Священная Книга Тота. Великие Арканы Таро. Абсолютные начала синтетической философии эзотеризма
- -
- 100%
- +
«За всеми переменчивыми явлениями феноменальной вселенной скрывается Нечто Реальное, на лицевой поверхности Которого происходит постоянная игра материи, силы и жизни, подобно тому, как рябь и волны играют на поверхности океана, или по лазури неба пробегают облака»[145].
«Субстанция – это то, что кроется под всеми внешними проявлениями; это то, от чего зависят все свойства каждого предмета, то, что составляет всю его сущность; это природа вещей, действительная, живая сущность»[146].
«Божеская Премудрость останется навсегда для нас свойством Непостижимым, если мы станем рассматривать Ее в Собственной Ее Натуре, но чрез сравнение мы получаем о Ней некоторое познание, которое и будет верно, если мы от сего понятия будем отделять все человеческое и несовершенное»[147].
Относительное характеризуется следующими основными категориями, различность степени напряженности которых есть мерило отдаленности этого относительного от Абсолютного:
1) Форма – есть первая категория относительного; оно всегда ограничено, имеет раз навсегда определенные качества, отмежевано от всего внешнего, действует за свой страх и риск.
2) Сознательное неведение – есть вторая категория относительного; всякое обобщение здесь осуществляется через игнорирование вторых причин и следствий и пренебрежение обертонами.
3) Угол зрения – есть третья категория относительного; оно осуществляет обобщение в зависимости от последовательности порядка и перспективы действия привходящих факторов. Всякое относительное обобщение имплицитно заключает в себе элемент случайности.
4) Оценка, предпочтение, выбор, неполнота, ошибочность – вместе представляют собой четвертую категорию относительного; она является следствием первых трех категорий, но со своей стороны вводит еще элемент узкой субъективности обобщения, способности заблуждения или элементарного невежества.
5) Конкретность, недвижность, отсутствие способности самостоятельного развития, метафизического творчества и размножения – вместе составляют пятую категорию относительного. Относительное не имеет дара жизненности; оно существует за счет вампирического заимствования силы из какого-либо ноуменального источника и если способно влиять, то лишь как слепая сила, действующая всегда в одном и том же направлении, согласно первоначальному импульсу, вызвавшему ее к бытию.
Абсолютное не может быть ограничено ни одной из этих категорий, Оно Само по Себе их содержит в состоянии возможностей, реализуемых Абсолютным тогда, когда Оно захочет осознать Себя относительным. Его природа, вообще говоря, определяется отрицанием каких бы то ни было категорий, а потому человек тем выше начинает понимать Абсолютное, чем синтетичнее он выявит категории относительного и, обратив к Абсолютному, их отвергнет. Абсолютное Само по Себе невыразимо, ибо Оно есть Первоначало всего и именно вследствие этого не нуждается ни в каком выражении, так как идея Абсолютного близка сердцу каждого человека.
На пути всей истории человек всегда стремится к Вечному и Абсолютному, и чем сильнее он чувствовал относительность всего, тем более интенсивно он начинал жаждать Абсолютного. Все философские и религиозные системы представляют собой попытки достижения конечного идеала – анализа Первопричины; учение о Трансцендентальном само по себе есть признание ограниченности познавательных способностей человека и ясное сознание того, что Причинная Природа лежит по ту сторону объективного разума. Стремясь к познанию Первопричины, человек стал пользоваться двумя методами: дедуктивным и индуктивным. Основываясь исключительно на эмпирическом опыте и с помощью логики обобщая его данные в единичные частные относительные синтезы, человек силою вещей не мог выйти за пределы относительного, ибо все его построения оставались замкнутыми в сфере его субъективного существа и мировоззрения. Основываясь исключительно на интуитивном опыте, человек воспринимает его данные в столь преобладающе индивидуальном освещении, что они остаются совершенно непонятными для других людей, а кроме того, и сам человек в большинстве случаев оказывается не в силах претворить данные интуиции в разум. В первом случае, при восприятии «снизу», из среды, человеческие обобщения всегда конечны по принципу; они de jure никогда не могут преодолеть верхний порог присущего данному человеку сознания и являются, в сущности, опорами его сознания по отношению к среде. Во втором случае, при восприятии «сверху», из Интегрального Синтеза, человеческие выводы могут быть абсолютны, ибо таковыми они de jure являются в своей истинной природе, но, окрашиваясь субъективными тональностями, они de facto становятся относительными. Таким образом, только один путь ведет à priori к Абсолютному, и этот путь есть интуиция.
