Притчи приемного покоя – 2

Владимиру Данилову, доктору, человеку и персонажу

Соблюдая установленные традиции, автор сообщает своим уважаемым читателям и вообще всему человечеству, что все события, о которых рассказывается в этой книге, являются продуктом его буйного неукротимого воображения, точно так же, как и имена действующих лиц, которые выдуманы от первой буквы до последней. Короче говоря, все совпадения случайны… Но мы-то с вами хорошо знаем, что ничего случайного в этом мире нет и быть не может. Относительно того, что герои иногда употребляют спиртные напитки или курят, можно сказать только одно – эти вредные привычки до добра не доводят, но при всем том являются частью нашего нынешнего бытия, а из песни, как известно, слова не выкинешь. Во всяком случае автор, будучи реалистом до мозга костей, себе этого позволить не может.

Притча – это короткий назидательный рассказ, заключающий в себе нравственное поучение.

Предисловие

Приемный покой – место встреч и расставаний.

Здесь вершатся судьбы и выставляются диагнозы.

Здесь сталкиваются друг с другом представители различных кругов общества.

Здесь жизнь бьет ключом и покой (в другом смысле слова) всем только снится.

Здесь истина торжествует над неведением, а жизнь пытается восторжествовать над смертью и нередко ей это удается.

Здесь нет плохих и хороших, добрых и злых, успешных и неуспешных, здесь есть только медики и пациенты (родственники пациентов не в счет, потому что о них не пишут в историях болезни).

Здесь все, как в жизни, и, в то же время, все по-другому.

Оставь надежду всяк сюда входящий, потому что вместо надежды ты получишь прогноз, непременно прилагающийся к каждому диагнозу…

Истории, вошедшие в эту книгу, начинались в разных местах и при различных обстоятельствах. Но все они стали частью той истории человечества, которая пишется в приемных покоях, и это их объединяет.

Предопределенное неизбежно, а неизбежное предопределено.

Что наша жизнь? Игра! Суета за пределами приемного покоя!

Эта книга не о Приемном Покое, а о тех путях, которые приводят сюда людей и, конечно же, о любви.

Притча первая

Система Станиславского

Дима Каширин влюбился в Ларису Азарицкую с первого взгляда, на вступительном экзамене по актерскому мастерству. А как можно было не влюбиться? Она была вся такая воздушная, к поцелуям зовущая и словно бы светилась изнутри… Народ вел себя нервно – одни в сотый раз повторяли свою чтецкую программу и хорошо, если делали это тихо, другие кидались к каждому выходящему с вопросом: «Ну как?», третьи долдонили: «Я смогу… Я справлюсь… У меня все получится…», а какая-то субтильная девица ритмично билась о стену своей стриженой башкой. Лариса в этом цирке выглядела королевой – стояла и спокойно смотрела в окно, а когда пришла ее очередь так же спокойно вошла в зал, где проходил экзамен. Не крестилась перед дверью, не сплевывала через левое плечо, не поворачивалась вокруг себя трижды, а просто вошла. И вышла так же спокойно, на: «Ну как?» ответила: «Нормально» и ушла, мерно покачивая своими стройными бедрами. Походка у нее была не просто красивой, а какой-то чарующей. Диме захотелось махнуть рукой на экзамен и пойти следом за Принцессой (так он прозвал незнакомку). Вдруг получится как-нибудь элегантно завязать знакомство? Удержало только одно – если уйдешь, то пролетишь мимо и не будешь учиться вместе с такой замечательной девушкой. В том, что Принцесса поступит не было никаких сомнений, такие всегда поступают, даже если конкурс будет не сто к одному, а целая тысяча.

«Я должен поступить!» не сказал, а приказал себе Дима перед тем, как открыть дверь. Волнение как рукой сняло и сердце, до этого пытавшееся выскочить из груди, сразу же забилось ровно, размеренно – вот она, великая сила любви!

Если бы кто-то в тот момент сказал Диме, что… Нет! Не будем забегать вперед, успеется. Всему свое время.

