Доктор Данилов в МЧС

– Чем только не приходится заниматься, а? – сказал Ломакин Данилову, стоявшему около стенда с пожелтевшим от времени выпуском ведомственной газеты «Будни спасателя». – По горам лазить, дохлых яков искать… И никто даже спасибо не скажет, только зарплату дадут.

– Лучше зарплата без «спасибо», чем «спасибо» без зарплаты, – ответил Данилов.

Трудяга-чайник вскипятил очередную порцию воды и отключился. Данилов подошел к столу и налил в свою кружку кипятка. С некоторых пор он отказался на работе от традиционных пакетиков с чаем и стал заваривать листовой при помощи заварочной ложки. Удобно и вкуснее получается. Листовой чай по-любому лучше пыли из пакетика. Заварочную ложку Данилов прозвал «крокодильчиком», потому что при нажатии на бока она хищно открывала свою пасть, словно глотая чай. Впервые увидев «крокодильчика», Ломакин не преминул сообщить Данилову, что «сей девайс» непременно должен быть серебряным, лучше золотым или платиновым, поскольку все остальные неблагородные металлы искажают вкус благородного напитка. Сам он при этом к большим любителям чая не относился, предпочитая ядреный растворимый кофе, приготовляемый из расчета пять чайных ложек с верхом на чашку.

– А лучше всего, когда и то, и другое, – сказал Ломакин. – Не забывай, что награды часто дают какие-то льготы. Пятьдесят процентов квартплаты, бесплатный проезд…

– Покупка колбасы без очереди, – поддел Шавельский.

– Сейчас, конечно, можно и посмеяться, через двадцать лет-то, – Ломакин сдвинул на переносице мохнатые, уже начавшие седеть брови, – а ведь при социализме мой дед, инвалид войны, кормил, можно сказать, три семьи – нашу, теткину и мою двоюродную сестру с ее мужем. Ему в очередях стоять не приходилось, поэтому он за день успевал накупить всего понемногу – и сыру, и колбасы, курицу или рыбу-хек… А еще ему были положены еженедельные заказы, в которых чего только не было. Так что нечего ехидничать, Юра. Одно дело сейчас, другое – когда за килограммом сосисок по три часа стоять приходилось. Через день, потому что больше килограмма в одни руки не давали…

Сотрудники «Главспаса», свободные от дежурств, отдыхали во время однодневных занятий, посвященных синдрому длительного сдавливания (Синдром длительного сдавливания (он же синдром длительного раздавливания, травматический токсикоз, краш-синдром) – патологическое состояние, обусловленное длительным, свыше четырех часов, сдавливанием мягких тканей конечностей, в основе которого лежат ишемический некроз мышц и последующая интоксикация продуктами некроза, приводящая к развитию печеночно-почечной недостаточности. Синдром начинает развиваться после освобождения конечности от сдавливания).

Занятия проводились не только на подмосковной базе в Бронницах. В любой момент могла прозвучать тревога (учебная, которая ничем не отличается от тревоги настоящей), и уже через час мобильный госпиталь должен отбыть с места постоянной дислокации к месту чрезвычайной ситуации.

По прибытии на место сразу же начинаются работы по развертыванию госпиталя из быстровозводимых пневмокаркасных модулей, надувных домиков. Каждый модуль представляет собой отдельный бокс. К ним можно присоединять маленькие шлюзовые боксы, можно соединять друг с другом при помощи особых переходных боксов. При наличии у сборщиков отработанных навыков боксы собираются очень быстро. Норматив сборки – тридцать минут, на деле можно уложиться и в двадцать. Госпиталь начинают собирать с приемно-сортировочного отделения, которое вводят в эксплуатацию еще до полного окончания развертывания. Через два-три часа (разница во времени зависит от условий, в которых приходится работать) госпиталь должен быть готов к работе в полном объеме: приемно-сортировочное отделение, операционно-перевязочное отделение, эвакуационное отделение, бытовой и энергетический блоки.

Данилову пока еще не приходилось участвовать в развертывании госпиталя на практике. Он несколько раз летал за пострадавшими то в Омск, то в Краснодар, то в Петрозаводск, то в Екатеринбург, а в остальное время или дежурил сутками в качестве врача мобильной поисково-спасательной группы, или повышал свой уровень на тренингах и занятиях. Надо сказать, что обучению сотрудников в отряде уделяли много внимания, причем не только на бумаге, как это нередко бывает, но и на деле.

