Адвокат из будущего. Тот, кто заплатил

Глава 9. Зачем травить умирающего

Оболенцев прислал записку утром: заключение экспертизы готово, следствие ждёт защиту для ознакомления.

Кабинет следователя выглядел иначе, чем в прошлый раз, — на столе лежала не тонкая папка, а целая стопка листов, перевязанная тесьмой.

— Экспертное заключение по вскрытию, — сказал Оболенцев, разворачивая тесьму. — Полное, не выжимка, которую я вам пересказывал раньше. Читайте сами.

Андрей взял верхний лист. Медицинский язык был сухим, полным латинских терминов, но общий смысл проступал ясно даже без специального образования: болезнь печени, зашедшая далеко, необратимые изменения тканей, и отдельным пунктом — следы мышьяковистого соединения, обнаруженные при повторном, более тщательном исследовании.

— Доктор Величко подтвердил диагноз ещё на прошлой неделе, — сказал Андрей, не поднимая глаз от листа. — Заболевание было смертельным независимо от каких-либо посторонних веществ.

— Знаю. Экспертиза подтверждает то же самое отдельно, независимым врачом. Смотрите дальше — там есть параграф о времени наступления смерти относительно возможного отравления.

Андрей перелистнул.

— «Учитывая тяжесть основного заболевания, установить с точностью, ускорило ли обнаруженное вещество наступление смерти на дни или недели, не представляется возможным без дополнительных данных, отсутствующих на момент экспертизы».

— Осторожная формулировка, — заметил Николай, читавший через плечо.

— Врачи умеют быть осторожными, когда не уверены, — сказал Оболенцев. — Это не их вина и не их достижение. Это медицина, а не судопроизводство: не всё можно взвесить на весах точно.

— Есть ещё один параграф, который вас заинтересует, — сказал Оболенцев, доставая отдельный лист из стопки. — Про степень доступности вещества для человека без специальной подготовки.

Андрей прочитал вслух:

— «Приобретение и применение указанного соединения не требует специальных познаний в химии или фармации сверх тех, что доступны любому грамотному человеку через справочную литературу либо консультацию аптекаря».

— Проще говоря, — сказал Оболенцев, — отравить таким веществом мог кто угодно, не обязательно врач или аптекарь. Достаточно желания и минимальной осторожности.

— Это расширяет круг подозреваемых, а не сужает.

— Именно поэтому я и показываю вам этот параграф в первую очередь, а не прячу его в стопке до суда. Обвинение будет использовать его, чтобы сказать: у любого, включая вашу клиентку, была техническая возможность. Защита может использовать его же, чтобы сказать: возможность была у любого, значит, она сама по себе ничего не доказывает.

— Один документ, два прочтения.

— Так почти всегда бывает с экспертизой, Сергей Николаевич. Она даёт факты, не приговор. Приговор строят из фактов люди, а не бумага.

Андрей отложил лист, посмотрел на следователя прямо.

— Михаил Васильевич, у меня к вам вопрос, который я задавал доктору Величко и хочу задать ещё раз, вам как следователю: зачем травить человека, который и без того умирает?

Оболенцев не ответил сразу — сел за стол, сложил руки, будто взвешивая, насколько подробно можно говорить с защитником об этом вслух.

— У обвинения на этот счёт есть версия, и я обязан её вам представить, раз показываю материалы. Первая: нетерпение. Смерть могла тянуться месяцами, а наследнице нужны были деньги или свобода раньше. Вторая: страдание. Кто-то мог решить ускорить конец из жалости, не будучи готовым признаться в этом даже себе. Третья, самая неудобная для защиты: яд подложен не для убийства, а для создания видимости убийства — чтобы формальный повод для обвинения появился тогда, когда это кому-то понадобилось, независимо от истинной причины смерти.

Андрей замер, глядя на следователя внимательнее.

— Третья версия — это ваша личная мысль или часть официального заключения?

— Личная. Экспертиза таких вещей не пишет, это не её работа. Но вы спросили прямо, я отвечаю прямо.

— Вы допускаете, что кто-то намеренно создал видимость отравления там, где его, возможно, и не было по-настоящему? Что флакон подбросили не для того, чтобы убить, а чтобы обвинить?

