404: Мир не найден

Глава 1: Пепельный рассвет

Небо было серым. Оно казалось бесконечно далёким и равнодушным к тому, что творилось внизу. Тяжёлые, свинцовые тучи висели так низко, что казалось, протяни руку — и пальцы увязнут в этой грязной вате. Поздняя осень принесла в эти края лишь бесконечную серую сырость и пронизывающий холод, пропитывающий всё вокруг. Тонкий слой пепла покрывал потрескавшийся асфальт бывшей магистрали М-8, превращая её в блеклую, мёртвую змею, уползающую за горизонт сквозь холмы.

Ветер здесь не освежал. Он выл, пробираясь под чужую одежду ледяным осенним сквозняком, и швырял в лицо мелкую, колючую крошку.

Среди этого безмолвия двигалась одинокая фигура. Мужчина шёл размеренно, стараясь не сбивать дыхание, словно берёг остатки сил для чего-то важного. Он выглядел измождённым. Глаза — тёмные, воспалённые от недосыпа — смотрели прямо и настороженно, непрерывно сканируя развалины впереди. Длинные тёмные волосы, свалявшиеся от пыли, свисали до подбородка. Худое лицо с резкими чертами было покрыто щетиной и слоем дорожной грязи, которая въелась в кожу, делая его похожим на серую тень, отделившуюся от руин.

На нём была куртка из плотной ткани, великоватая в плечах и пропитанная чужим запахом. Поверх неё был наброшен плащ цвета выцветшего хаки, грязный подол которого путался в ногах. Вокруг шеи был небрежно намотан шарф, защищающий горло от холодного ветра. Старые, но всё ещё надёжные ботинки с аккуратно завязанными шнурками глухо стучали по бетону, поднимая маленькие облачка пыли.

За спиной висел старый, потёртый рюкзак — пугающе лёгкий, он почти не ощущался на плечах, словно внутри не осталось ничего, что могло бы поддержать жизнь ещё хотя бы на день. В руках мужчина сжимал винтовку: старую, с деревянным прикладом, покрытым царапинами. Он держал её крепко, словно утопающий, который хватается за соломинку — это был единственный «друг», готовый защитить его в случае опасности.

Вся его фигура выдавала человека, который оказался здесь не по своей воле: потерянного, молчаливого, но отчаянно цепляющегося за жизнь. Память, словно разбитое зеркало, выдавала лишь разрозненные осколки, а тело, казалось, действовало само по себе. Ноги несли его механически, даже если разум не понимал, куда и зачем. И хотя он всё ещё вздрагивал от каждого резкого звука — скрежета металла или воя ветра — он упрямо заставлял себя идти дальше, не позволяя липкому страху сковать движения.

Путник остановился возле остова легковой машины, наполовину съехавшей в кювет. Металл давно облупился, обнажив рыжее, изъеденное коррозией нутро. Стёкла были разбиты вдребезги, оставив лишь пустые провалы окон с острыми зазубринами по краям, а салон внутри безнадёжно прогнил, превратившись в месиво из прелого поролона и плесени. Большинство просто прошло бы мимо этой груды хлама, но он решил сделать паузу и заодно попытать удачу — вдруг в этой развалине всё же завалялось хоть что-то полезное.

Бережно прислонив винтовку к машине прямо под рукой, путник заглянул внутрь через оконный проём. В нос тут же ударил тяжёлый, спёртый запах застарелой пыли и прелой гнили. Осторожно, стараясь не задеть острые зазубрины стекла в раме, он просунул руку в салон и нащупал внутреннюю ручку. Дверь поддалась не сразу — петли намертво закисли, сопротивляясь с натужным, режущим слух скрежетом, но в конце концов она неохотно распахнулась.

Скинув рюкзак на землю, мужчина медленно, почти инстинктивно, опустился на водительское сиденье. Потрескавшаяся кожа кресла жалобно скрипнула под его весом, извергнув облачко едкой пыли. Он обхватил облезлый руль обеими руками; пальцы привычно легли на обод, сжимая его до белизны в костяшках. На мгновение путник замер, уставившись сквозь сетку трещин на лобовом стекле на пустую дорогу. В этот миг ему казалось, что он вот-вот повернёт ключ в замке зажигания и умчится прочь от этого пепельного рассвета — туда, где мир ещё был жив.