– Ладно. – Маятник ломакинского настроения качнулся в сторону позитива. – Зарплата важнее, особенно такая, как у нас. При наших перманентных пертурбациях (в астрономии пертурбацией называют изменение пути небесного тела под воздействием силы притяжения других тел. В переносном значении это слово употребляют для обозначения внезапных нарушений порядка, нормального хода каких-либо процессов) надо хорошо питаться, да и вообще…

Зарплата врачей мобильного госпиталя и впрямь была высокой. На «Скорой помощи», где ставки традиционно выше, нежели в других медицинских отраслях, у Данилова на полторы ставки выходило почти вполовину меньше. И это еще без учета командировок, порой весьма длительных, во время которых выплачивались дополнительные надбавки.

Чаепитие в рабочий полдень началось. Данилову эти получасовые посиделки в узком кругу, проходящие в комнате отдыха, очень нравились. И компания приятная, и много нового, интересного узнать можно. Что делают коллеги, собираясь вместе? Конечно же, говорят о работе. Иногда говорят и о чем-то еще, но чаще все-таки о работе.

– Главное, чтобы нервы не трепали почем зря. Пертурбации – они ведь разные бывают…

Ломакин свернул на излюбленную тему. Собеседникам стало ясно, что сейчас они услышат очередную историю «из жизни», из богатого ломакинского опыта. Данилов поболтал в кружке напоследок заварочной ложкой, вытащил ее и положил на блюдце.

– Хороший хозяин трижды чай заваривает, – пошутил Шавельский.

– Вставать лень, – ответил Данилов.

– Никогда не забуду, как в мае девяносто седьмого года затопило город Камск. Вот уж нам там досталось… – Ломакин отхлебнул из своей кружки, поморщился от горечи (ядреный кофе он пил без сахара) и продолжил: – Такого бардака и представить себе нельзя было. Сложилось впечатление, что местные власти ни хрена не делали. О наводнении их предупреждали заранее, но они не озаботились принять меры.

– В смысле, эвакуировать народ? – уточнил Желтухин.

– Для начала – создать НЗ продуктов, топлива и медикаментов на случай чрезвычайной ситуации. А по мере приближения угрозы думать и о эвакуации. Только камские власти ни о чем таком не мыслили: даже когда город с окрестностями уже затопило, не озаботились тем, чтобы давать как нам, так и пострадавшим правильную информацию. В итоге пришлось не только спасать, но и кормить население. Кухня работала в режиме нон-стоп, повара падали у своих котлов замертво, как рабочие военных заводов в годы войны. Шутка ли, своими силами обеспечить горячим питанием четыре с лишним тысячи человек! Да еще и двухразовым!

Для питания сотрудников в чрезвычайных условиях мобильный госпиталь располагал полевой кухней немецкого производства. Завтраки, обеды и ужины были не только горячими, но и вкусными. И не столько из-за профессионального мастерства поваров (в конце концов, научиться готовить простые общепитовские блюда несложно), сколько из-за их добросовестности. Ничего не уходило мимо котла: если заложено все, что положено, еще и в должном качестве, то результат будет соответствующим.

– Наша кухня – Кухня с большой буквы! – не без некоторого пафоса произнес Ломакин. – Уж поверьте старому гурману – так хорошо ни в одной организации не кормят!

Ломакин сделал второй глоток.

– А погодка была! – поморщился он. – Самая гнилая – минус 2–3 градуса днем, минус 10–12 – ночью; то дождь, то мокрый снег, по самое никуда в воде…

– Это как – по пояс или выше? – поинтересовался Желтухин, но Ломакин проигнорировал глупый вопрос.

– Местные даже толком не могли учет спасенных наладить. В такой ситуации все делалось на нервах, все ходили не только измотанные, но и злые, как с цепи сорвавшиеся. Сошников вообще озверел, разговаривал только криком и сыпал выговорами налево и направо. Я за это время целых два заработал. А спросите: «За что?» Не за что.

– А все-таки? – спросил Шавельский.