«Путем объективного познания нельзя выйти за пределы представления, т. е. явления. Таким образом, мы всегда будем стоять перед внешнею стороной предметов. …Но в противовес этой истине выдвигается другая – именно та, что мы не только познающие субъекты, но вместе с тем и сами принадлежим к познаваемым существам, – что мы и сами вещь в себе. …Для нас открыта дорога изнутри – словно какой-то подземный ход, какое-то таинственное сообщение, которое – почти путем измены – сразу вводит нас в крепость, – ту крепость, захватить которую путем внешнего нападения было невозможно. …Это значит, что мы должны стараться понять природу из себя самих, а не себя самих из природы»[148].
«Философия есть лишь сознательное и целенаправленное возвращение к данным интуиции»[149].
«Истинный служитель Изиды есть тот, кто, правильно восприняв учение о Божественных вещах, его подвергнет анализу разума и проникнет духом все те истины, которые оно содержит»[150].
Интуиция есть свойство, присущее всем людям, она стоит в ряду других средств восприятия и познания, но по природе своей имеет первенствующее значение, будучи среди них prima inter pares – первой среди равных. Интуиция всегда субъективна; более того, она – самая субъективная из всех воспринимательных~ способностей человека, но это последнее свойство есть единственная категория, утверждающая ее относительность. Субъективность интуиции сводится целиком к расцвечиванию, окрашиванию получаемых ею данных, но эти данные, как непосредственные эманации Синтеза, по своей собственной природе вполне абсолютны. По мере совершенствования человека идет развитие чувства синтеза, и с его помощью человек начинает корректировать данные интуиции, делая их все более независимыми от собственной личности. Конечное развитие соединенных вместе интуиции и чувства синтеза выливается в Откровение, высшую познавательную способность, в своем целом присущую только самому чистому духу. Данные Откровения всегда сверхличны, т. е. одинаково гармонируют со всякой индивидуальностью; познаваемые в своей чистой природе лишь сознанием духа, они облекаются в форму высшей земной индивидуальности, соответствуя целой эпохе всемирной истории и целому семейству народов; последнее резюмируется формулой: Откровение есть интуиция расы.
«Бег звезд и молний уносил меня, а ветер давал крылья, и я стремился к Нему – пока не прибыл к стене из хрусталя, окруженной пламенем. Минув Божественный Огонь, я приблизился к дворцу, тоже хрустальному. …Его кровля представлялась как бы путями звезд и молний; повсюду – херувимы и пламя всех цветов; небеса жидкие и сверкающие. …И вот, среди непостижимой, таинственной глубины появился трон, как бы созданный из снегов; он был окружен звездами и песнопениями херувимов; одеяние Того, Кто недосягаем в великолепии, сияло ярче солнца, блистало чище снега. …И Он сказал мне: “Подойди, Енох, приблизься к Моему Святому Глаголу”…»[151].
