Адвокат из будущего. Тот, кто заплатил

Глава 7. Кто входил в дом

Горничную звали Фросей, полностью — Ефросинья Тимофеевна, но фамилию она произнесла так неохотно, что Андрей решил не переспрашивать дважды.

Разговор устроили в доме Нечаевых, в маленькой комнате при кухне — Дарья Кузьминична настояла, что допрашивать прислугу в гостиной неприлично, и Андрей не стал спорить с её представлением о приличиях.

Фрося оказалась совсем молодой, лет девятнадцати, с покрасневшими от волнения руками, которые она то и дело вытирала о фартук, хотя фартук давно был сухим.

— Вы уже говорили со следователем, — начал Андрей мягко, стараясь снять напряжение. — Мне нужно то же самое, только своими словами, не для протокола, а для понимания.

— Я ничего плохого не говорила про барыню.

— Я не думаю, что вы говорили что-то плохое. Хочу понять картину целиком.

Фрося кивнула, всё ещё настороженно.

— Расскажите, кто бывал в доме в последний месяц перед смертью барина.

— Доктор, как обычно. Кучер Пантелей, но он больше при конюшне, в дом почти не заходит. Дарья Кузьминична — она везде. Я убираю. Ну и...

Она замялась.

— Кто ещё?

— Человек от конторы, что деньгами барина занималась. Приходил пару раз.

— От «Рейнгольда»?

— Кажется, так называлась. Я плохо запоминаю такие слова.

— Опишите его.

— Молодой, худой, всё торопился, поглядывал на часы, будто боялся опоздать куда-то ещё.

Описание совпадало с тем, что дала Дарья Кузьминична, — не новость, но подтверждение.

— Кто-нибудь ещё, кого не называла Дарья Кузьминична?

Фрося посмотрела в сторону, потом снова на Андрея.

— Экономка не всё видит, сударь. Она в доме главная, но не всюду поспевает.

— Что она не видела?

— Барыня... — Фрося понизила голос почти до шёпота, оглянувшись на дверь. — Барыня иногда сама открывала дверь, когда Дарья Кузьминична была занята на кухне или в верхних комнатах. Не всегда звала меня или её.

— Кому она открывала сама?

— Не знаю точно. Один раз видела, как она провожала кого-то до калитки поздно вечером, недели за две до смерти барина. Темно было, лица не разглядела.

— Мужчину, женщину?

— Женщину, кажется. Платок на голове, тёмный плащ.

Николай, сидевший в углу с блокнотом, поднял голову.

— Дарья Кузьминична говорила о похожем визите, но относила его к более позднему времени — уже после смерти, перед сожжением бумаг.

Андрей повернулся к Фросе.

— Вы уверены, что это было до смерти барина, а не после?

— Барин точно был ещё жив, сударь. Я слышала, как он кашлял наверху, пока барыня провожала гостью.

Это не совпадало. Экономка говорила об одном визите неизвестной женщины, ближе к марту, уже после похорон. Горничная — о другом, за две недели до смерти, ещё при жизни Нечаева. Либо это были две разные гостьи, либо кто-то из двух женщин ошибался во времени, либо путал сами события.

— Опишите платок точнее, если сможете.

— Тёмный, простой, не праздничный. Похож на те, что носят компаньонки или бедные родственницы, не служанки, но и не богатые дамы.

— Она приходила ещё когда-нибудь, до этого раза или после?

— Не видела больше. Может, приходила, когда я не смотрела.

Андрей записал детали, отметив про себя необходимость сверить даты точнее — через книгу посетителей, которую вела экономка, и через саму Нечаеву напрямую.

— Ещё вопрос, Фрося. В ночь, когда барыня, по вашим словам, долго сидела одна в кабинете барина с закрытой дверью, — это было при вас?

Девушка вздрогнула — вопрос застал её врасплох, хотя должен был ожидаться после разговора со следствием.

— Да, я тогда проходила по коридору.

