Адвокат из будущего

Адвокат из будущего

Роман

Глава 1. Свидетель

– Вы хорошо рассмотрели лицо?

Марина Александровна повернулась к Андрею не сразу. Сначала посмотрела на председательствующую, словно вопрос требовал разрешения отвечать.

– Достаточно хорошо.

– Насколько?

Судья подняла взгляд от бумаг.

– Андрей Михайлович, сформулируйте точнее.

– Конечно.

Он не спешил. Свидетельница сидела прямо, обеими руками держалась за край стола. Женщина лет пятидесяти, аккуратно одетая, заметно уставшая за последние два часа. Она уже рассказала всё государственному обвинителю. Потом повторила, отвечая на вопросы суда. В третий раз история стала короче и увереннее.

С каждым повторением люди обычно избавлялись от сомнений.

Иногда – от тех, которые следовало сохранить.

– Марина Александровна, как долго вы видели мужчину возле автомобиля?

– Не засекала.

– Примерно.

– Минуту. Может, две.

Андрей посмотрел в протокол, хотя нужную строку помнил.

– Всё это время вы видели его лицо?

– Нет. Сначала он стоял боком.

– А потом?

– Повернулся.

– В вашу сторону?

– Да.

На скамье подсудимых Денис Серов едва заметно качнул ногой.

Андрей заметил это краем глаза. Первые две недели процесса Денис постоянно пытался участвовать в собственной защите: подсовывал записки, шептал, показывал глазами на свидетелей. После третьего разговора почти перестал.

Почти.

– В тот вечер уже стемнело?

– Да.

– Шёл дождь?

– Небольшой.

– До автомобиля от вашего окна было больше пятидесяти метров?

– Наверное. Я не измеряла.

Прокурор поднял голову, потом снова посмотрел в свои бумаги.

Он, вероятно, решил, что защита будет спорить с расстоянием, дождём и освещением. Можно было спорить. Поздний вечер, мокрый асфальт, фонари, тёмная одежда. Плохие условия для опознания.

Но не невозможные.

Если Андрей сделает на этом ставку, обвинение напомнит присяжным, что свидетельница уверена. И именно это они запомнят.

– В тот вечер вы знали Дениса Серова?

– Нет.

– Раньше видели?

– Нет.

– Его фотографию?

– Тоже нет.

Андрей перевернул страницу.

– Когда вы впервые увидели фотографию Дениса Серова?

Прокурор снова поднял голову.

Вот теперь он добрался до нужного места.

– На следующий день.

– Где?

– В отделе полиции.

– До этого вы уже дали показания?

– Да. В тот же вечер.

– Что вы тогда смогли рассказать о внешности мужчины?

Марина Александровна нахмурилась.

– То же самое, что сейчас.

– Уверены?

– Да.

Андрей взял протокол первого опроса.

– Вы его подписывали?

– Если там моя подпись, значит, подписывала.

– Здесь записано: «Мужчина, возраст предположительно от двадцати пяти до сорока лет, среднего роста, телосложение обычное, одежда тёмная». Верно?

– Наверное.

– И ещё: «Лицо подробно описать не могу».

Свидетельница сжала губы.

– Всё быстро было.

– Конечно. А сегодня можете описать лицо?

– Могу.

– Что изменилось?

– Я вспомнила.

Андрей положил протокол на стол.

– Когда?

– Потом.

– До того, как вам показали фотографии?

Пауза получилась небольшой.

– Я не помню.

Прокурор поднялся.

– Уважаемый суд, свидетель уже пояснила, что уверенно опознаёт подсудимого. Защитник возвращается к одному и тому же обстоятельству.

– Андрей Михайлович, не повторяйтесь, – сказала председательствующая.

– Не буду.

Он не стал спорить. Свидетельница уже сердилась: сама мысль о ненадёжности собственной памяти раздражала её.

– Когда вам показали фотографии, вам сказали, что среди этих людей находится подозреваемый?

– Не помню.

– Фамилию Серова называли?

– Возможно.

– Когда вы впервые уверенно сказали, что видели именно его?

Марина Александровна потёрла большим пальцем край стола.

– Наверное, когда фотографию увидела.

Прокурор что-то записал.

– После этого вы ещё видели фотографии Серова?