Каждое Откровение раскрывает целостный аспект Абсолютной Истины; его ядром является Доктрина Абсолютная по природе и исчерпывающая истину, свойственную данной расе, данному циклу истории. Совокупность этих Доктрин есть Верховное Абсолютное Учение об Истине Вечной. Поколения исполинов мысли собрали воедино эти Доктрины, и неведомый нам Величайший Гений мира обобщил их в стройную систему – Великое Герметическое Учение, скрывавшееся на пути бесчисленных веков от толпы и дошедшее до нас в ореолах мифов под именем Священной Книги Тота, Великих Арканов Таро. Это величайшее наследие минувших веков, живой показатель того, что в пучине прошлого, в седой древности человечества были достигнуты такие вершины Истины, о которых мы не смеем и подозревать, скрыто почти непроницаемым покровом эзотеризма. Книга Тота есть собрание символов, и достаточно однажды устремить свой умственный взор в их сущность, чтобы сразу почувствовать их неизмеримую ценность.
«Поистине это произведение исключительное и грандиозное, простое и мощное, как архитектура пирамид, а следовательно – и столь же устойчивое; книга, резюмирующая все науки, бесконечные комбинации которой могут решить все проблемы; книга, которая говорит, заставляя мыслить, вдохновительница и руководитель всех возможных умственных заключений, – быть может, высшее произведение человеческого духа, и, несомненно, самое прекрасное из всего оставленного нам древностью»[152].
«Вот Книга, где, освобожденный от всех иллюзий, раскрыт Верховный Закон честных мужей, победивших желания; Книга, в которой раскрыта Сущность, Которая должна быть познана как Истина Сущая, Которая дает дар восприять Красоту совершенную и уничтожает три вида страдания»[153].
Прежде чем приступить к анализу доктрин Арканов, скажем несколько слов о символике вообще, ее назначении и различных ее степенях.
II. Аркан как высшее проявление символизма
«Символ – не есть ли он всегда, для того, кто умеет его читать, более или менее ясное раскрытие того, что является Божественным?»
КарлейльКаждый человек в самом существе своем настолько отличен от других людей, что всякое его восприятие, всякое представление носит свой особенный, одному ему присущий характер. Уже с незапамятных времен людям известно, что все представления их относительны, что мир познается человеком лишь в его собственном условном, индивидуальном освещении, что ни одна реальность как таковая не может дойти до его сознания. Первым проблеском деятельности сознания человека является возникновение представления о числе, т. е. о наличии в мире однородных факторов. Чувствование стройности, гармоничности и закономерности среди множественности явлений природы выливается постепенно в объективирование ряда отдельных комплексов понятий и представлений, которые, не выходя еще из среды общего сознания, уже намечают будущее русло активной его деятельности, становятся прототипами дальнейших конкретных утверждений. С развитием человека каждый из этих комплексов из более или менее случайной группировки элементов претворяется в нечто целое, выявляет свой результирующий девиз, сам по себе становится сознательной единицей существа человека в виде вполне определенного понятия – символа целостной совокупности составляющих его тональностей. При возникновении общения между людьми, при появлении разговорного языка, эти символы начинают терять свою обособленность, свой чисто индивидуальный характер, но однако еще продолжают оставаться лишь условно принятыми обозначениями тех или иных факторов природы. При дальнейшей эволюции человека, расширении его сознания и увеличении числа его переживаний, у него возникают, наконец, и понятия отвлеченные. Каждое слово, выражающее то или иное душевное состояние, является уже собственно символом. Символ есть комплекс человеческих представлений, взятых в наиболее чистой форме, т. е. с наименьшей примесью влияний со стороны внеположных факторов, выраженный в виде слова, числа или в форме красочных или звуковых сочетаний. Под символизмом я подразумеваю не самоё внешнее проявление внутреннего символа, запечатленное тем или иным образом, а саму идею того, что некоторая система человеческих представлений, взятых в причинной последовательности, выражается в некотором общем девизе[154], активно и динамично воздействующем на каждого человека, которому он встречается. Символ как таковой, сам по себе, в силу своей собственной конституции вызывает в сознании встретившегося с ним ту самую систему представлений, в той же последовательности, каковая вложена была его автором, но вместе с тем каждый человек воспринимает символ в тех тональностях, которые свойственны его восприятию, – он так или иначе окрашивает символ, воспринимая в тех или иных дифференциальных частностях; и однако сущность символа остается перманентной для всех, кому бы он ни встретился. Таким образом, язык символов есть истинный, всемирный, всечеловеческий язык, одинаково действенный для всех времен и всех народов. При его помощи человек получает возможность запечатлевать свои идеи и мысли так, что они, нерушимо сохраняясь, переживут его и сообщат каждому встретившемуся с ними те же мысли по существу, что были у него самого, но применительно к технике мышления и степени развития каждого из тех, кто их воспримет. Итак, символ есть одновременно наиболее и совершенно недвижная форма запечатления мысли – и наиболее и совершенно эластичный метод применения их к познанию различных людей.