– Ну, один выговор я получил за то, что на семь минут задержал вылет вертолета с пострадавшими. Но у меня была уважительная причина: один из пострадавших перед самой загрузкой резко ухудшился, поэтому надо было его хоть чуточку стабилизировать. Оставлять человека до следующего вертолета, который должен был прилететь примерно через час (там у нас было всего три борта), не хотелось: вдруг еще сильнее ухудшится? Вот и попросил летчика тормознуть, благо обстановка позволяла. Только вертолет взлетел, прибежал Сошников. Орал на меня, часами перед носом тряс, объяснений слушать не захотел, дал за самовольство выговор.

– Можно было бы и оспорить, – сказал Данилов.

– В возрасте четырех лет я сделал вывод насчет того, что писать против ветра себе дороже, только штаны намочишь, – вздохнул Ломакин. – С тех пор стараюсь так не делать. Если бы я начал доказывать свою правоту, то меня бы попросту уволили. У нас это быстро делается, при желании.

– Это везде быстро делается, – вырвалось у Данилова, вспомнившего кое-что из недавней своей биографии.

– А вот во Франции, – сказал Желтухин, – государственного служащего уволить практически невозможно. Если, конечно, он сам не захочет или преступления какого-нибудь не совершит. Попал в обойму, так навсегда. Читал в авторитетных источниках.

– У нас тоже есть такие, кого уволить невозможно, – сказал Ломакин. – Вот мой однокурсник Сашка Палилов работает в приемном отделении сто пятьдесят пятой больницы. Так ему даже недолгие запои прощают, не увольняют, потому что желающих на его место – кот наплакал. А уж с тех мест, на которые они есть, вылететь проще простого.

– Ну, это как сказать, Захарыч…

– Не спорь с умным человеком, лучше слушай дальше, про второй выговор. С ним получилось очень смешно.

– Это когда ты с губернатором по телефону разговаривал? – спросил Шавельский.

– Ага. – Ломакин сделал подряд три больших глотка, допивая остывающий кофе, отодвинул от себя пустую чашку и стал рассказывать дальше.

Вышел я на свежий воздух покурить (тогда я еще курил, здоровья хватало), и вдруг подбегает ко мне техник Паливода с телефоном в руке: «Губернатор хочет узнать ситуацию с пострадавшими». Ну откуда я мог знать, что Паливода взял сошниковскую дежурную трубку для того, чтобы обсудить с Москвой какие-то свои проблемы, а пока он это делал, Сошникова куда-то дернули, сразу же позвонил губернатор, и Паливода решил передать «трубу» тому из врачей, кто был в его поле зрения. Мне говорят, что губернатор интересуется ситуацией, я докладываю. Как умею. Правдиво, в простой доходчивой форме.

– Каждое второе слово матерное, – добавил Шавельский.

– Не преувеличивай, – Ломакин погрозил ему пальцем, – не каждое второе, примерно каждое пятое. А как ты думал? Губернатор меня спрашивает, чем он может нам помочь, так я ему отвечаю, причем очень вежливо: «Замените, пожалуйста, ваших местных чудаков на букву «м» на нормальных людей, которые будут реально делать дело». Он спрашивает, как я могу оценить ситуацию, я отвечаю: «Ситуация х. вая, но делаем все возможное». Очень мило мы общались, только Сошников все испортил: на середине разговора вырвал у меня трубку и начал докладывать сам. Выговор он мне на самом деле дал не за то, что я грубо разговаривал с губернатором и якобы дал ему неверную информацию о положении дел, а за то, что я посмел присвоить себе его начальственные функции. Дима, как все рогоносцы, патологически ревнив. Благодаря ему я одиннадцать месяцев работал как сапер, взвешивая каждое слово и поступок, чтобы не уволили после третьего выговора. Ничего, удержался, через год даже почетной грамотой наградили.

– Тебе – грамоту, Дмитрию Геннадьевичу – орден Мужества, – поддел Шавельский.

– Я не завистливый, – отмахнулся Ломакин. – Сказано ведь: «suum cuique» (Suum cuique лат. – каждому своё). Если высшие силы так распорядились, нехай будет так. Тем более что орден Мужества это не орден «За заслуги перед Отечеством», за него ежемесячная надбавка к пенсии не положена.