«Демьянову уху» Дима прочел так, что если бы Крылов воскрес и послушал, то сразу бы умер снова, на сей раз не от двусторонней пневмонии, а от счастья. В конце монолога Леонидика из «Бедного Марата» дама, сидевшая на левом краю длинного стола, прослезилась и держала платочек у глаз все время, пока Дима пел «Счастье вдруг в тишине, постучалось в двери…». Программу нужно было готовить разноплановую, чтобы как можно полнее проявить свои способности и широту творческого диапазона. Дима еще и оригинальность мышления проявил – вместо русской плясовой отбил под «Счастье» джигу. Не прогадал – допустили на коллоквиум.

Лешка, гражданский муж старшей Диминой сестры Жени, рассказывал, что коллоквиум, то есть – профильное собеседование, гораздо сложнее экзамена на мастерство. Спросить могут о чем угодно и не всегда понятно, как нужно отвечать. Лешка поступал в Щуку трижды (один раз до армии и два – после), каждый раз успешно сдавал мастерство и срезался на коллоквиуме. После третьего облома задушил в себе актера и поступил в МГУ, на географический факультет – тоже неплохая специальность.

– Тараторить нельзя, – наставлял «гражданский зять». – Скажут, что отвечаешь бездумно, заученно. Мямлить тоже не стоит, дураком сочтут. Со всем, что скажут, соглашаться нельзя, нужно уметь обосновывать свое мнение, аргументировано и логично. Но перегибать палку тоже нельзя, слишком умных отсеивают, потому что с ними проблем много… И Ктулху тебя упаси сказать, что лучшим режиссером двадцатого века ты считаешь Вахтангова! Сразу на дверь укажут, грубый подхалимаж там не прокатывает… А самое главное – не лезь в первых рядах, потому что на первых оттаптываются по полной программе, подожди, пока мэтры устанут. Они пожилые, пьющие и потому быстро выдыхаются.

Вопреки совету, Дима пошел на коллоквиум вторым, потому что на то имелись свои соображения, не связанные напрямую с собеседованием. Умно порассуждал о достоинствах и недостатках Театра на Таганке, поделился недавними впечатлениями, почерпнутыми в любимом театре «Сфера», и аргументированно объяснил, почему горьковские «Дачники» лучше булгаковских «Дней Турбиных» (пьесы для сравнения не сам выбирал – предложили).

Как и выходило по рассказам Лешки, самый коварный вопрос был задан «под занавес».

– Скажите пожалуйста, а почему вы хотите стать актером? – с хитрованским прищуром поинтересовался профессор Любятинский, на курс к которому метил Дима. – Ведь есть же и другие профессии… Например – инженер. Почему вы не хотите быть инженером?

– Актер имеет возможность жить не только своей жизнью, но и жизнями своих героев, – ответил Дима. – Жизнь от этого становится ярче и интереснее.

– Значит, вы хотите жить ярко и интересно? – Любятинский посмотрел в потолок и задумчиво пожевал губами. – Хм! Ну, посмотрим, что из этого выйдет.

«Принят!» сверкнуло молнией в голове. От радости Дима чуть не свалился со стула на пол – вот бы был конфуз! Но ничего, моментально взял себя в руки, поблагодарил за уделенное внимание и ушел проводить в жизнь свой план, над которым ломал голову с экзамена по мастерству.

В принципе, познакомиться с понравившейся девушкой несложно. Можно просто подойти и сказать: «Привет! Меня Димой зовут, а тебя как?». В большинстве случаев такой вариант прокатывает, но он же такой шаблонный, а для актера шаблон хуже сифилиса, как сказал Станиславский. Или не Станиславский, а кто-то другой, это неважно. Важно то, что шаблонных подходов нужно избегать. Знакомство должно быть элегантным, изящным, нестандартным, чтобы Принцесса сразу поняла, что Дима – не такой, как другие. С этого понимания обычно и начинается любовь.

Дождавшись, пока вышедшая из зала Принцесса ответит на вопросы «ну как?» и «о чем говорили», Дима подошел к ней и сказал:

– Судьба связала нас. Вопрос лишь в том – надолго ль?

Фраза, стилизованная «под классику», имела глубокий смысл, который Дима охотно бы разъяснил. «Судьба связала нас» – это про то, что мы, кажется, будем учиться вместе, а «Вопрос лишь в том – надолго ль?» – намек на серьезные чувства. Дима сразу понял, что чувства у него самые, что ни на есть, серьезные.

Принцесса удивила и порадовала. Вместо того, чтобы хлопать своими замечательными ресницами под недоуменное: «Что-что?», с лету подхватила реплику и ответила в том же стиле:

– Возможно, что на год, а может – на четыре, загадывать нельзя в прекрасном нашем мире.