«Эмблема лишь обобщает совокупность мыслей, не являющуюся символом, который надлежит скорее понимать как посредник, помогающий уяснить единую определенную идею»[155].
Слово, выражающее эмоцию человеческой души, есть символ в его классическом случае; хотя каждый отдельный человек эту эмоцию переживает различным образом и в различной степени, она, тем не менее, продолжает оставаться в своем существе совершенно определенной, т. е. она подчиняется общему принципу: символ воспринимается различными людьми с различной глубиною и с различными оттенками, но в существе своем он остается понятием~ перманентным[156]. Человеческая речь сама по себе есть могучее подспорье человеку, ибо при помощи слов-символов он имеет возможность передавать другим людям свои мысли и переживания. Когда человек ограничен в своем опыте сферой обыденного и повседневного, где он наблюдает лишь простейшие формы, его речь является для него вполне совершенным способом передачи своих мыслей. Переходя в область отвлеченного мышления, человек сразу начинает чувствовать несовершенство своей речи; чем выше и универсальней понятие, тем труднее его выразить словами. Правда, с увеличением числа понятий увеличивается и число слов, так как каждый язык есть зеркало создавшего его народа, запечатлевающее автоматически всю его эволюцию[157], и однако введение новых терминов не может решить задачу. Действительно, каждое новое слово должно быть пояснено с помощью уже известных; в силу этого оно, с одной стороны, может обобщить в себе хотя и в новой группировке, но все же лишь ранее известные и утвержденные элементы, а с другой – несмотря ни на какие пояснения оно всегда будет восприниматься разными людьми различно согласно конкретным свойствам их индивидуальностей. В самом деле, начиная с детских лет каждый человек, узнавая новое слово, связывает с ним те или иные переживания в мире чувств или в мире разума; на пути своей дальнейшей жизни, в большинстве случаев, он уже не возвращается к тому, чтобы сделать переоценку смысла своих слов, но если бы он это и сделал, все равно новые представления, связанные с ними, так или иначе будут вытекать из свойств его индивидуальности. Отсюда явствует, что человек в принципе неспособен точно передать другому свои мысли при помощи языка, ибо все слова понимаются ими различно. Каждое слово, произносимое одним человеком и воспринимаемое другим, имеет два элемента; один вполне определен, ибо он сверхличен (т. е. независим от данной личности, будучи одинаково присущ всем людям как определенная, раз навсегда условно принятая категория мышления или модус сознания, – например, понятия «холод» или «жажда»); другой относителен, ибо он индивидуален (т. е. представляет собой совокупность индивидуальных окрашиваний первого сверхличного элемента, а потому есть функция индивидуальности данного человека, – например, интенсивность, характер и тональности переживаемой эмоции). Итоговым выводом из всего сказанного будет то, что чем материальнее объект, о котором идет речь, тем легче один человек может понять другого; наоборот, – чем более этот объект отдаляется от мира грубых форм, тем передача мыслей одним человеком другому затрудняется.