– Орден или медаль лучше, чем грамота, – то ли шутя, то ли серьезно сказал Желтухин. – Их носить можно по праздникам.

– А грамоту можно сфотографировать, уменьшить и носить как бэйджик, – пошутил Данилов.

– А я вот в воскресенье сходил с женой и ребенком на шопинг в торговый центр, так до сих пор отойти не могу, – пожаловался Шавельский, изменив тему разговора.

– Крупно потратился или весь день напрасно загубил? – спросил Данилов.

– Ни то, ни другое. Чтобы спокойно пройтись по магазинам, мы решили сдать пацана на пару часов в детский центр «Мулли», есть там такой, очень понтовый. Платишь триста рублей в час, и предполагается, что за эти деньги педагоги играют с детьми, рисуют с ними, лепят, песенки поют… Короче говоря, не дают скучать. Так, во всяком случае, декларируется. Сдали мы Женьку, обошли магазины, купили что надо, возвращаемся, а он сидит там весь в слезах и с мокрыми штанами. Явно что-то не так: он вообще-то спокойный пацан, не истерик. Начали расспрашивать и выяснили, что две козы, по-другому и не скажешь, которые должны были заниматься детьми, на самом деле занимались своими делами или просто отдыхали, а детям, чтобы те не мешали, поставили кино. У них там и проектор имеется. Угадайте-ка, какое кино показали малышам?

– Эротику? – предположил Желтухин.

– Почему сразу эротику? – удивился Шавельский. – Детям-то.

– Ну… раз штаны мокрые…

– Олег! – Шавельский выразительно посмотрел на Желтухина, и постучал пальцем по своей голове. – Моему Женьке, если ты забыл, всего пять лет скоро стукнет! Он элементарно описался, а не то, что ты подумал.

– От эротики дети не писаются, – рассудительно заметил Ломакин. – Дети от страха так делают. «Пилу» небось смотрели или «Кошмар на улице Вязов»?

– Ну, за «Пилу» бы я их вообще убил бы! – хмыкнул Шавельский. – И за «Кошмар на улице Вязов» тоже. «Властелина колец» они детям поставили.

– Ну это же сказка, а не ужастик, – сказал Беньков.

– Это очень страшная сказка, Олег! Отнюдь не «Белоснежка и пять гномов». Совсем не для пятилеток, во всяком случае. Кстати, сотрудницы «Мулли» сказали то же самое. – Шавельский поднял брови, вытаращил глаза, стянул губы в куриную гузку и смешно пропищал: «Это же сказка, классика, фэнтези…» Ага, классика! Видели мы эту классику! И никто не обратил внимания на то, что ребенок сидит мокрый, даже лужицу на полу не подтерли, так были заняты. Представляете?

– Они живы, Юра? – без тени улыбки спросил Ломакин.

– Живы, но высказал я им все, что о них думал. От всей души и на весь торговый центр, не исключено, что и на улице было слышно. Долго будут помнить! А жена вдобавок решила отрицательный отзыв о «Мулли» в Интернете оставить, полезла на форумы, так такого еще начиталась!.. Женьке, можно сказать, повезло, он просто пописал не там, где положено. Один мальчик, тоже оставленный сотрудниками без присмотра, залез на стол, неудачно спрыгнул с него и сломал руку. А уж об их кафе… У «Мулли» целый комплекс, все тридцать три удовольствия: и игровая комната, и магазин игрушек, и кафе, где по выходным детские дни рождения проводят. Об этом такие отзывы написаны, что непонятно, куда санэпидстанция смотрит. Кто таракана в гарнире нашел, кто после куриного шашлычка с «белого коня» сутки не слезал.

– Непонятно, куда смотрят? – удивился Желтухин. – Странно, что ты не понимаешь. Мне, например, понятно, поэтому я весь наш общепит игнорирую. Дома есть надо или если работа такая, как у нас, то на работе. А если уж приперло, то купи пачку печенья или крекеров и ешь на здоровье. Я что-то не слыхал, чтобы кто-нибудь отравился ими.

Тридцатипятилетний Желтухин был холостяком, жил один и ведением хозяйства себя особо не утруждал. Даже вещи носил такие, которые не требуют глажки.