Теперь настал Димин черед хлопать ресницами. Насладившись его ошарашенным видом, Принцесса рассмеялась и протянула руку.

– Меня Ларисой зовут.

– Д-дмитрий, – представился Дима, впервые в жизни запнувшись на собственном имени.

Рукопожатие у Принцессы Ларисы было крепким, мужским. Волевая девушка, не рохля какая-нибудь.

Под кофе и мороженое познакомились поближе, нашли кое-какие общие интересы и выяснили, что оба – первопроходцы на актерском поприще. Родители Димы были бухгалтерами, а мать Ларисы преподавала в школе английский язык. Про отца Лариса ничего не сказала, а Дима с вопросами лезть не стал – и так ясно, что тот «сошел с орбиты». Из кафе пошли неспешным шагом к «Арбатской», а потом, не сговариваясь свернули на бульвар и дошли до Пушкинской площади. Дима хотел проводить Ларису до дома, но она эту идею не поддержала, сказав, что живет на краю света, в Алтуфьево. Дима готов был провожать ее хоть до Твери, но побоялся показаться навязчивым. Навязчивость – страшное дело, она никогда не помогает, а только все портит. Потому и звонить на следующий день не стал, а выдержал недельную паузу (как только смог!) и позвонил не просто так, а пригласил на выступление своей любимой группы «Штабной чердак» в клубе «Шестнадцать пудов». Было очень приятно, что Лариса приняла приглашение сразу же, не стала набивать себе цену, изображая великую занятость. Да и вообще вечер получился приятным, а поскольку в клубе засиделись допоздна, Лариса разрешила проводить ее до дома, девятиэтажки на Илимской улице. Заодно Дима познакомился с Ларисиной мамой, которая в полночь вывела погулять третьего члена семьи – мопса по имени Батыр. Мама Диме понравилась, а мопс – не очень, потому что все время норовил схватить зубами за штанину и грозно рычал. Мелочь – а с характером!

Первого сентября встретились в институте как старые знакомые. Сели рядом, да и вообще старались держаться вместе, отчего однокурсники сначала приняли их за пару.

– Мы не пара, а напарники, – пошутила Лариса.

Прозвище «Напарник» намертво прилипло к Диме, но он не расстраивался, ведь Самая Замечательная Девушка В Мире не каждого назовет своим напарником.

Обычно природа отвесит чего-то с лихвой, а на другое поскупится. Красавицы часто оказываются злюками или дурами, а умные и добрые девушки не очень-то привлекательны. Но Ларисе природа всего дала щедро – и красоты, и ума, и доброты. Когда у Аньки Бобринской дома сложилась тяжелая ситуация – конфликт с отчимом перешел в состояние открытой войны, Лариса пригласила ее пожить у себя «сколько надо». Ну, да – тесновато втроем в малогабаритной «двушке», но надо же помочь человеку. Дима даже пожалел, что у него с родителями хорошие отношения, а то бы… Нет, мужчину Лариса, наверное, пожить не пригласила бы. Хотя, кто ее знает?

Первую удочку Дима закинул незадолго до Нового года – улучил подходящий момент и признался Ларисе в любви.

– Димочка, ты замечательный! – ответила Лариса. – Может, даже, самый замечательный! Но не рано ли нам говорить о серьезном?

Дима не стал развивать тему дальше, хотя и очень хотелось.

– Ну ты клоун! – сказал Лешка, с которым Дима по-свойски поделился своим горем. – Хоть бы поцеловать сначала попробовал, что ли, за руку б подержал, по попке б погладил… А то так сразу – я тебя люблю! Может, она думает, что ты импотент?

– Не думает! – зло отрезал Дима, с трудом сдерживая желание дать Лешке в морду за его «по попке б погладил»; он вообще понимает, что речь идет о высоких материях?

Дима был не против близости, более того – он ее страстно жаждал, но… Но как бы это объяснить?.. Жаждал, но понимал, что инициативу проявлять не стоит, это могло все испортить и он уже не был бы «замечательным» для Самой Замечательной Девушки В Мире.