Углубляясь своим сознанием в сущность явлений или желая разобраться во внутренних переживаниях своей души, проследить и проанализировать ее движения, человек сразу убеждается, что все эти представления и чувствования состоят из столь тонких оттенков и тональностей, что обычная речь уже не может их передать; здесь впервые в человеке проявляется новая способность – у него открывается дар красноречия. Под влиянием вдохновения человек создает новое мощное орудие своему духу; неуловимые оттенки речи, тембр и высота звука недоступным пониманию самого оратора образом создают иной путь общения с душами слушателей. Но как только переживания начинают терять под собой непосредственную почву – физический мир, как только они переходят в мир дымчатых образов, грез и мечтаний, в мир, непонятный уму человека, но столь близкий и ясный духу его, он убеждается, что слово не может подняться до них, не может вместить искр-эманаций его духа, а посему и не может зажечь ответное пламя в сердцах людей. И вот, внутренний голос заставляет его инстинктивно следовать закону аналогии; он начинает говорить притчами, т. е. для выражения высших реальностей пользоваться образами другого, низшего плана; здесь, по роду своего дарования, он эти притчи может облекать или в речь вдохновенного пророка – или в гармонию красок, форм или звуков; так родилось искусство.
Совершенное произведение красоты – это застывшая песнь духа человеческого, пробуждающая в сердцах других людей отзвук своему стремлению; эта притча, этот символ создают в душе каждого мощный порыв ввысь, вызывают в ней новые заветные стремления. Чем пламеннее душевный порыв, вложенный в этот символ, чем выше и чище побуждение его творца, чем совершенней умение его целиком отдаться своей идее, тем совершеннее и сама форма символа. На пути истории стремление к совершенству формы порой всецело завладевало искателями красоты, и все их стремления были направляемы именно на поиск формы; здесь дух живый уже отлетал от символа. Излишний реализм давал лишь восхищение взгляду, вызывал лишь преклонение пред талантом художника, но уже не мог заставить трепетать дух зрителя, – индивидуальность автора, его мысли, переживания и стремления оставались невыявленными, и произведение искусства из чистого творчества, каким надлежит ему быть, превращалось лишь в подражание существующему, а всякое подражание, как бы ни было оно совершенно, является мертвым. Временами люди впадали в противоположную крайность: отказываясь от принятых общечеловеческих условных форм, они тем самым создавали не символы, а шифр, прочесть который не мог уже никто кроме них самих.
«Человек способен увлекаться формой, оставляя идею в забвении; символы, размножаясь, теряют свою силу»[158].
Переходя от душевных эмоций к переживаниям духа, человек уже не в силах создавать соответствующие образы для их запечатления; здесь ему должно прибегнуть к более совершенному способу выражения своих чувствований. Так явилось искусство уже не связанное условностями недвижных форм, – родилась музыка. Здесь впервые человек получил свободу возноситься над условностями своего интеллекта и этим раскрыл возможность высшим сторонам своего «Я» проявляться осязаемым образом и принимать активное участие в общей работе человека. Неисповедимыми путями музыкальная гармония заставляет человека забыть свою личную жизнь и возносит его дух к лицезрению вечности. Вдохновенная, истинная музыка есть пение души, которая чудными звуками вливается в чужую душу, завоевывает и покоряет ее. Музыка служит спутником и выразителем мечтаний, чаяний и молений исстрадавшегося сердца; ей одной, без слов и доказательств, вверено красноречие утешения, ей свыше дана тайна духовного врачевания. Музыка не сон, но, убаюкивая слушателей, она будит в них далекие вещие сновидения, зовет их на путь высокого и прекрасного, раскрывает область ~чарующих, самоотверженных стремлений~. Пифагорейцы знали, что музыка – математика в звуках; с такою же точностью, как математика о мире видимом, говорит музыка о мирах иных.