– Конечно. На допросах показывали, в деле были.

– Сегодня до дачи показаний вы его видели?

Она раздражённо кивнула в сторону скамьи подсудимых.

– Он сидит напротив.

– То есть за последние месяцы вы видели лицо Дениса Серова неоднократно?

– Да.

Андрей закрыл папку.

– Последний вопрос. До того как полиция показала вам фотографию моего подзащитного, вы могли описать его лицо?

– Нет.

– Спасибо. У меня больше нет вопросов.

Он сел.

Денис наклонился к нему.

– Всё?

– Всё.

– И это хорошо?

– Потом.

Прокурор поднялся для дополнительных вопросов.

– Марина Александровна, несмотря на вопросы защитника, вы сейчас уверены, что в тот вечер видели именно подсудимого Серова?

– Абсолютно.

Хороший вопрос.

И хороший ответ.

Прокурор сел.

Денис едва слышно выдохнул:

– Вот же…

Андрей повернул голову.

– Даже не заканчивайте.

– Она врёт.

– Нет.

Серов моргнул.

– В смысле?

– Потом.

Заседание продолжилось ещё почти сорок минут. Допрашивали сотрудника полиции, оформлявшего первые материалы. Время прибытия группы, обнаруженные вещи, последовательность осмотра. Андрей задал три вопроса и ни одного лишнего.

К концу дня начала ныть шея. Он незаметно потёр её большим пальцем.

Тридцать девять лет – не старость. Организм, правда, юридических определений возраста не признавал.

Когда судья объявила перерыв до следующего утра, присяжные вышли первыми. Затем потянулись остальные.

Дениса окружили пристав и конвоир. Под стражей он провёл уже четвёртый месяц.

– Андрей Михайлович.

Андрей собирал бумаги.

– Что?

– Нормально сегодня получилось?

– Лучше, чем вчера.

– Я про неё.

– Я понял.

– Вы её раскатали.

– Нет.

– Да ладно. Сначала говорит, что лицо не рассмотрела, теперь уверена на сто процентов.

Андрей застегнул папку.

– Она не лгала.

Улыбка на лице Серова стала слабее.

– А что делала?

– Ошибалась.

– Какая разница?

– Для вас сейчас – большая.

Денис пожал плечами.

– Главное, что не поверят.

Андрей ничего не ответил.

Он слышал подобное часто: вместо «главное, что разобрались» или «главное, что я невиновен» звучало только «главное, что не поверят».

Адвокатская практика быстро отучала строить обвинительный приговор из каждой неудачной фразы клиента. Люди под следствием говорили глупости, злились, пугались, пытались казаться увереннее, чем были.

Если считать виновным каждого неприятного клиента, профессию можно было менять через неделю.

Они вышли в коридор. К Денису двинулась мать, но пристав остановил её жестом.

– Денис!

– Мам, всё нормально.

Андрей отошёл к окну. За стеклом моросил дождь.

Телефон завибрировал в кармане: три пропущенных от помощницы, два сообщения, письмо по другому делу. Он убрал телефон обратно.

– Андрей Михайлович.

Денис стоял в нескольких шагах от него. Конвоир позволил им ещё минуту.

– Ну реально, хорошо же?

– Показания стали слабее.

– Насколько?

– Денис, я не букмекер.

Тот усмехнулся.

– Вы же понимаете, что она меня не видела.

– Я понимаю, что в первые часы после происшествия она не могла описать ваше лицо.

– Так я об этом и говорю.

– Это не одно и то же.

– Господи. Вот поэтому я юристов и не понимаю.

– Тогда зря наняли.

– Сейчас уже не жалею.

Пристав посмотрел на часы.

Серов обернулся к нему:

– Минуту.

Потом снова к Андрею.

– Я ведь сразу говорил: оттуда ничего не видно.

– Говорили.

– Даже если она стояла у самого окна. Там сирень у калитки всё закрывает. Она физически не могла увидеть, кто вышел со двора. Только возле машины уже можно.

Андрей не ответил.

Серов ещё улыбался, но уже не так уверенно.

В материалах дела было сорок семь фотографий участка. Фасад. Калитка. Дорога. Автомобиль погибшего. Общий вид со стороны перекрёстка. Несколько снимков из двора.