Как говорится – не было счастья, да несчастье помогло. На втором курсе скоропостижно скончалась Ларисина мама. Произошло это восьмого марта, около полудня. Мама наклонилась для того, чтобы вытащить из духовки пирог, испеченный для праздничного стола, и упала на пол – оторвавшийся тромб закупорил важный мозговой сосуд. Дима явился весь такой праздничный, с букетом да подарками, и в дверях столкнулся с выходящими из квартиры «скориками». Ну что за люди? Оставили Ларису дома вместе с мертвой матерью: «Мы покойников не возим, этим труповозка занимается». Тоже мне, гуманисты, хорошо еще, что Дима вовремя подоспел и соседка оказалась с понятием – увела к себе упиравшуюся Ларису на то время, пока Дима ждал труповозку и общался с похоронными агентами, названивавшими один за другим.

Во время похорон Лариса как-то держалась, только нижнюю губу искусала в кровь, а во время поминок, устроенных дома для узкого круга (три подруги, две соседки, да двоюродная тетка) с ней случилась истерика – сначала колотила кулаками по столу, а потом долго рыдала в голос. В общем, Диме пришлось остаться на ночь. Остаться без всяких задних мыслей, просто чисто по-человечески не хотелось оставлять Ларису одну в таком состоянии. Уложив ее в постель, он посидел рядом до тех пор, пока она не заснула, а потом ушел в гостиную и прикорнул на диване. Батыр, с которым Дима уже давно подружился, устроился у него в ногах, хотя обычно спал на матрасе в углу – то ли расположение свое выказывал, то ли собрался присматривать за гостем, который раньше никогда не оставался ночевать.

Заснуть так и не удалось – Дима лежал сначала с закрытыми, а потом с открытыми глазами и думал о жизни, главным образом о том, как теперь будет жить Лариса. На рассвете за стеной послышались всхлипы. Дима поспешил к Ларисе, та лежала, уткнувшись лицом в подушку и плакала. Дима присел на край кровати и начал молча гладить «напарницу» по спине, молча, потому что слов не находилось. Ну что тут скажешь? «Все будет хорошо?». Не будет, потому что мама уже не воскреснет. «Не убивайся ты так?». А как тут не убиваться? «Поплачь, поплачь тебе легче будет…» – это вообще какая-то запредельная пошлость.

Спустя какое-то время, пять минут или час, Лариса перестала рыдать, перевернулась на спину, посмотрела на Диму так, будто видела его в первый раз, а затем вдруг села рывком, обняла Диму обеими руками за шею, и сказала:

– У меня теперь кроме тебя никого больше нет!

Димино сердце заныло от радости и от той боли, которая прозвучала в Ларисином голосе.

– У тебя еще есть Батыр, – сказал он и тут же осекся, поняв, что ляпнул глупость – собака, конечно, друг человека, но вряд ли ее стоит сравнивать с человеком в подобной ситуации, слова прозвучали фальшиво, а мэтр Любятинский уже успел выработать у своих учеников обостренное чувство фальши, без которого, по его мнению, актер состояться не мог.

– У меня теперь кроме тебя никого больше нет! – повторила Лариса и начала лихорадочно целовать Диму, сначала в щеки и лоб, а затем наткнулась своими губами на его губы.

Дима не помнил, как они оказались голыми в постели, только помнил, что инициатива принадлежала Ларисе. Сказать, что ему было хорошо, означало не сказать ничего. Весь прежний опыт оказался перечеркнутым – с одноклассницей Ирой Бабичевой и Оксаной из волейбольной секции все было совсем не так, как сейчас. Даже сравнивать нечего, потому что нельзя сравнивать Счастье с большой буквы и обычное удовольствие.

Дима очень боялся, что после Лариса скажет что-то вроде: «Ой, не знаю, что на меня нашло. Давай забудем», но этого не произошло. Ничего забывать не пришлось, просто отношения перешли на новую стадию. Разумеется, Дима сразу же сделал Ларисе предложение… Ну, не совсем сразу, а по прошествии сорока дней, потому что раньше было бы несообразно и неделикатно. «Расстарался на всю катушку», как сказал бы Любятинский – пригласил в ресторан, где имелись отдельные кабинеты (на виду у жующей публики действовать не хотелось), попросил официанта принести свечи, потому что с ними было романтичнее, произнес тост за «звездочку, озарившую мою жизнь» и преподнес Ларисе свое сердце, символом которого стало лежащее на ладони кольцо.