Но иллюзия быстро растаяла. Его глаза, воспалённые и быстрые, начали лихорадочно бегать по заваленному мусором салону, цепляясь за каждую мелочь. Оцепенение длилось лишь миг — инстинкт выживания взял верх над призраками прошлого.

Первым делом он потянулся к бардачку. С силой дёрнул заевшую ручку, и пластиковая крышка с треском откинулась вниз. Внутри не оказалось ничего ценного — лишь пустая выцветшая пачка сигарет, стопка пожелтевших, слипшихся от сырости бумаг и обрывки старой дорожной карты, на которой границы стран давно стёрлись под слоем плесени.

— Пусто... — прошептал он. Голос прозвучал хрипло, чужеродно в этой мёртвой тишине.

Продолжая осмотр, он проверил узкие карманы в дверях, выгребая оттуда только сухую грязь, мелкие ветки и камешки. Откинул солнцезащитный козырёк — на колени посыпались пыль и высохший остов какого-то насекомого. Снова ничего.

Затем его взгляд упал на заднее сиденье. Там, на полу, среди обрывков гнилого ковролина, что-то едва заметно блеснуло. Он перегнулся через спинку, шаря рукой в глубокой тени. Пальцы задели мелкий предмет. Что-то твёрдое с тихим стуком подпрыгнуло на полу и закатилось ещё глубже. Напрягая зрение, он снова потянулся в темноту и, наконец, подцепил находку.

На ладони лежала маленькая конфета — леденец в выцветшей, сморщенной обёртке, когда-то ярко-красной.

Он смотрел на неё, не мигая, несколько долгих секунд. За долгие годы бумага фантика почти намертво прилипла к сахару. Мужчина попытался бережно развернуть её грязными, огрубевшими пальцами, но хрупкая обёртка тут же начала рваться, крошась мелкими сухими клочками. Он замер, сосредоточенно подцепляя ногтями каждый прилипший фрагмент и стараясь очистить поверхность от въевшихся в сладость обрывков.

Леденец был старым, покрытым плотным белёсым налётом, похожим на иней. Очистив его насколько это было возможно, человек поднёс конфету к самому лицу, вдыхая едва уловимый, приторно-сладкий аромат. Не раздумывая больше, он отправил леденец в рот.

Вкус — забытый, почти оглушительный — мгновенно заполнил всё его существо. Мужчина прикрыл веки, и мёртвая серость вокруг него на миг расступилась, вытесненная волной обжигающего тепла. Где-то глубоко внутри, из самых тёмных пластов памяти, всплыло почти стёртое ощущение иного мира. Перед глазами яркой вспышкой мелькнули обрывки прошлого: липкие от сладкого сока пальцы, слепящий солнечный свет, бьющий сквозь сочную зелень листвы, и та самая беззаботная лёгкость, которую он навсегда оставил в другой, утраченной жизни.

Через пару секунд он открыл глаза. Магия исчезла, оставив лишь приторно-сладкий привкус на языке и ещё более острое, болезненное чувство реальности. Мир не изменился: всё то же низкое свинцовое небо, всё тот же пепел на треснувшем стекле и мёртвая тишина вокруг.

Мужчина тяжело вздохнул, стряхивая остатки наваждения, и выбрался из салона. Обойдя машину, он остановился у багажника, на мгновение задержав взгляд на потускневшем, изъеденном коррозией металле. К его удивлению, замок оказался не заперт — кнопка была вдавлена внутрь и забита грязью. Он потянул крышку на себя: та поддалась почти сразу и, коротко, жалобно скрипнув, откинулась вверх.