— Опишите точно, что вы видели.

— Дверь была закрыта. Я слышала, как барыня внутри двигает что-то — вроде бы книги переставляет. Один раз показалось, что она плачет, но тихо, я не уверена.

— Долго это продолжалось?

— Не засекала по часам. Долго, дольше, чем обычно она там бывала.

— Она выходила оттуда с чем-нибудь в руках?

Фрося задумалась.

— Не заметила. Я не стояла и не смотрела специально, просто мимо проходила по своим делам два раза за вечер.

— Два раза, — повторил Андрей. — В первый раз дверь уже была закрыта?

— Да.

— А во второй?

— Тоже закрыта ещё.

— Между этими двумя разами прошло сколько времени?

— Может, час, может, больше. Я убирала в других комнатах, точно не считала.

Николай тихо спросил, не поднимая головы от блокнота:

— Барин в это время был жив ещё?

— Жив, но совсем плох уже. Не вставал почти.

Андрей помолчал, обдумывая, как связать это с показаниями Величко о времени последнего усиления дозы опия — примерно тот же период, за две-три недели до смерти.

— Фрося, ещё один вопрос, важный. Вы никогда не видели у барыни или в доме пузырёк, похожий на аптечный, кроме тех, что прописывал доктор?

— Нет, сударь. Только те, что доктор оставлял, с наклейками его почерком.

— Вы бы заметили чужой пузырёк, если бы он появился?

— Наверное, заметила бы. Я убираю в кабинете каждый день, хоть и не трогаю книги на полках — только пол и подоконники.

— Значит, полки — не ваша забота.

— Дарья Кузьминична сама протирает книги, раз в месяц примерно. Говорит, я слишком неловкая для чужих переплётов.

Это подтверждало слова экономки — только она регулярно касалась полок, значит, круг тех, кто мог незаметно поставить флакон именно туда, оставался узким: сама Дарья Кузьминична, Нечаева, доктор при визитах, и, возможно, служащий «Рейнгольда», если его пускали в кабинет одного хоть на минуту.

— Служащего от «Рейнгольда» оставляли одного в кабинете?

Фрося снова задумалась, на этот раз дольше.

— Один раз, кажется, да. Барыня вышла распорядиться о чае, а он остался ждать в кабинете один, недолго, минут пять, может, десять.

Андрей переглянулся с Николаем. Пять-десять минут — достаточно, чтобы поставить флакон за книги, если человек знал заранее, зачем пришёл.

— Когда это было?

— Не помню точно. Кажется, во второй его визит, уже после похорон.

— После похорон, но пузырёк нашли только при повторном осмотре, спустя месяцы. Возможно ли, что он лежал там всё это время незамеченным?

— Дарья Кузьминична сказала бы, если б заметила. Она внимательная.

Круг сужался и одновременно расширялся — исчезала простая версия «только вдова», но появлялась не менее простая версия «служащий Рейнгольда», которая могла оказаться такой же удобной ложью, только в другую сторону.

— Последнее, Фрося, — сказал Андрей. — Вы помните, как звали кучера, который возил барина к докторам в последние месяцы?

— Пантелей, я же говорила.

— Он всегда возил, или иногда кто-то другой?

— Обычно Пантелей. Один раз, помню, барин ездил сам, без кучера, нанял извозчика прямо у ворот — Пантелей в тот день был болен.

— Куда ездил?

— Не докладывался мне, сударь. Я мимо окна видела только, как он садится.

— Когда это было?

Фрося наморщила лоб, вспоминая.

— За месяц до смерти, может, чуть раньше. Он вернулся уставший, велел не тревожить весь вечер.

— Дарья Кузьминична знает об этой поездке?

— Не уверена. Меня она в тот день отправила по хозяйству в другую часть дома, могла и не заметить сама.

Андрей отметил это отдельно — ещё одна деталь, которую предстояло свериться с экономкой напрямую, не через пересказ.

— Спасибо, Фрося. Вы очень помогли.