– Димыч, ты чудо! – восхитилась Лариса. – Но мне кажется, что ты слишком торопишь события…

– Почему? – удивился Дима. – Мы давно знакомы и любим друг друга!

– Все так, – кивнула «напарница». – Но я придаю браку очень серьезное значение и пока что для него не созрела. Да и что вообще может изменить штамп в паспорте?

Вот и попробуй понять этих женщин. С одной стороны – «я придаю браку очень серьезное значение», а с другой «что вообще может изменить штамп в паспорте?».

– Кольцо хоть возьми, – попросил Дима. – Считай, что это просто подарок…

Кольцо Лариса взяла и носила на среднем пальце правой руки. Когда кто-то восхищался (кольцо того стоило – нити белого и желтого золота сплетались в оригинальный узор, подчеркнутый овальным брюликом), Лариса с удовольствием сообщала:

– Это Димыч мне подарил!

Диме было очень приятно.

От предложения жить вместе Лариса тоже отказалась.

– Так из нашей жизни половина романтики уйдет! – сказала она. – Вместо свиданий будут совместные выходы, а это совсем не одно и то же. К тому же мне иногда хочется побыть одной, просто так, без причины, а тебя это может обидеть… Нет, давай оставим все так, как есть. Нам же хорошо, правда?

В целом, конечно, было хорошо, но Диме хотелось, чтобы было еще лучше. Однако ничего не поделаешь – пришлось ждать.

На третьем курсе Ларисе улыбнулось актерское счастье. Режиссер Федорчук (сам Федорчук!) предложил ей роль в «полном метре». Эпизод, ясное дело, но содержательный – Лариса должна была сыграть попутчицу, с которой главная героиня в поезде делится наболевшим-сокровенным. Можно сказать – ключевой эпизод, потому что после этой исповеди главная героиня решает кардинально изменить свою жизнь, а Лариса не просто слушает, но и дает оценку услышанному, очень глубокую для двадцатилетней студентки химико-технологического университета. Короче говоря, не роль, а мечта дебютантки. Дима радовался этой удаче больше Ларисы, ведь за близкого человека радуешься всегда больше, чем за себя самого.

– А вдруг я не потяну? – сомневалась Лариса. – Федорчук же такой требовательный… И такой резкий – звезду может на хрен послать со съемок, если ему что-то не понравится…

– Все ему понравится, – успокаивал Дима. – Всем все понравится, потому что ты очень талантливая. Недаром же Любятинский тебя «примой» называет.

– Но то – Любятинский, – вздыхала Лариса. – Он тако-о-ой добрый и практически родной человек. Никакого сравнения с Федорчуком! Знаешь, что он Яне Чуковской на съемках «Влечения» сказал? «Сиськи есть – ума не надо!». Если он мне такое скажет, я в реку с Бородинского моста брошусь! Честное слово!

Мандраж – это обычное состояние актера перед новой ролью. Хорошего актера. Кто не мандражирует, тот не сможет наполнить роль содержанием, потому что это происходит через эмоции. Дима внушал любимой, что она справится, что Федорчук впечатлится настолько, что в следующей картине даст ей главную роль, что с моста бросаться не нужно и, вообще, надо держать хвост пистолетом. Если бы знал, чем все обернется, то отговорил бы сниматься у Федорчука, вот точно бы отговорил!

Сыграла Лариса хорошо. Настолько хорошо, что Федорчук на постпремьерном банкете назвал ее «открытием текущего года», а заслужить у него похвалу было ой как трудно. Да и сама Лариса осталась довольна и своей игрой, и тем, как она выглядела на экране. И все бы хорошо, но…

Но во время съемок на Ларису запал маститый актер Шахлунский, игравший нечуткого мужа главной героини, от которого она в конечном итоге уходит к чуткому и любящему ее мужчине. Несмотря на свой «без малого полтос» Шахлунский выглядел неплохо – стройный подтянутый красавец с роскошной шевелюрой, слегка тронутой на висках сединой. В актерской среде Шахлунского прозвали «Мишкой-шалунишкой» за его великую любвеобильность – этот похотливый сатир не пропускал ни одной мало-мальски симпатичной женщины. Ну а такая красавица как Лариса сразила его наповал. Настолько, что, едва оклемавшись после весьма бурного, если не сказать – скандального, третьего развода, Шахлунский решил жениться в четвертый раз. На Ларисе.