— Допускаю. Как одну из версий, не более весомую, чем остальные, пока факты не начнут выстраиваться яснее в одну сторону.

Николай, молчавший до этого, спросил тихо:

— Если это так, кому и зачем понадобилось обвинить именно Анну Дмитриевну?

Оболенцев посмотрел на него с интересом — редкий случай, когда следователь напрямую обращался к помощнику, а не к Андрею.

— Хороший вопрос для человека, записывающего протокол. Ответ у меня один: не знаю. Но замечу, что человек, желающий отвести подозрение от истинной причины смерти, выбрал бы жертву не случайно, а ту, что находится ближе всех и вызывает меньше всего сочувствия у обычной публики. Молодая вдова с наследством подходит для этой роли безупречно.

— Значит, вы сомневаетесь в виновности вдовы больше, чем показываете официально, — сказал Андрей.

— Я не сомневаюсь и не уверен, Сергей Николаевич. Я держу равновесие, пока факты не перевесят чашу в одну сторону. Это моя работа, а не жест доброй воли к вашей клиентке.

Андрей кивнул, принимая формулировку.

— Что с флаконом? Экспертиза установила источник, аптеку?

— Аптека на Литейном подтвердила — препараты такого состава продавались там регулярно, продажа фиксируется в книге только по рецептурным лекарствам, а этот состав в малых дозах отпускался и без рецепта, для истребления грызунов и подобных надобностей. Проследить конкретного покупателя невозможно — таких продаж за год десятки.

— Значит, купить его мог кто угодно, знакомый с аптечным делом хотя бы поверхностно.

— Кто угодно, — подтвердил Оболенцев. — Это ослабляет обвинение против конкретно вашей клиентки, но не снимает подозрения полностью — она тоже входит в число тех, кто мог купить.

— Наравне с десятками других людей.

— Наравне, — согласился следователь. — Но она единственная, у кого был прямой мотив, прямой доступ и, как выяснилось, привычка запираться одна в кабинете покойного мужа с закрытой дверью.

Андрей промолчал — крыть было нечем, факт оставался фактом, вне зависимости от того, как его интерпретировать.

— Что дальше? — спросил он вместо возражения.

— Дальше я продолжаю проверять остальные версии, включая вашу «Рейнгольда» и Мезенцева, раз уж вы сами навели меня на этот след. Пока не нашёл ничего, что бы прямо связывало их с флаконом, но связь с деньгами покойного прослеживается, и я не намерен её игнорировать только потому, что она неудобна для скорого закрытия дела.

— Это обнадёживает.

— Не обнадёживайтесь слишком рано, Сергей Николаевич. Я слежу за всеми нитями одинаково внимательно, включая ту, что ведёт прямо к вашей клиентке.

Они вышли от Оболенцева ближе к полудню. На улице моросил мелкий дождь, редкий для этого времени года, и Николай раскрыл зонт, не дожидаясь просьбы.

— Что скажете про третью версию следователя? — спросил он, когда они пошли к экипажу.

— Скажу, что она совпадает с моей собственной, которую я озвучил Громову в первый же день, — про то, что яд подбросили не для убийства, а для отвлечения. Приятно, когда следователь начинает думать в том же направлении, что и защита, хотя официально мы по разные стороны.

— Это не всегда приятно, Сергей Николаевич. Иногда это значит, что версия просто слишком очевидна для всех, кто смотрит на дело внимательно, и обвинение уже готовит контраргумент, чтобы разбить её на суде.

Андрей взглянул на него — замечание было точным, слишком точным для случайного наблюдения.

— Ты рассуждаешь как человек, который уже видел не одно уголовное дело изнутри.

— Три года в конторе присяжного поверенного кое-чему учат, Сергей Николаевич, даже помощника, который сам за пером сидит чаще, чем за столом переговоров.

Ответ был безупречно логичным и всё же не до конца снимал ощущение, что Николай знает больше, чем показывает, — привычка, которую Андрей за последние недели начал узнавать слишком хорошо, потому что видел её каждый день в зеркале, если бы зеркало умело отражать не лицо, а мысли.

В контору вернулись молча. Андрей разложил экспертное заключение на столе рядом со списком имён, составленным накануне.

Громов, услышав пересказ, долго листал заключение, потом отложил его в сторону.