Путник наклонился, вглядываясь в темноту. В глубине багажника, среди серого истлевшего тряпья, он заметил небольшую пластиковую канистру, потемневшую от времени. Он встряхнул её — внутри тяжело плеснуло. Открутив пробку, он принюхался: в нос ударил резкий, выветрившийся запах старого бензина, за десятилетия превратившегося в едкую химическую жижу.

Мужчина поморщился, отвёл голову в сторону и тихо, горько усмехнулся.

— Ну конечно… — прохрипел он в пустоту. — А что же ещё…

Он закрутил крышку обратно и опустил бесполезную пластиковую тару на прежнее место.

Пошарив глубже под слоем гнилой ветоши, пальцы наткнулись на пластиковую коробку с красным крестом. Аптечка. Он с надеждой открыл её, но внутри почти ничего не осталось — только пара упаковок марлевых бинтов, пожелтевших от времени, и ржавые ножницы.

— Лучше, чем ничего, — тихо сказал он себе под нос.

Всё найденное отправилось в рюкзак, мужчина закинул лямки на плечи. Он подхватил винтовку, перехватив её поудобнее, и направился дальше по разбитому шоссе.

Солнце медленно уходило за горизонт, так и не сумев пробиться сквозь плотную пепельную завесу. Тени в разломах асфальта становились длиннее и гуще, постепенно сливаясь в одно серое марево. Нужно было поторапливаться — ночёвка на открытой дороге в этом мире была самым верным способом не дожить до утра.

К тому же в животе снова болезненно заурчало: пустой желудок скрутило резким спазмом, напоминая о том, что последняя банка консервов закончилась ещё вчера. Тягучая, ноющая пустота внутри, доводящая до головокружения и слабости, отупляла сознание, превращая мысли в вязкий кисель. Нужно было перекусить, пока силы не покинули его окончательно.

Вскоре путник свернул с трассы к нагромождению массивных бетонных плит — остаткам какой-то дорожной развязки, рухнувшей десятилетия назад. Здесь, в глубоком углублении между поваленными серыми блоками, гуляющий по равнине ветер был тише.

Мужчина сбросил с плеч рюкзак, бережно положил винтовку сверху и принялся искать топливо для костра. Стараясь не отходить далеко от своего убежища, он собирал всё, что попадалось под руку: редкий, колючий кустарник, пробившийся сквозь трещины в бетоне, сухие обломки веток, жёсткие стебли прошлогодней травы — лишь бы они были достаточно сухими, чтобы дать хоть немного тепла.

Руки дрожали от усталости, голода и пронизывающей сырости. В какой-то момент онемевшие пальцы просто перестали слушаться и разжались. Охапка хвороста с сухим, костяным шорохом рассыпалась по земле.

Путник замер на секунду. Он смотрел на свои ладони — грязные, дрожащие, кажущиеся почти чужими в этом тусклом свете. Тяжело вздохнув, он опустился на колени и начал собирать ветки заново, одну за другой, методично и упрямо.

В небольшой ямке он сложил что-то вроде крошечного шалаша, тщательно подбирая каждую щепку. Нужно было сделать всё правильно с первого раза.

Он долго шарил в недрах рюкзака, пока не выудил крошечный, почти невесомый коробок. Потряс его — внутри отозвался глухой, редкий стук. Мужчина открыл его: на дне лежали всего три спички, и одна из них была надломлена посередине.

Он взял первую. Пальцы едва чувствовали дерево. Он чиркнул головкой о коробок — раз, другой... Сера просто рассыпалась серой пылью, не дав даже искры. Мужчина плотно сжал губы, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение, смешанное с тревогой.

Вторая спичка зажглась со второй попытки. Вспыхнул крошечный огонёк, и путник, затаив дыхание, поднес его к основанию веток. Огонёк лизнул кору, задрожал на холодном ветру и погас быстрее, чем дерево успело вспыхнуть.

Тяжёлый выдох отчаяния вырвался из груди. На лице мужчины проступило горькое разочарование. Он обернулся, озираясь по сторонам в поисках чего-то, что могло бы вспыхнуть мгновенно, но вокруг были только бетон и пепел. Тогда он снова полез в рюкзак и достал потрёпанную книгу. Обложка была давно сорвана, многих страниц не хватало, а бумага стала хрупкой от времени.