Девушка впервые за разговор слегка расслабила плечи.

— Барыню не накажут за то, что я рассказала про гостью в платке?

— Я не собираюсь никого наказывать. Собираю правду, чтобы защитить вашу барыню лучше, а не хуже.

— Дай бог, — сказала она тихо и почти неосознанно перекрестилась, коротким, привычным движением.

Андрей поблагодарил девушку, отпустил её, и когда за ней закрылась дверь, повернулся к Николаю.

— Две женщины в тёмном платке. Или одна, но с перепутанными датами.

— Дарья Кузьминична производит впечатление человека, который не путает даты, — сказал Николай. — А эта совсем молодая, взволнованная, могла ошибиться легко.

— Могла. Но экономка тоже могла ошибиться нарочно, если у неё есть причина скрывать точное время визита.

— Зачем ей скрывать?

— Не знаю. Пока просто отмечаю расхождение.

Они вышли из дома через кухонную дверь, минуя парадную, — Дарья Кузьминична проводила их коротким взглядом от лестницы, не подходя ближе.

На улице Николай сказал:

— Первое настоящее противоречие в показаниях.

— Первое, — согласился Андрей. — Будут ещё, если продолжать спрашивать так подробно.

— Это хорошо для защиты или плохо?

Андрей задумался, прежде чем ответить.

— Противоречия — это не хорошо и не плохо сами по себе. Это трещины, через которые видно, что картина не такая ровная, как её представляет обвинение. Куда они ведут, я пока не знаю.

Они дошли до перекрёстка молча, и только там Николай спросил, тише обычного:

— Сергей Николаевич, вы допрашиваете людей так, будто делали это уже тысячу раз. Не только в этом деле — вообще. Раньше я такого не замечал.

Андрей остановился.

— К чему ты это говоришь?

— Ни к чему. Просто наблюдение. — Николай не отвёл взгляд, хотя обычно в таких разговорах первым отворачивался он. — Вы задаёте вопросы в правильном порядке. Сначала безопасные, чтобы человек привык отвечать, потом те, что бьют. Это не выучивается за месяц практики, Сергей Николаевич. Этому учатся годами или...

Он не договорил.

— Или что?

— Или это было в вас раньше, просто спало. — Николай пожал плечами не слишком уверенно. — Не знаю. Простите, если лезу не в своё дело.

— Лезешь, — сказал Андрей ровно, без упрёка. — Но вопрос справедливый.

— И что ответите?

— Что не могу объяснить это лучше, чем ты сам себе объясняешь.

Николай посмотрел на него долго, потом кивнул — принял ответ внешне, хотя явно не был им удовлетворён внутренне.

— Хорошо. — Он поймал извозчика взмахом руки. — Тогда просто отмечу для себя и оставлю пока в покое.

— Пока?

— Пока, Сергей Николаевич. — Николай улыбнулся коротко, без веселья в глазах. — Я третий год работаю рядом с вами. Умею ждать дольше, чем большинство людей думает.

Экипаж подъехал, и разговор оборвался сам собой — не потому, что был исчерпан, а потому, что оба, кажется, понимали: продолжать его на людной улице не время.

Всю дорогу до конторы Андрей молчал, глядя в окно, и думал не о Нечаевой, не о пузырьке за книгами и не о женщине в тёмном платке — а о том, сколько ещё таких разговоров ему предстоит выдержать, прежде чем кто-то из тех, кто знал прежнего Корсакова близко, перестанет довольствоваться словом «обстоятельства» и потребует настоящего ответа.

В конторе Громов уже ждал их с вопросом на лице, не успев ничего спросить вслух.

— Ну? — сказал он, когда оба вошли.

— Два противоречия, — ответил Андрей, снимая пальто. — Экономка и горничная по-разному помнят время визита неизвестной женщины в тёмном платке. И была поездка Нечаева без кучера, за месяц до смерти, о которой Дарья Кузьминична, возможно, не знает вовсе.