Когда Дима услышал от любимой, что у нее с Шахлунским «все серьезно», то впал в натуральное бешенство.

– Да ты вообще понимаешь, что происходит?! – орал он, не обращая внимания на то, что дело было на людях, посреди Тверского бульвара. – Зачем тебе этот старик?! Ты думаешь, что он тебя любит?! Как бы не так! Он только себя любит, эгоист хренов! Ты для него ничего не значишь! Так – еще один пунктик в длинном списке… Это сейчас он выглядит более-менее, а через десять лет из него песок сыпаться начнет!

– Простите, мы репетируем, – сказала Лариса подошедшему патрулю и продемонстрировала раскрытый студенческий билет. – Мой напарник немного увлекся, с ним это случается.

Патрульные переглянулись и пошли дальше.

– Зачем ты меня позоришь? – прошипела Лариса. – Я хотела поговорить с тобой по-хорошему, как с другом…

– Ну как тут может быть «по-хорошему»? – спросил Дима, переключившись в тихий режим. – Что тут может быть «по-хорошему»? Неужели ты можешь вот так, с ходу, взять и растоптать нашу любовь? Как так можно?

– Давай присядем, – предложила Лариса, беря Диму под руку. – А то стоим на проходе, как два столба…

Они присели на ближайшую скамейку.

– Во-первых, я ничего не топчу, – начала Лариса. – Я очень дорожу нашими отношениями…

Дима иронично хмыкнул.

– Да, дорожу! – с нажимом повторила Лариса. – Если случилось так, что я полюбила другого мужчину, то это еще не означает, что мы не можем остаться друзьями.

– Может еще в шаферы меня пригласишь? – ехидно поинтересовался Дима.

– Это навряд ли, – усмехнулась Лариса. – Но если у нас с Мишей дело дойдет до свадьбы, то я буду очень рада видеть тебя среди гостей.

Дима снова хмыкнул.

– Димыч, ну так получилось, – мягко сказала Лариса. – Сердцу, как говорится, не прикажешь… Я понимаю, что ты на меня обиделся. Но если у тебя сохранилась хоть капелька любви ко мне, то пойми меня и не вини. Любовь – это не преступление, а высшее счастье.

– Капелька? – переспросил Дима. – Да у меня тут, – он что было силы стукнул себя кулаком в грудь, – целый океан любви. Ты для меня – все! Но я не какой-то рабовладелец и тиран. Я способен понять, что ты можешь полюбить другого мужчину. Мне, конечно, обидно, что ты полюбила другого, но в сто раз обиднее, что этот другой старше тебя на тридцать лет! Ты же ему в дочери годишься, старому козлу!

– Ну и что с того? – пожала плечами Лариса. – Когда любят, не обращают внимание на прочие обстоятельства. Мне с Мишей хорошо и ему со мной тоже. Да и форма у него на уровне, многим молодым сто очков вперед даст!

– Даст! – передразнил Дима. – После виагры…

– С тобой совершенно невозможно разговаривать! – возмутилась Лариса. – Я пытаюсь объясниться, пытаюсь сохранить нашу дружбу, а ты несешь какую-то хрень! Тебе не стыдно, Димыч? Мне кажется, что ты просто завидуешь Михаилу, завидуешь его успешности и тому, что я его люблю.

– Любовь зла – полюбишь и козла! – прокомментировал Дима.

– Вот на этой бравурной ноте мы и закончим, – спокойно сказала Лариса и сдернула с пальца кольцо, подаренное Димой. – Будем считать, что отныне мы не знакомы, – она положила кольцо на перекладину скамейки рядом с Димой. – Так лучше для всех.

Лариса встала и быстрым шагом пошла по направлению к Пушкинской площади. Дима тоже встал и медленно побрел в другую сторону. Кольцо осталось лежать на скамейке…

В институте оба старательно игнорировали друг друга, что вызывало у одних однокурсников сочувствие, а у других – насмешки, но после того, как Дима пригрозил начистить рыло самому активному насмешнику, шуточки прекратились. В конце апреля Лариса объявила о свадьбе, которая должна была состояться первого июня, и раздала всем, кроме Димы приглашения. Дима собрался с духом и попытался еще раз объяснить ей, какую ошибку она совершает, но Лариса демонстративно зажала уши ладонями и глаза тоже зажмурила, чтобы ненароком ничего по губам не прочесть.