— Оболенцев необычно откровенен для следователя на этой стадии дела.

— Я заметил.

— Есть у вас мысли, почему?

Андрей задумался, прежде чем ответить.

— Может быть, ему самому не нравится простая версия. Может быть, он видит те же нестыковки, что и я, но не может официально признать сомнения, пока не найдёт замену подозреваемому.

— Или он проверяет вас, — сказал Громов. — Смотрит, как вы используете откровенность — строите защиту умно или хватаетесь за первое удобное объяснение.

— Тоже возможно.

— У вас снова слишком много «возможно».

— Тогда добавлю одно менее возможное, а более твёрдое, — сказал Андрей. — Экспертиза подтвердила: болезнь была смертельной сама по себе, диагноз известен заранее, обеим сторонам, за несколько месяцев. Это не снимает подозрения, но снимает самый простой мотив — избавиться от больного мужа ради денег прямо сейчас, не дожидаясь естественного конца. Ждать оставалось недолго в любом случае.

Громов кивнул, признавая довод.

— Хороший тезис для будущей защитной речи, если дело дойдёт до суда. Запишите его отдельно, не полагайтесь на память — даже свою нынешнюю, куда более цепкую, чем месяц назад.

— Запишу.

Николай, раскладывавший бумаги у соседнего стола, добавил, не поднимая головы:

— Мезенцев отправил вторую записку через Ковалёва. Ничего решающего, но подтверждает: он действительно бывал у дома Нечаевых, хотя сам факт визитов пока не связывает с ядом напрямую.

— Уже неплохо для второй недели, — сказал Громов. — Что говорит Ковалёв о самом Мезенцеве? Где он сейчас, чем занят?

— Служит в небольшой конторе на Лиговской, — ответил Николай, заглянув в записку. — Ковалёв установил адрес, но пока не подходил к нему напрямую — хотел сначала понять круг знакомств, прежде чем показываться.

— Разумная осторожность, — сказал Андрей. — Если он связан с делом хоть немного, прямой вопрос от незнакомого человека может его спугнуть раньше времени.

— Именно об этом Ковалёв и пишет, — подтвердил Николай. — Просит ещё неделю на осторожное наблюдение, прежде чем выходить на разговор.

Громов побарабанил пальцами по столу.

— Неделя — терпимо. Но не больше. Совет по жалобе Молчанова уже дышит в спину, и мне не хотелось бы объяснять задержку с одним делом задержкой в другом.

— Понимаю, — сказал Андрей.

— Тогда занимайтесь дальше. И, Сергей Николаевич, — Громов сделал паузу у двери, — хорошо, что вы записываете тезисы для речи заранее. Это привычка человека, который готовится выигрывать дело, а не просто отбиваться от обвинений по мере поступления. Раньше у вас такой привычки не было.

Он вышел, оставив Андрея наедине с этим замечанием, которое прозвучало и как похвала, и как ещё одно напоминание о том, что перемену в нём видят все, кто знал его достаточно долго, чтобы иметь право сравнивать.

Андрей посмотрел на список имён на столе, потом на заключение экспертизы рядом, и подумал, что дело, начавшееся с простого вопроса «зачем травить умирающего», всё больше превращается в вопрос «кому было выгодно, чтобы за это обвинили именно её» — и второй вопрос был куда труднее первого.

Глава 10. Совет

Зал заседаний Совета присяжных поверенных оказался меньше, чем Андрей себе представлял, — длинный стол, за которым сидели шестеро немолодых мужчин в строгих сюртуках, и несколько рядов стульев для тех, кого не пригласили к столу.

Громов сидел рядом с Андреем, справа от него — свободное место, куда через несколько минут после начала заседания сел Молчанов, ровный, прямой, с папкой бумаг под мышкой.

Председательствовал старик с седыми бакенбардами, представившийся Разумовским, — Андрей слышал эту фамилию раньше, кажется, от Громова, в контексте давних, ещё дореформенных дел.

— Заседание объявляю открытым, — сказал Разумовский. — Рассматривается жалоба присяжного поверенного Молчанова на помощника присяжного поверенного Корсакова по факту получения последним трёхсот рублей без надлежащего оформления поручения. Господин Молчанов, изложите существо жалобы.