Громов слушал внимательно, не перебивая, пока Андрей не закончил пересказ.

— Женщина в платке меня беспокоит больше поездки, — сказал он наконец. — Компаньонка, бедная родственница, кто-то в этом роде. Список таких людей у вдовы небольшой — вы уже спрашивали её напрямую?

— Ещё нет. Собирался сегодня же.

— Тогда идите, пока Оболенцев не спросил её первым. Если у неё есть подруга или родственница, приходившая тайно, лучше, чтобы вы узнали имя раньше следствия, а не после.

— Согласен.

Николай, снимавший пальто у вешалки, добавил, не оборачиваясь:

— Ещё нужно проверить, куда ездил Нечаев в тот день без кучера. Извозчики на стоянке у дома Нечаевых часто одни и те же, могут вспомнить.

— Хорошая мысль, — сказал Андрей. — Займись этим завтра утром, если время позволит.

— Позволит.

Громов посмотрел на обоих по очереди, потом коротко усмехнулся — без особой весёлости, скорее с усталым одобрением.

— Два дня в доме, и уже три новых нити. Хорошее начало для дела, которое обвинение считает простым.

— Простое дело обычно и остаётся простым только для тех, кто не спрашивает горничных подробно, — сказал Андрей.

— Совершенно с вами согласен, — ответил Громов, и в этой короткой фразе было больше одобрения, чем в любой из предыдущих.

Глава 8. Прошлое покойного

Нечаева приняла их снова в конторе, на этот раз без служанки — Дарья Кузьминична осталась в приёмной, сославшись на дела.

— Вы хотели видеть меня срочно, — сказала она, садясь. — Что-то случилось?

— Мне нужно спросить про женщину, которая приходила к вам домой в тёмном платке. Дважды, по разным свидетельствам, хотя, возможно, это одна и та же гостья, а даты просто путаются в чужой памяти.

Нечаева на мгновение застыла — едва заметно, но Андрей уже научился видеть эти доли секунды.

— Кто вам об этом сказал?

— Прислуга. Не важно, кто именно — важно, чтобы я узнал от вас раньше, чем это выяснит следствие само.

Она сняла перчатки — впервые за все встречи — и положила на колени, медленно, тем же движением, каким Лавров когда-то снимал свои в этой самой конторе.

— Это моя кузина, Варвара Дмитриевна. Она живёт скромно, работает компаньонкой у пожилой дамы на Петербургской стороне. Приходила навестить меня — сначала при жизни мужа, один раз, потом ещё раз, после похорон.

— Почему тайно?

— Не тайно. Просто без предупреждения экономке заранее — Варя не любит, когда её визиты обставляют парадно. Она бедная родственница, Сергей Николаевич, и очень остро это чувствует. Предпочитает заходить, как обычная гостья, без доклада через весь дом.

— Дарья Кузьминична и Фрося помнят это по-разному во времени. Одна говорит — до смерти, другая — после.

— Возможно, обе правы, — сказала Нечаева спокойно. — Варя приходила дважды, я же сказала. Один раз при жизни Петра, другой — после. Ничего странного в этом нет.

Объяснение звучало гладко — слишком гладко для человека, который до этого момента отвечал короткими, неохотными фразами.

— Мне нужен адрес вашей кузины.

— Зачем?

— Чтобы следствие, если дойдёт до неё само, не застало меня врасплох тем, что она скажет.

Нечаева помолчала, потом кивнула — согласилась с логикой вопроса, хотя явно не разделяла её до конца.

— Дам адрес. Только прошу — не пугайте её визитом следователя без предупреждения. Она пожилая душой женщина, хотя ей чуть за тридцать, и не привыкла к таким разговорам.

— Постараюсь быть деликатным.

— Спасибо.

Андрей записал адрес, который она продиктовала, и перешёл к следующему вопросу.

— Ещё одно. В доме говорят о поездке вашего мужа без кучера, месяца за полтора до смерти. Он нанял извозчика прямо у ворот. Вы знали об этом?