Сирень на них, конечно, была.

Но понять с фотографий, как именно она перекрывала обзор из окна второго этажа, было невозможно. Следователь оттуда не снимал.

Можно было знать это, побывав во дворе.

Серов четыре месяца утверждал, что на участке Крылова никогда не был.

Не только в день убийства.

Никогда.

– На фотографиях, – сказал Денис.

Ответ вырвался у Дениса поспешно.

– Что на фотографиях?

– Видно кусты.

– Кусты видно.

Серов отвёл взгляд.

– Ну вот.

– Вид из окна – нет.

Пристав подошёл ближе.

– Время.

Денис уже смотрел куда-то за его плечо.

– Завтра поговорим, – сказал Андрей.

Серов кивнул.

Его увели.

Андрей остался у окна с папкой под мышкой.

Он не знал, что именно произошло в доме Крылова той ночью.

Но впервые за четыре месяца был уверен в одном: Денис Серов солгал ему не о мелочи.

Глава 2. Чужое утро

Первым Андрей почувствовал холод.

Первым Андрей почувствовал сырой комнатный холод, от которого хочется натянуть одеяло до подбородка и ещё полчаса никуда не вставать.

Вторым – боль в затылке.

Он открыл глаза.

Потолок был незнакомый.

Высокий, с тонкой трещиной от угла к лепной розетке. Никаких встроенных светильников. Никакого датчика дыма. По стене шла тень от оконной рамы.

Андрей лежал неподвижно, прислушиваясь к себе.

Последнее, что он помнил, – коридор суда. Серов. Сирень. Потом он собирался позвонить помощнице.

Дальше – пусто.

Он осторожно пошевелил пальцами. Руки слушались. Ноги тоже. Тошноты не было. Голова болела, но не так, как после серьёзного удара.

Телефон.

Андрей сунул руку под одеяло, нащупал рубашку и замер.

Ткань была не та.

Он сел.

В комнате не было ни одной привычной вещи. Тяжёлая деревянная кровать, умывальник с кувшином, стул с аккуратно перекинутыми через спинку брюками, высокий шкаф, письменный стол. На столе – свечной огарок, стопка бумаг, чернильница. Всё выглядело давно обжитым, без следов нарочитой старины.

Для розыгрыша здесь было чересчур много деталей и следов обычной жизни, начавшейся задолго до его пробуждения.

За окном металлически прогрохотали колёса. Кто-то крикнул. Ответили далеко, с улицы. Андрей подошёл к окну и отдёрнул штору.

На мостовой стояла пролётка.

Настоящая лошадь нервно переступала копытами, пар шёл от морды. Мимо прошёл мужчина в длинном пальто и цилиндре. Следом – женщина в тёмном платье, поддерживая юбку над грязью.

Андрей отпустил штору.

– Так.

Собственный голос прозвучал странно.

Он сказал ещё раз:

– Так.

Голос был моложе.

Андрей посмотрел на руки.

Тонкие пальцы. Ни старого шрама у основания большого пальца, который он получил в двенадцать лет, ни светлой полосы от часов. Он сжал кулак. Разжал.

Встал слишком быстро и чуть не потерял равновесие.

Тело оказалось легче привычного, хотя слабости он не чувствовал. Центр тяжести сместился, будто кто-то незаметно укоротил ему ноги и переставил суставы.

Нет.

Андрей провёл ладонью по лицу.

Гладкая кожа. Никакой щетины там, где она должна была быть к утру. Под пальцами – незнакомая линия подбородка.

Зеркало висело между шкафом и дверью.

Он увидел его сразу.

Подходить не хотелось.

Андрей изучал комнату, оттягивая момент, когда придётся посмотреть в зеркало.

Похищение? Наркоз? Травма? Психоз? Хорошо организованный спектакль?

Последнее звучало глупо, но остальные варианты были не лучше.

Он подошёл.

Из зеркала смотрел молодой мужчина лет двадцати пяти. Тёмные волосы, серые глаза, узкое лицо. На левой скуле – желтоватый след сходящего синяка. Под волосами возле виска – небольшая ссадина.

Андрей поднял руку.

Мужчина сделал то же самое.

– Прекрасно.

Молодой человек в зеркале произнёс это чужим ртом.