Он долго смотрел на неё, потирая пальцами корешок. Затем решительно открыл самую последнюю страницу — там не было текста, только чистая бумага. Мужчина осторожно вырвал лист и свернул его в тугую трубочку.

Это был последний шанс. Он приготовил третью, надломленную спичку. Скрючившись над ямкой и закрывая её всем телом, чтобы ни один случайный сквозняк не проник внутрь его импровизированного убежища, он задержал дыхание.

Чирк. Спичка вспыхнула. Путник тут же поднёс к ней край бумажной трубки. Бумага поддалась неохотно, задымила, но через секунду по ней побежало живое рыжее пламя. Осторожно, словно боясь спугнуть драгоценный огонь, он просунул горящую бумагу в самую середину веток.

Тонкие прутики затрещали. Огонь начал разгораться, робко облизывая сухую древесину. Когда пламя окрепло, мужчина, наконец, позволил себе выдохнуть.

Он потянулся к рюкзаку и выудил свою утреннюю добычу — тушку крупной степной крысы. Животное было тощим, с жёсткой серой шерстью и длинным, похожим на грязный шнурок хвостом. Он подстрелил её ещё на рассвете, когда тварь неосторожно высунулась из-под обломков дренажной трубы. Тогда он долго колебался, стоит ли тратить драгоценный патрон на такую мелкую дичь. Один выстрел в обмен на один день жизни — честная сделка, если не думать о том, что патроны когда-нибудь закончатся.

Мужчина достал нож. Его лезвие давно не знало точильного камня — кромка была неровной, местами щербатой и порядком затупившейся. Разделка потребовала усилий. Окоченевшие на сыром ветру пальцы плохо слушались, с трудом удерживая рукоять, ставшую скользкой от холода.

Металл неохотно входил в плотную шкурку грызуна, то и дело соскальзывая. Приходилось прикладывать ощутимое давление, нащупывая уязвимые места, где лезвие могло бы зацепиться. Путник прервался на минуту, протянув ладони к самому пламени. Он держал их близко к углям, пока кожа не начала гореть. Только так в онемевшие суставы возвращалась подвижность. Пальцы сначала кололо тысячью мелких игл, а затем накрыла тупая, пульсирующая боль — верный признак того, что кровь снова начала циркулировать.

Он переждал этот момент и снова взялся за работу. Теперь, когда руки немного отогрелись, дело пошло увереннее. Мужчина делал глубокие, сильные нажимы, заставляя не заточенное лезвие наконец прорезать кожу. Он методично отделял мясо от костей, стараясь действовать как можно аккуратнее, чтобы не терять ни грамма драгоценного белка. Никакой брезгливости — только привычные, выверенные движения человека, для которого еда стала единственным смыслом долгого дня.

Затем он подвинул к себе плоский камень, уже раскалённый у кромки углей, и начал выкладывать на него неровные, вымученные с таким трудом куски самых разных размеров. Они сразу зашипели — сок вскипал на поверхности, поднимая тонкий дым с резким запахом жира.

Мужчина следил за ними, почти не мигая. Время от времени он поддевал мясо кончиком ножа, подставляя жару другой бок. Камень держал тепло лучше, чем открытое пламя — мясо не горело сразу, а медленно схватывалось плотной коркой. Иногда жир стекал на угли, и тогда вспыхивали короткие оранжевые языки. Он отдёргивал руку, ждал, пока пламя уляжется, и снова возвращал куски на место.

Пока мясо шипело, путник снова достал из рюкзака свою книгу. Он держал её осторожно, опасаясь, что она развалится на части прямо у него в руках. Поднеся пожелтевшие страницы ближе к колеблющемуся свету костра, он прищурился, вглядываясь в выцветшие типографские знаки.

Он повёл грязным указательным пальцем по строчке, оставляя на бумаге серый след. Буквы казались ему странными, чужими символами, словно это были следы каких-то насекомых, а не человеческая речь.

