когда от армии косил. Психиатрический диагноз «сделать», конечно, проще, но и проблем с ним больше, чем, скажем, с какой-нибудь заковыристо-мудреной аритмией.

Появление Данилова Любовь Сергеевна встретила с энтузиазмом. Во-первых, Данилову она симпатизировала. Свой человек, практик. Все умеет, все понимает, но не задается, как другие ученые мужи. Некоторые считают, что статус сотрудника кафедры, служителя науки, возвышает их над окружающими. Наивные и самонадеянные люди… Может, где-нибудь в Мышкине или Торжке кафедральные сотрудники редкость, а в Москве их пруд пруди. Куда, как говорится, ни плюнь, непременно в научного работника попадешь.

Во-вторых, вопрос у Кочина был деликатный, не предназначавшийся для посторонних ушей. Поэтому он сразу же ушел. «Наконец-то!» – обрадовалась Любовь Сергеевна и жестом пригласила Данилова садиться на освободившийся стул.

Стул для посетителей был единственным, для второго просто не хватало места, поставь еще один стул, просто повернуться негде будет. У старших медсестер традиционно тесные кабинеты. Даже если кабинет довольно велик, что случается крайне редко, то он непременно будет заставлен коробками с медикаментами, запасным оборудованием и т. п. Старшая медсестра – лицо материально ответственное.

Данилов сел. Трость, чтобы не мешалась, прислонил к столу Любови Сергеевны.

– Владимир Александрович, а можно нескромный вопрос?

– Смотря какой, – улыбнулся Данилов. – Если не слишком интимный, то можно.

– Почему вы то с палочкой ходите, то без нее?

– Это ваш нескромный вопрос? А я-то подумал… Колено периодически ноет, и тогда приходится снижать нагрузку. Но без третьей ноги мне морально комфортнее, никак к ней не привыкну.

– Я понимаю, – кивнула Любовь Сергеевна. – Вы – молодой энергичный мужчина, вам этот стариковский атрибут нравиться не может.

– За комплимент спасибо, но дело не в том – неудобно, когда одна рука постоянно занята…

И еще Данилову было очень непривычно, что в метро все или почти все норовили уступить ему место. Как же: раз с палочкой, значит, инвалид. Вчера вечером это попытался сделать мужчина лет шестидесяти пяти. Данилов смущенно поблагодарил, но сесть отказался. Мужчина оказался настойчивым, и они, на потеху всему вагону, вежливо препирались от «Пролетарской» до «Текстильщиков» прямо как Чичиков с Маниловым. Препирались бы и до самих «Кузьминок», если бы мужчина не вышел в «Текстильщиках». А тут еще какая-то полная пергидрольная дама начала громко сочувственно охать и полезла с вопросами:

– Вы военный, правда? Я же по выправке вижу, что вы – офицер! – Данилов, которого мать вечно ругала за то, что он сутулится, еле удержался от смеха. – Это у вас ранение? Да? Вы в горячих точках служили? А где именно? Племянник моего покойного мужа служил в Карабахе. А вы были там? У вас пулевое или осколочное?

– Это у меня врожденное, – соврал Данилов, надеясь, что дама отстанет.

Фигушки!

– Врожденное?! – пуще прежнего оживилась дама. – А что же ваши родители не лечили вам ножку? Ну, папа еще ладно, мужчины никогда не занимаются детьми, а мама? Что думала ваша мать?

Поняв, что в ответ на каждое слово получит не менее сотни, Данилов больше на вопросы не отвечал. Дама довольно скоро обиделась и сменила тему: начала жаловаться кому-то на своего зятя.

– Вы представляете, он работает семь дней в месяц, а все остальное время отдыхает! Я как только ему не намекала: и газеты с вакансиями на стол клала, и объявления приносила…

«Не иначе, зять – врач или фельдшер, – подумал Данилов. – Знакомая ситуация. Только не надо путать сутки с днями. День – когда с девяти до пяти, а потом домой».

Некоторые из коллег по «Скорой помощи», бывало, жаловались на родственников-не медиков (преимущественно тещ и свекровей), которые упорно не хотели понимать разницу между рабочим днем и сутками. «Двадцать выходных дней в месяц! Это ж с ума от безделья можно!» – осуждающе завидовали они. А десять рабочих суток и двадцать выходных в месяц это, между прочим, работа на полторы ставки, сутки через двое. Сутки отпахал, отоспался, переделал кое-какие дела и снова на работу. Не так-то все и просто…

– Чем могу помочь, Владимир Александрович? – перешла к делу Любовь Сергеевна. – Какие-то проблемы с нашим отделением?

– Это я хотел узнать, зачем вы меня пригласили, – ответил Данилов.

– Я?! – удивилась старшая медсестра. – Я вас всегда рада видеть, но не приглашала. Да и не по чину мне, как говорится… Было бы что надо – сама бы пришла. Или кто-то вас разыграл? Любопытно, кто же? Наверное, Сааков, такие шуточки как раз в его стиле…

– Ситуация действительно любопытная, – согласился Данилов, – но это не Сааков. Вчера вечером, часов около восьми, я получил эсэмэску. Сейчас покажу…

Он достал из кармана навороченный коммуникатор, подаренный Еленой на день рождения, и продемонстрировал Любови Сергеевне сообщение: «Жду завтра, есть срочная тема. Люба». Время получения 20:04.