Молчанов поднялся, раскрыл папку.

— Господа члены Совета, обстоятельства просты. Я передал названную сумму господину Корсакову от имени доверителя по устной договорённости о розыске сведений, касающихся фабричного дела Крестовских. Договорённость не была оформлена письменно, что уже само по себе нарушение. Далее, спустя короткое время, господин Корсаков перестал выходить на связь, не отчитался о расходовании средств и, насколько мне известно, использовал часть суммы не по назначению, определённому доверителем.

— Что значит «не по назначению»? — спросил один из членов Совета, мужчина помоложе остальных, с внимательным взглядом.

— Насколько я понимаю, часть денег пошла на розыск через частного агента по вопросам, не имеющим прямого отношения к порученному делу.

— У вас есть тому доказательства, господин Молчанов, или это ваше предположение?

— Предположение, основанное на молчании самого господина Корсакова в течение почти месяца после получения суммы. Молчание в таких делах редко бывает случайным.

— Молчание бывает разным, — заметил председатель. — Продолжайте изложение.

— Изложение окончено, господин председатель. Факты просты: деньги получены, отчёт не представлен своевременно, договорённость не оформлена. Остальное — на усмотрение Совета.

Он сел, положив папку перед собой аккуратно, будто ставил точку в предложении, которое не собирался продолжать.

Разумовский повернулся к Андрею.

— Господин Корсаков, что скажете?

Андрей поднялся, чувствуя на себе взгляды шестерых человек, каждый из которых десятилетиями определял, кто достоин звания присяжного поверенного, а кто нет.

— Господа, факт получения трёхсот рублей я признаю полностью. Договорённость действительно не была оформлена письменно — это моё упущение, за которое готов нести любую дисциплинарную ответственность, которую сочтёт нужной Совет.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Что касается расходования: двести рублей были переданы агенту по розыскным делам, Ковалёву, за проверку обстоятельств, связанных с порученным розыском. Расписка сохранилась и представлена Совету заранее вместе с объяснением. Оставшаяся сумма зарезервирована мной до полного выяснения обстоятельств дела, поскольку сам розыск оказался связан с более широким кругом вопросов, чем предполагалось изначально.

— Каких вопросов? — спросил тот же внимательный член Совета.

Андрей на секунду замялся, взвешивая, насколько подробно можно говорить.

— Розыск вывел на обстоятельства, о которых я связан обязательством не разглашать подробности до завершения проверки — это касается интересов третьих лиц, не участвующих в настоящем разбирательстве.

Молчанов усмехнулся, не скрывая скепсиса.

— Удобная формулировка для человека, который просто не может объяснить, куда делись деньги доверителя.

— Господин Молчанов, — вмешался Разумовский сухо, — здесь вопросы задаёт Совет, не вы. Прошу воздержаться от комментариев вне очереди.

Молчанов кивнул, но выражение лица осталось прежним.

Разумовский снова обратился к Андрею.

— Господин Корсаков, вы утверждаете, что расследование, начатое на средства доверителя по фабричному делу, привело вас к иным обстоятельствам. Готовы ли вы предоставить Совету хотя бы общее направление этих обстоятельств, без деталей, нарушающих ваше обязательство о неразглашении?

Андрей взглянул на Громова, тот едва заметно кивнул.

— Могу сказать, что розыск затронул вопросы, связанные с моим собственным прошлым — с событиями, предшествовавшими травме, о которой известно членам Совета. Именно эта связь заставила меня продолжить проверку за пределы первоначального фабричного дела, используя часть уже полученных средств.

Один из членов Совета, молчавший до этого, нахмурился.

— Вы хотите сказать, что использовали деньги доверителя для расследования собственных личных обстоятельств?

— Я хочу сказать, что первоначальное поручение и мои личные обстоятельства оказались переплетены теснее, чем я предполагал, принимая деньги. Это не оправдание отсутствия письменного оформления. Это объяснение того, куда именно пошла часть суммы и почему отчёт задержался.

В зале никто не заговорил сразу — члены Совета молча взвешивали услышанное, каждый, кажется, по-своему.