— Ви-дишь… ли… ты… — прочёл он хрипло, вслух, с трудом складывая буквы в слоги. Собственный голос в этой пустоте казался ему пугающим и чужим. — Друг… Сан-чо… вон… там… вид-не-ют-ся… трид-цать… чу-до-вищ-ных… ве-ли-ка-нов.

Он замер, беззвучно шевеля губами. Длинное слово «чудовищных» никак не желало складываться в единый образ, рассыпаясь в уме на отдельные, лишённые смысла звуки. Путник прищурился, пытаясь разобрать следующую строку.

— Я… на-ме-рен… всту-пить… с ни-ми… в бой… и всех… пе-ре-бить…

Он замолчал. В памяти, на самой её границе, теплилось смутное ощущение: когда-то он проглатывал такие строчки целиком, даже не задумываясь. Раньше слова лились легко, сами собой складываясь в живые образы. Теперь же язык словно стал деревянным, а привычный мир букв превратился в непролазную чащу, через которую приходилось продираться с боем.

Навыки прошлой жизни не просто стёрлись — они сопротивлялись возвращению. Но он упрямо продолжал, слово за словом, сражаясь с собственной немотой. Это бессмысленное занятие было его единственным способом доказать самому себе, что он всё ещё человек, а не просто зверь, умеющий разводить огонь.

Затем он достал флягу. Она была пугающе лёгкой. Он встряхнул её возле самого уха; всплеск внутри был коротким и совсем слабым. Осталось всего на пару глотков. Мужчина замер на мгновение, глядя на помятый металл в своих руках, а затем издал глубокий, полный отчаяния вздох. В этом звуке, вырвавшемся из самой груди, было больше горечи, чем в любых словах.

Он молча отвинтил крышку, но не стал пить сразу. Сначала просто смочил пересохшие губы. Потом набрал в рот совсем немного воды, подержал её, давая влаге впитаться в язык и дёсны, и только потом медленно проглотил. Каждый глоток был расчётом. Без воды он протянет ещё день, может, два.

Он смотрел на огонь, жуя жёсткое, безвкусное мясо крысы. Мысли текли медленно, вяло.

Куда он шёл? Он и сам не знал. У него не было ни карты, ни конечной точки, ни глупой надежды найти легендарный «чистый край», о котором шептались безумцы у костров. Ноги просто несли его вперёд по инерции, повинуясь инстинкту, который был древнее и сильнее разума. В этом мире движение оставалось единственной формой жизни. Остановка значила смерть. Быструю, если повезёт. Медленную — если нет.

Тишину, сгустившуюся вокруг его временного укрытия, вдруг разорвал протяжный, тоскливый вой. Звук донёсся со стороны холмов и тут же был подхвачен ещё несколькими глотками — хриплыми, голодными.

Путник замер, не донеся кусок жёсткого мяса до рта. Рука медленно, без резких движений, легла на цевье винтовки.

Вскоре сквозь густую темноту проступили тусклые зеленоватые огоньки. Сначала одна пара глаз, затем вторая, третья… Они мерцали в низкой траве, приближаясь бесшумно, словно тени. Непонятно, кто это был — одичавшие псы или волки, сбившиеся в стаи. Ясно было одно: они давно потеряли страх перед человеком, зато отлично чуяли запах крови и жареного мяса.

Мужчина слышал их тяжёлое дыхание. Они окружали, сжимая кольцо.

Он медленно поднялся во весь рост, стараясь казаться больше, и яростно крикнул в темноту:

— Пошли прочь!

Но огоньки не дрогнули. Твари не уходили. Наоборот, услышав голос жертвы, они осмелели. Рык послышался совсем близко, и в неровном отсвете пламени мужчина вдруг увидел оскаленные клыки и влажную пасть, готовую к броску.

Медлить было нельзя. Он резко вскинул винтовку и, не целясь, нажал на спуск.