– А для надежности надо запивать их коньяком, желательно армянским, – улыбнулся Шавельский. – Я этот армянский коньяк еще по пятнадцать рублей помню с буфетной наценкой. Совсем недавно дело было, и двадцати лет не прошло. А сейчас кусается коньячок, если, конечно, он не паленый.

– Двадцать лет назад ты уже пил коньяк? – Ломакин недоверчиво и неодобрительно покачал головой. – Рановато…

– Только начинал дегустировать. И не так уж и рано начинал, на втором курсе. Некоторые однокурсники уже водку стаканами пили.

– Забыл рассказать новость! – Ломакин хлопнул себя ладонью по лбу. – Наши деятели купили у каких-то барыг для тушения пожаров полсотни подержанных грузовиков «Урал» и «ЗИЛ», выпущенных двадцать лет назад, еще при Горбачеве, по документам провели их как новые. Теперь отговариваются тем, что якобы эти машины двадцать лет стояли на консервации и потому можно считать их новыми. Вдобавок какая-то фирмочка получила неплохие деньги за переделку машин под пожарные. В итоге, если новую автоцистерну можно купить примерно за три с половиной миллиона рублей, то эти перелицованные старички обошлись по четыре миллиона с хвостиком.

– Как и следовало ожидать. – Шавельский посмотрел на часы и встал. – Нам пора.

Посиделки закончились.

Если у Данилова день выдался спокойным, то у Елены – совсем наоборот. Она задержалась на работе до девяти вечера, а придя домой, прямо с порога начала делиться пережитым:

– У нас суицид на подстанции, прикинь! Мы все в шоке! – Данилов давно не видел жену такой растерянной. – Совершенно нормальный парень, третий год на «Скорой», спокойный, вменяемый, без каких-либо проблем, живет в Егорьевске с мамой и вдруг вскрывает вены прямо на дежурстве! Нет, ты представляешь?

– Да, – кивнул Данилов.

Если врач или фельдшер «Скорой помощи» вскрывает вены после дежурства – это его личное дело, и администрация тут ни при чем, ведь со своими собственными венами каждый волен делать все что ему заблагорассудится. Если же суицидальная попытка происходит во время дежурства на подстанции, пусть даже и подальше от посторонних глаз, в запертом туалете, то это уже ЧП из разряда очень серьезных нарушений дисциплины.

Никакого цинизма, что вы! Просто уж если заступил на дежурство, то изволь доработать до конца. Опять же, не очень прилично надолго занимать один из туалетов на подстанции. Туалетов ведь всего три, да еще один из них вечно не работает. К тому же как-то несообразно сводить счеты с жизнью под аккомпанемент нетерпеливых стуков в дверь и криков вроде: «Кто там застрял? Давай быстрей!» То ли дело дома, в спокойной обстановке. Можно сделать все не торопясь, как следует, а остаток времени использовать для размышления о той самой вечности, в которую так торопишься.

– Никто не мог ожидать! Такой спокойный парень!

– Спокойные – они самые суицидальные, – сказал Данилов, – потому что все в себе носят, не выплескивают.

– Не знаю, не знаю… Пришел на работу в совершенно нормальном состоянии, никто ничего необычного не заметил…

– Если так произошло, то это еще не означает, что состояние было нормальным.

– Не знаю, не знаю. Сделать четыре вызова, заехать на подстанцию, отдать диспетчеру заполненные карты (имеются в виду карты вызова – основной документ скорой медицинской помощи, заполняемые на каждого пациента) и вскрыться в туалете? У меня это просто в голове не укладывается.

– Может, его на вызове довели? – предположил Данилов. – Ни с того ни с сего обвинили в чем-то ужасном или сильно напугали? Помнишь историю с Валерой Кабановым? Ее вся московская «Скорая» когда-то обсуждала.

– Кабанов? – Елена наморщила лоб. – Нет, не помню. Расскажи, пожалуйста.