Нечаева нахмурилась, вспоминая.

— Да, что-то припоминаю. Он вернулся уставшим, сказал только, что ездил по делам конторы. Я не расспрашивала — он и так плохо себя чувствовал, а разговоры о делах его утомляли ещё сильнее.

— Куда именно, не говорил?

— Нет.

— У вас есть предположения?

— Он вёл дела с несколькими конторами, я не всегда знала все подробности. Могу только гадать.

Андрей отметил это как ещё один вопрос без ответа — не ложь, но и не полнота.

Оставшись с этим впечатлением, он перешёл к главному, ради чего, собственно, договорился о новой встрече.

— Анна Дмитриевна, я нанял человека для розыска — фамилия Ковалёв, доверенное лицо конторы. Он будет наводить справки о вашем покойном муже: с кем вёл дела, кто мог иметь причины желать ему зла или выгоды от его смерти помимо естественных наследственных интересов.

— Понимаю.

— Мне нужно, чтобы вы рассказали о его делах как можно подробнее. Партнёры, конкуренты, старые ссоры, если были.

Нечаева задумалась надолго.

— Пётр вёл торговое дело — поставки тканей, в основном с юга, через посредников. Дела шли неровно последние годы — то лучше, то хуже. Были партнёры, с которыми расставались недовольными, кажется, один судебный спор лет пять назад, ещё до нашей свадьбы.

— С кем спор?

— Не помню фамилии точно. Что-то на «С» — Соколов, может быть, или Свешников. Спросите в его старых бумагах, если что-то осталось после следствия.

— Осталось немного, как я понимаю.

— То, что не сожгла я и не забрало следствие, — да, немного.

Она произнесла это без вызова, просто как факт, и Андрей снова отметил её удивительную способность признавать неудобные вещи прямо, не оправдываясь и не защищаясь.

— Прежде чем продолжить, ещё один вопрос о самой ночи, когда всё началось, — сказал Андрей. — Кто первым обнаружил, что мужу плохо, в ту ночь, когда вы вызвали доктора в последний раз перед смертью?

— Я. Проснулась от того, что он застонал, позвала Дарью Кузьминичну, послали за Величко.

— Долго доктор добирался?

— Около получаса, кажется. Ночь была поздняя, извозчиков на улице почти не было.

— За это время муж говорил что-нибудь важное?

Нечаева задумалась, будто заново переживая ту ночь.

— Говорил, что боится не успеть сказать что-то мне. Я не поняла тогда, что именно, — списала на горячку и слабость. Теперь думаю об этом иначе.

— Он не договорил?

— Нет. Заснул или потерял сознание, точно не помню разницу в тот момент. К утру ему стало немного лучше, а через неделю он умер уже во сне, без мучений, насколько я могу судить.

Андрей записал это отдельно — незаконченная фраза умирающего человека звучала как ещё одна нить, ведущая туда же, куда вели все остальные: к тайне, которую Нечаев не успел или не решился раскрыть жене до конца.

— Расчётная контора «Рейнгольд и сыновья» — как давно ваш муж вёл с ними дела?

— Года три, кажется. Раньше пользовался услугами другой конторы, перешёл к «Рейнгольду» по совету кого-то из знакомых. Причину перехода не помню — были то ли лучше условия, то ли просто удобнее расположение.

— Вы когда-нибудь встречались с кем-то из «Рейнгольда» лично?

— Раз или два, на деловых обедах, куда Пётр брал меня для приличия. Помню только общее впечатление — солидные, вежливые, ничего особенного.

— Молодого служащего, худого, торопливого, помните?

Нечаева задумалась.

— Возможно, видела мельком, но лица не могу вспомнить точно. Он приходил в основном к мужу, не ко мне.

Андрей кивнул, записывая, и решил зайти с другой стороны.

— Кто выигрывал от смерти вашего мужа, кроме вас? Наследство большое?