Дух всегда и во всем ищет синтеза, но он не создает этот синтез посредством скрупулезного исследования отдельных фактов, а чувствует непосредственно взаимную связь дифференцированных деталей; он всегда стремится к тому, чтобы в одном образе или в одной идее объединить всю массу единичных фактов, воспринятых разумом. Лучшие представители рода человеческого мощью своего гения провидели в грядущем цель, к которой люди должны стремиться, и выражали этапы восхождения к ней в виде отвлеченных идеалов. Одновременно с утверждением цели эти гении указывали путь и давали средства ее достижения; силой своего духа они направляли все усилия людей в одном определенном направлении. Установив какую-нибудь идею, они отождествляли с ней все виды стремлений, делали ее близкой по уму и по сердцу каждому человеку, сводили к ее руслу все течения духа, мысли и чувства. Весь род людской охватывался тогда тяготением в одну сторону, он не только терял все другие интересы, не только забывал все предыдущие свои искания, но начинал отрицать в принципе возможность самого их существования, допуская противное лишь для полного невежества или злой воли. На пути истории человечество попеременно как бы сходило с ума то на одном, то на другом увлечении, неизменно превращавшемся в манию, пока явление нового гения не разрушало одним ударом всего этого, чтобы затем вновь создать влечение к новой цели и томительную жажду по ней. На пути всех веков развитие рода людского всегда и неизменно осуществлялось под одновременным воздействием сверху и снизу: работа толпы давала гениям почву, опершись на которую они могли отдаваться целиком синтезу и подниматься в заоблачную высь духа; откровения гениев, подобно лучу маяка, указывали толпе путь, звали и манили ее туда, где парил дух избранников; вот почему гений есть воистину творение и творец народа. С течением времени идеалы менялись, так как в различные времена человечество должно было идти по различным путям, но они не всегда замещались совершенно новыми, впервые являющимися на арене истории. В большинстве случаев, с истечением того или иного срока, человечество вновь приходило к тому, что уже было много веков раньше, ибо один виток спирали эволюционного движения кончался, начинался путь по новому витку. Вновь утвержденные идеалы, будучи по существу аналогичны минувшим, в новом своем выражении были еще более возвышенны, еще более недосягаемы. Выявленные и утвержденные мировыми гениями, новые идеалы обыкновенно отождествлялись с какой-нибудь высшей стороной человеческого духа. Такого рода естественный символ уже не является простой эмблемой, образом дел человеческих, простым запечатлением мысли; мощью духа создавшего его гения этому образу ниспосылается дар самостоятельного активного воздействия на все человеческие сердца. Понятно, что такой образ уже перестает быть только условным обозначением, он неизмеримо выше символа в виде слова или числа, он содержит в себе новое могущественное качество – жизненность.
В своем стремлении к синтезу человек приходит, наконец, к постижению Первопричины всего сущего. Уже задолго до этого разум его должен был сознаться в своем бессилии познавать в Области Трансцендентального, ибо здесь только чистый дух человека может наблюдать, изучать и претворять в понятия свой опыт постижения чрез вложенную в него способность воспринимать непосредственно – чрез его интуицию. Истинный искатель не удовлетворяется одним интуитивным восприятием, в нем просыпается жажда спроецировать это восприятие в свой разум, но вскоре он убеждается, что воспринятое через откровение не может быть выражено никаким человеческим языком; человек неминуемо должен прибегнуть к более совершенным и возвышенным символам. И вот, с того момента, когда он решается сообщить людям свои откровения, рождается религия. Способствуя сосредоточенью, отрыву от обыденной жизни и проникновению в высшие сферы человеческого «Я», обряды и церемонии, вместе с тем, в самом своем начертании и внешних проявлениях содержат в себе в синтетической форме весь путь, который должен пройти человек, отдельные этапы этого пути и частные решения; эти обряды и церемонии, в соответствии с самим их воздействием на душу человеческую, называются таинствами. Здесь символ воспринимает еще одно новое, могучее свойство: он не только жизнедеятелен вообще и способен активно вызывать те или иные вибрации, но он еще и непосредственно раскрывает законы мироздания; здесь символ как бы становится Учителем.