Разумовский заговорил первым:

— Господин Корсаков, Совету известны обстоятельства вашей травмы и последовавшей потери памяти. Мы относились к этому снисходительно первые месяцы. Готовы ли вы признать, что снисхождение не может длиться бесконечно, и рано или поздно вам придётся либо восстановить полную ясность в делах, либо принять последствия её отсутствия?

— Признаю, господин председатель.

— Хорошо, что признаёте. — Разумовский обвёл взглядом остальных членов Совета. — Есть ли у кого-то ещё вопросы к сторонам?

Вопросов больше не последовало.

— Тогда объявляю заседание оконченным в части заслушивания сторон. Решение Совет вынесет отдельным присутствием, о времени будет сообщено дополнительно.

Все поднялись. Молчанов, собирая бумаги, задержался у стола ровно настолько, чтобы поймать взгляд Андрея.

— Красиво сказано про переплетённые обстоятельства, — сказал он тихо, почти по-дружески. — Жаль, что за красотой формулировки не стоит ничего, что можно проверить.

— Проверяемое появится, когда придёт время, — ответил Андрей так же тихо.

— Придёт ли оно раньше решения Совета — вот в чём вопрос.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Громов, наблюдавший этот короткий обмен со стороны, подошёл, когда Молчанов скрылся за дверью.

— Он что-то знает больше, чем показывает, — сказал Андрей тихо.

— Многие в этом деле что-то знают больше, чем показывают. Вопрос в том, кто из них знает то, что действительно важно, а кто просто хорошо блефует.

— К какой категории вы бы отнесли Молчанова?

Громов задумался.

— К той, что умеет использовать чужую неопределённость в свою пользу, даже не зная точно, что за ней стоит. Это не значит, что он невиновен в остальном. Просто значит, что его уверенность сейчас — оружие, не знание.

Они вышли на улицу. Дождь, начавшийся утром, к обеду прекратился, оставив мокрые отблески на камнях мостовой.

— Как вам первое появление перед Советом? — спросил Громов.

— Хуже, чем зал суда.

— Естественно. В зале суда решают вашу судьбу по конкретному делу. Здесь решают, останетесь ли вы вообще человеком, которому позволено вести дела в этом городе.

— Утешительное сравнение.

— Я не утешаю, Сергей Николаевич. Я объясняю масштаб. — Громов бросил на него внимательный взгляд. — Вы держались достойно. Не идеально — формулировка про «переплетённые обстоятельства» была рискованной, могла прозвучать как уклонение. Но достойно.

— Спасибо.

— Не благодарите. Это наблюдение, не комплимент.

Один из членов Совета — тот самый, что задавал самые внимательные вопросы, — догнал их у выхода из здания.

— Господин Корсаков.

Андрей остановился.

— Слушаю вас.

— Не представился внутри — Ветлугин, Павел Егорович. — Он протянул руку. — Хотел сказать без протокола: ваш ответ про переплетённые обстоятельства был необычным. Большинство на вашем месте либо лгали бы уверенно, либо молчали виновато. Вы выбрали третий путь — сказать правду, но не всю.

— Это было заметно?

— Опытному глазу — да. Не всем в зале, но некоторым.

— Это плохо для меня?

Ветлугин задумался.

— Не обязательно. Совет уважает откровенность больше, чем красивую ложь, даже неполную откровенность. Но советую вам, если получится, к следующему заседанию иметь готовым что-то более конкретное. Абстрактные «личные обстоятельства» звучат убедительно один раз. Дважды — уже подозрительно.

— Учту.

— Учтите. — Он кивнул на прощание и пошёл своей дорогой, оставив Андрея размышлять, был ли этот разговор дружеским советом или предупреждением иного рода.

Громов, слышавший часть разговора издалека, подошёл ближе.

— Ветлугин редко подходит к тем, чьи дела ему безразличны.

— Значит, ему не безразлично моё?

— Значит, он заметил в вас что-то, что счёл достойным личного внимания, а не только протокольного. Это может быть и хорошо, и плохо в равной мере — люди такого склада одинаково внимательно следят и за теми, кому симпатизируют, и за теми, в ком видят загадку, которую хотят разгадать раньше остальных.

— Приятная неопределённость.

— Вся ваша жизнь последний месяц — сплошная приятная неопределённость, Сергей Николаевич. Пора бы уже привыкнуть к этому состоянию и перестать удивляться каждому новому его проявлению.