Паника пришла не сразу. Сначала – раздражение. Нелепое, почти профессиональное желание установить факты.

Имя.

Место.

Дата.

Последовательность событий.

С причинами можно будет разбираться после.

Он обыскал одежду на стуле. Карманы брюк дали несколько монет, связку ключей и носовой платок. Во внутреннем кармане сюртука лежала небольшая записная книжка.

На первой странице аккуратным почерком было выведено:

«С. Н. Корсаков».

Ниже – адреса, суммы, фамилии.

Андрей перелистнул несколько страниц. Почерк менялся: первые записи ровные, последние – торопливые, иногда почти неразборчивые.

«Громов – к 10».

«Р. – после шести».

«12 р. Климову».

«Не забыть: К.»

Ничего полезного.

Он перешёл к столу.

Там обнаружилась газета, сложенная пополам. Андрей развернул её.

Название он прочитал дважды.

«Новое время».

Под названием стояла дата.

17 марта 1895 года.

Он сел.

Газета шуршала в руках.

Никакой красивой вспышки воспоминаний не произошло. Он не увидел прошлую жизнь этого Сергея Корсакова, не вспомнил, где находится, не получил в голову удобный набор знаний о девятнадцатом веке.

Только дата.

Андрей прочёл её в третий раз.

Потом заставил себя заняться тем, что можно было проверить без всяких предположений.

На столе стояли часы. Андрей сверил их с уличным колоколом, который пробил через несколько минут. Разница оказалась небольшой. В шкафу лежала зимняя одежда, в карманах старые билеты, два счета и медная монета. На подоконнике высохло кольцо от стакана. В печи оставался вчерашний пепел.

Он искал не подтверждение девятнадцатого века. Подтверждений уже хватало. Искал шов, место, где декорация обязана была закончиться.

Шва не было.

Андрей взял одну из монет, положил на ладонь и долго рассматривал профиль на металле. Потом попробовал согнуть. Не получилось. Монета была настоящей ровно настолько, насколько вообще могла быть настоящей вещь в ситуации, которую он отказывался считать реальностью.

Он открыл окно.

Холодный воздух сразу вошёл в комнату вместе с шумом мостовой. Внизу ругались два извозчика. Один употреблял выражения, для которых не требовалось исторического образования. Мальчишка с корзиной остановился у подъезда, крикнул что-то в открытое окно соседнего дома и получил в ответ монету, завёрнутую в бумагу.

Никто не играл роль для Андрея.

Он закрыл окно.

Первое желание было сесть и попытаться вспомнить всё между коридором суда и этим утром. Андрей несколько раз прошёл последние минуты современной жизни по порядку.

Марина Александровна. Допрос. Серов. Коридор. Разговор о сирени. Лицо Серова, когда тот понял, что сказал лишнее.

Дальше память не обрывалась ударом. Не было света фар, боли, падения, чужого голоса. Просто следующего кадра не существовало.

Это беспокоило сильнее, чем если бы он помнил аварию.

Если человека сбила машина, хотя бы понятно, какой вопрос задавать. Здесь не было даже события, к которому можно привязать причину.

Андрей подошёл к зеркалу ещё раз.

Молодой Корсаков смотрел на него с тем же выражением, с каким сам Андрей много раз смотрел на клиентов перед первым разговором: устало, недоверчиво и немного зло.

– Андрей Михайлович Воронцов, – сказал он вслух.

Чужое лицо произнесло его имя.

Он повторил дату рождения, адрес квартиры, номер адвокатского удостоверения, фамилию помощницы, номер телефона матери, хотя звонить по нему теперь было некуда. Перечислил последние пять дел, которые вёл. Назвал фамилии судей, перед которыми выступал на прошлой неделе.

Память работала.

Он не стал Сергеем Корсаковым из-за удара по голове. По крайней мере внутри.

А вот от Сергея Корсакова не осталось почти ничего, чем Андрей мог бы воспользоваться.

Теперь он читал записную книжку как адвокат, получивший чужой архив.

Страницы давали неприятно мало. Люди обозначались фамилиями или буквами. Суммы часто стояли без пояснений. У встреч были часы, но не причины. Иногда встречались короткие замечания: «не верить», «принести копию», «Гр. опять зол», «Лиза в четверг».