– Валера был фельдшером на нашей подстанции. Летом в разгар отпускного сезона он работал один на полусуточной бригаде (полусуточная бригада – бригада, работающая на линии с 8.00 до 22.00 или с 9.00 до 23.00). Приехал на повод «женщина, 40, болит живот» к какой-то психопатке, которая, когда Валера стал пальпировать ей живот, обвинила его в том, что он хотел ее изнасиловать. Устроила скандал, звонила на подстанцию, написала заявление в полицию, тогда еще милицию, на центре всех достала своими письмами. Бедный Валера замучился объяснения давать (один день в милиции, другой – в центре). Похудел за месяц на двадцать килограмм, кожа и кости остались. Оправдался в итоге.

– Что-то не припоминаю. Наверное, мимо меня прошло. У нас же каждый день какие-то скандалы, что-то можно и пропустить.

– А самое главное, вся наша подстанция знала, что к женщинам у Валеры, в силу его нестандартной ориентации, не было никакого, как принято говорить, энтузиазма. Мы могли поверить во что угодно, только не в то, что Валера мог домогаться женских ласк.

– Да вроде не было скандалов. Фельдшер, который с ним работал, божится, что все нормально было, обычная рутина, ничего особенного. Госпитализировал нестабильную стенокардию с автобусной остановки, затем отвез острый аппендицит из поликлиники, побывал у двух постоянных клиенток-гипертоничек. Ничего такого. И со слов водителя настроение у доктора было нормальным, даже анекдот рассказал, когда на подстанцию возвращались.

– А большой и светлой любви на подстанции у него не было?

– Представь себе, что я тоже об этом подумала, – саркастически усмехнулась Елена. – Не было.

– Может, шифровались хорошо?

– На «Скорой»? Я тебя умоляю! У нас долго не прошифруешься: максимум через неделю все тайное станет явным.

– Пожалуй, ты права, – согласился Данилов. – Не скроешься. А как спасли? Заподозрили неладное?

– Все гораздо проще. Один амбал из фельдшеров, которому сильно приспичило, рванул дверь так сильно, что сломал задвижку. Прикол хочешь?

– Да.

– Фельдшер «Скорой помощи» с десятилетним стажем упал в обморок, увидев на унитазе человека со вскрытыми венами. Представляешь?

– Ничего странного, – пожал плечами Данилов. – Фактор неожиданности сработал. Одно дело на вызове такое увидеть, и совсем другое – в сортире на родной подстанции. Это тебе не диспетчера в объятиях охранника застать!

– Но все равно как-то странно.

– Фельдшеру полагается медаль, – серьезно сказал Данилов. – Можно дать «За спасение утопающих», смысл-то примерно один.

– Тогда уж лучше диспетчеру, которая услышала шум падающего тела и пошла узнать, в чем дело. Она организовала спасение и госпитализацию.

– Но если бы фельдшер не открыл дверь, то и спасать было бы некого.

– Была бы моя воля, Данилов, я бы всем медали дала бы. А себе – орден. За терпение. Ты думаешь, что это единственное ЧП в моем районе?

– Что еще случилось?

– А-а, много всего. – Елена не захотела углубляться в подробности. – Сейчас начну перечислять – до ночи не остановлюсь. То машину из пневматической винтовки обстреляли, то врач с водителем анашу курили в дороге…

– Ну не на подстанции же это делать? – улыбнулся Данилов. – Сразу все набегут, будут клянчить – «дай затянуться», весь кайф обломают.

– Да, конечно. А вот с косяком в зубах мимо полицейского патруля проехать – самое то. И аромат на всю улицу из открытого окошка… Ну разве ж так можно?

– Надо было с закрытыми окнами мимо патруля проезжать. А косячок в кулачок спрятать и морду кирпичом сделать. Чтоб никаких подозрений.

– Тебе, Вова, шуточки, а мне – слезы. – Елена сделала попытку обидеться.

– Ты ужинать хочешь, или так и будем стоять в прихожей? – коварно поинтересовался Данилов.

– Буду! – сверкнула глазами Елена. – Я с утра ничего не ела, не до того было.

– Тогда я пошел жарить яичницу. – Данилов поспешил на кухню.

Елена и в самом деле была голодна, потому что даже и не подумала возмущаться: «Ну зачем ты меня искушаешь, Данилов? Какая может быть яичница на ночь глядя? Я же стану толстой, и ты меня разлюбишь!» – наоборот, попросила:

– А можно не просто яичницу, а с гренками?