— Не огромное, но достаточное. Дом, некоторая сумма в банке, доля в торговом деле, которую после смерти нужно было либо продать, либо передать управляющему. Наследников, кроме меня, формально нет — детей у нас не было, родители Петра умерли раньше него.

Слово о детях кольнуло Андрея неожиданно — он вспомнил вопрос Лизы, заданный несколько дней назад, и то, что до сих пор так и не спросил об этом сам.

— Простите за личный вопрос — у вас были дети?

Нечаева на секунду отвела взгляд, впервые за весь разговор.

— Один ребёнок, дочь. Умерла во младенчестве, семь лет назад. Пётр после этого замкнулся на несколько лет, я тоже. Мы говорили об этом редко.

— Простите, что спросил.

— Ничего. Вы имели право спросить, раз спрашиваете обо всём остальном.

Она произнесла это тихо, без упрёка, но Андрей почувствовал, что где-то за этой короткой фразой лежит целая история, которую он не имел права требовать раскрыть силой.

— Кто ещё мог претендовать на долю в деле мужа? Партнёры, кредиторы?

— Партнёров формально не было — Пётр вёл дело единолично, нанимая приказчиков. Кредиторы — обычные, торговые, ничего необычного для человека его положения.

— «Рейнгольд» был кредитором или только посредником в расчётах?

— И то, и другое, кажется. Точнее спросите у них самих или в бумагах, если сохранились.

Андрей закрыл блокнот.

— Спасибо, Анна Дмитриевна. Это уже больше, чем я знал утром.

— Хотела бы я сказать то же самое о собственном понимании происходящего.

— В каком смысле?

— В том смысле, что вы задаёте вопросы, а я отвечаю, но общая картина не становится яснее ни для меня, ни, кажется, для вас. Мы оба просто узнаём всё больше отдельных фактов.

— Так работает расследование, Анна Дмитриевна. Сначала факты, потом картина. Не наоборот.

— Утешительная философия для человека, чья жизнь зависит от того, сложится ли эта картина в его пользу.

Андрей не нашёл, что возразить на это честно.

— Я понимаю ваше нетерпение. Обещать быстрый результат не могу.

— Я не жду обещаний. Просто вслух подумала.

Она поднялась, давая понять, что разговор окончен.

— Ещё раз про кузину, — сказала Нечаева у двери. — Прошу вас, будьте с ней бережны. Она единственный близкий мне человек, оставшийся после всего случившегося.

— Буду.

Нечаева ушла, и Андрей ещё некоторое время сидел, глядя на записанный адрес Варвары Дмитриевны, думая о том, что список людей, требующих бережного обращения в этом деле, растёт с каждым днём — Нечаева просила беречь кузину, Лавров в своё время просил бережности к самому Андрею, а сам он всё чаще ловил себя на мысли, что бережность и правда в его работе не всегда идут рука об руку.

Громов зашёл через несколько минут, застав Андрея всё ещё сидящим над записями.

— Как прошло?

— Она объяснила визиты кузины. Варвара Дмитриевна, компаньонка на Петербургской стороне, приходила дважды — до и после смерти мужа. Звучит правдоподобно.

— Но?

— Но слишком гладко для человека, который до этого отвечал короткими фразами и молчал там, где хотела молчать. Будто заранее знала, что вопрос прозвучит, и подготовила ответ.

Громов сел напротив, взял со стола записанный адрес, прочитал.

— Проверите сами или пошлёте Ковалёва?

— Схожу сам. Обещал Нечаевой бережность — вряд ли Ковалёв, при всём уважении к его умениям, славится бережностью с испуганными компаньонками.

— Разумно. — Громов вернул листок. — Что ещё узнали?

— У них была дочь. Умерла во младенчестве, семь лет назад.

Громов помолчал.

— Это многое объясняет в её манере держаться. Люди, пережившие такую потерю, часто отвечают на вопросы жизни короче, чем остальные — учатся беречь слова для того, что действительно важно.