Лиза.

Андрей задержал взгляд, но ничего не вспомнил.

Он открыл ящик стола и нашёл пачку писем. Читать чужую переписку было неприятно примерно две секунды. После этого практическая необходимость победила.

Большинство писем касалось денег и работы. Один портной просил оплатить счёт. Какой-то Гольцев напоминал о долге. Женская рука сообщала, что мать сердится и ждёт Сергея к Пасхе.

В конце стояло: «Твоя Лиза».

Сестра, жена, возлюбленная, кузина. Пока неизвестно.

Андрей положил письмо отдельно.

На дне ящика нашлась визитная карточка Громова и ещё одна, испачканная чернилами. На ней стояло имя врача. Он уже хотел отложить карточку, когда заметил карандашную запись на обороте: «если снова будут провалы».

Андрей перечитал.

Почерк выглядел тем же, что в записной книжке.

Хуже было другое: провалы памяти у Корсакова могли существовать до сегодняшнего утра.

Он не стал сразу строить объяснение. Пьянство, травма, болезнь, обычная забывчивость. Любой вариант подходил лучше красивой мистической связи.

Карточку врача он убрал во внутренний карман сюртука.

Потом нашёл на полке Устав уголовного судопроизводства.

Книга была потрёпанной, с пометами на полях. Андрей открыл наугад, прочитал страницу, затем ещё одну.

Язык был понятен. Система нет.

Слова походили на знакомые, но за ними стояли другие процедуры, другие полномочия, другие привычки суда. Он мог понимать, зачем задаётся вопрос свидетелю, и одновременно не знать, имеет ли право задать его именно сейчас.

И всё же одно совпадение Андрей пока не мог списать со счёта. Из миллионов чужих жизней ему досталась именно жизнь человека, работавшего у присяжного поверенного. Слишком удобно для случайности и слишком точно для случайного бреда. Если выбор был неслучайным, Андрей не понимал, кто или что выбирало. Если случайным – ему пока просто невероятно повезло.

Правил у происходящего почти не было, но несколько границ он уже видел. Его собственная память сохранилась. Память Сергея не пришла вместе с телом. Знание современного права не превратилось в знание здешнего. Никакого голоса, чужих воспоминаний или второго провала после пробуждения не возникло. Травма у виска могла иметь значение, а могла оказаться последним событием чужой ночи. Ответов это не давало. Зато очерчивало пределы того, что он пока мог утверждать.

Если записка Громова означала, что Корсаков работал у адвоката, первое преимущество Андрея оказывалось не таким большим, как могло показаться. Четырнадцать лет практики не переносили вместе с ним законы, сроки и местные правила.

Оставалось то, чему время мешало меньше: слушать людей, замечать, где они меняют рассказ, и не путать собственную уверенность с доказательством.

Вчера это почти подвело его с Серовым.

Мысль о клиенте вернулась неприятно быстро.

Андрей представил, как сейчас идёт процесс. Его нет. Телефон молчит. Помощница звонит. Коллеги ищут. Судья объявляет перерыв или заменяет защитника. Мать узнаёт, что сын исчез.

Он резко закрыл книгу.

Ничего из этого он сейчас исправить не мог.

Прежняя жизнь от этого никуда не исчезала. Денис Серов оставался там – с ложью про сирень, незаконченной защитой и вопросом, который Андрей уже не мог задать. Если путь назад вообще существовал, он должен был помнить, к чему возвращаться.

Самым трудным фактом утра была не дата на газете, не чужое лицо и не лошадь под окном.

Бесполезность. В своей жизни Андрей привык, что почти любую проблему можно разложить на действия: позвонить, подать жалобу, съездить, договориться, найти документ. Здесь у него не было ни одного действия, которое вело домой.

Зато была записка Громова, долги неизвестного человека и работа, на которой его, похоже, собирались уволить.

С этим можно было что-то сделать.

Именно поэтому он поднялся.

Потом перевернул газету, проверил оборот, издательские сведения, объявления. Бумага была просто старой – тонкой, пахнущей типографской краской и чем-то пыльным.

Если это спектакль, кто-то вложил в него слишком много денег ради человека, который даже не был знаменит.

В дверь постучали.

Андрей замер.

Стук повторился.

– Сергей Николаевич?

Женский голос.

Он огляделся, будто в комнате мог найтись готовый ответ.

– Да?

– Вам записка. От Александра Петровича опять прислали.

Опять.

– Сейчас.

Он натянул брюки, почти правильно справился с непривычными застёжками, потом рубашку. С воротником пришлось повозиться. Сюртук он просто накинул сверху.

Дверь открылась на цепочку – вернее, на маленький крючок, который Андрей обнаружил только со второй попытки.

В коридоре стояла полная женщина лет пятидесяти в домашнем платье. В руке держала конверт.

Увидев Андрея, она поджала губы.

– Живы всё-таки.

– Пока да.

Она будто ждала другого ответа.

– Александр Петрович с утра человека дважды посылал. Я уже сказала, что после вчерашнего вас пушкой не разбудишь.

Андрей принял конверт.

На нём было написано: «Сергею Николаевичу Корсакову».

Значит, зеркало не соврало хотя бы в одном: лицо действительно принадлежало этому человеку.

– Спасибо.

Женщина не уходила.

– Голова-то?

Он коснулся виска.

– Что с ней?

– А вы не помните?

Неправильный вопрос. Вернее, слишком опасный.

Андрей позволил себе кривую улыбку.

– Отрывками.

– Ещё бы. Вас вчера Матвей с извозчиком тащили. Хорошо лестницу не пересчитали второй раз.

– Матвей?

Она посмотрела внимательнее.

– Из конторы.

– Да. Конечно.

– Конечно, – передразнила она. – Господин адвокат. Лучше бы вы так долги помнили, как пить умеете.

Она развернулась и пошла по коридору.

Андрей закрыл дверь.

Он задержал взгляд на конверте.

Потом вскрыл.

«Корсаков.

Если намерены сохранять место, явитесь не позднее одиннадцати. Бумаги Веденеева возьмите с собой. Ваш вчерашний поступок обсудим лично.

А. Громов».

Без десяти десять.

Он понятия не имел, кто такой Громов, что за Веденеев и где находится контора.

И, судя по всему, человек, чьё лицо он сейчас носил, успел серьёзно испортить отношения с работодателем.

Это даже немного успокаивало.

Впервые с момента пробуждения перед ним стояла проблема, которую можно было решать обычным способом.

Сначала найти бумаги Веденеева.

Потом адрес.

Потом дожить до одиннадцати так, чтобы никто не понял, что Сергей Николаевич Корсаков исчез куда-то между вчерашним вечером и сегодняшним утром.

Глава 3. Человек, которого все знают

Бумаги Веденеева нашлись через двенадцать минут.

Это было дольше, чем Андрей хотел, и быстрее, чем заслуживал порядок на письменном столе Сергея Корсакова.

Две папки лежали под пачкой неоплаченных счетов. На первой карандашом было написано «Веденеев против Кузьмина», на второй – «Веденеев. Угол.». Андрей взял обе.

Адрес конторы обнаружился на обороте визитной карточки:

«Присяжный поверенный Александр Петрович Громов».

Дальше улица и номер дома.

Дорога заняла почти полчаса и несколько лет жизни.

Петербург оказался слишком узнаваемым, и дорога из-за этого давалась тяжелее, чем Андрей ожидал.

Проспекты, гранит, вывески, влажный мартовский воздух – всё одновременно знакомое и неправильное. Там, где Андрей ожидал увидеть поток машин, гремели экипажи. Люди переходили улицу без светофоров и с таким спокойствием, словно быть сбитым лошадью считалось приемлемым городским риском.

Он дважды едва не попал под колёса именно потому, что смотрел не туда.

Извозчику Андрей назвал адрес с карточки и всю дорогу молчал.

Деньги оказались отдельной проблемой. Он не понимал, сколько должен платить, и решил не изображать щедрость или бедность. Когда приехали, протянул монету и смотрел на лицо извозчика. Тот без удивления отсчитал сдачу.

Полезный метод.

Контора Громова занимала несколько комнат на втором этаже доходного дома недалеко от Литейного. На двери висела небольшая медная табличка.

Андрей остановился перед ней.

«Присяжный поверенный А. П. Громов».

Ни слова о Корсакове.