Грохот выстрела расколол ночную тишину, ударив по барабанным перепонкам. Яркая вспышка на мгновение выхватила из темноты оскаленные пасти и клочковатые, облезлые шкуры. Раздался испуганный визг, переходящий в жалобный скулёж, и топот десятка лап — стая рассыпалась, растворяясь во тьме так же быстро, как и появилась.

Путник опустил оружие, но расслабляться не спешил. Он ещё долго стоял неподвижно, озираясь по сторонам и до боли в ушах вслушиваясь в ночные шорохи, ожидая повторной атаки.

Покончив с едой, мужчина небрежно затоптал остатки углей, засыпав их песком перемешав с землёй. Он закинул рюкзак на плечи и вышел обратно к дороге. Ветер снова ударил в лицо, и теперь, в отсутствие огня, он казался ещё холоднее.

Было темно. Лишь бледный, холодный свет луны, изредка пробивающийся сквозь дыры в облаках, отблёскивал на щербатом асфальте, указывая путь. Впереди, у обочины, чернел массивный силуэт старого грузовика, который он приметил ещё до привала.

Путник подошёл к машине. Дверь со стороны водителя открылась с противным, режущим слух скрежетом, который в ночной тишине показался ему громом. В кабине пахло старой, истлевшей обивкой, мышиным помётом и сыростью. Это было далеко не идеальное убежище, но железные стены давали хотя бы иллюзию защиты от зубов, что щёлкали где-то там, во тьме.

Он с трудом захлопнул дверь. Механизм, скрипнув, зафиксировался. Достав из бокового кармана рюкзака обрывок кабеля от чайника, мужчина туго обмотал им дверную ручку, блокируя замок — для верности.

Снаружи выл ветер, мерно раскачивая тяжёлую кабину, но здесь, в железной коробке, было чуть спокойнее. Мужчина устроился на сиденье, поджал ноги и прижал винтовку к груди, как ребёнка. Он прикрыл веки и попытался уснуть, медленно проваливаясь в чуткое, тревожное забытьё.

• • •

Путник спал тяжело. Он сидел, скрючившись и плотно скрестив руки на груди, словно пытаясь сохранить под одеждой остатки тепла. Его веки дрожали, глаза под ними быстро подёргивались — ему явно снилась какая-то обрывочная, тревожная картина из прошлого.

Внезапно этот зыбкий мир рухнул. Резкий, ритмичный и пугающе громкий стук — тюк... тюк-тюк — бесцеремонно выдернул его обратно в реальность. Звук металла гулко резонировал внутри пустой кабины.

Он распахнул глаза. Сквозь пыльное, иссечённое трещинами лобовое стекло ударил бледный свет — тусклый, холодный, утренний. Солнца за плотной завесой облаков не было видно, но этот ровный серый полумрак болезненно резал зрение после темноты сна. Сознание ещё не успело проснуться, но тело уже сработало на древних инстинктах: пальцы до боли стиснули холодное цевьё винтовки, ствол мгновенно метнулся к стеклу. Сердце бешено заколотилось в рёбрах, выбивая свой собственный, суматошный ритм.

Прямо перед собой он увидел виновника шума. На ржавом капоте грузовика сидела птица — взъерошенная, грязно-серая, с коротким, крепким клювом. Она совершенно невозмутимо барабанила по облупившейся краске, выискивая что-то в складках металла.

Мужчина медленно выдохнул, чувствуя, как адреналиновый жар сменяется ознобом. Напряжение в мышцах начало спадать, оставляя после себя лишь мелкую дрожь.

— Прочь... — вытолкнул он из пересохшего горла.

Голос был тихим, надтреснутым и почти неузнаваемым. Он махнул рукой, но птица лишь замерла на секунду, склонив голову и задорно уставившись на него чёрным глазом-бусинкой. Она явно не видела в человеке угрозы. Только когда он с силой ударил ладонью по стеклу, гостья нехотя расправила крылья и серым пятном растворилась в утреннем тумане.

Он снова остался один. Опустив винтовку на колени, мужчина прикрыл глаза, пытаясь унять колотящееся сердце. Утро было ледяным. Воздух в кабине за ночь выстыл, и дыхание лишь на мгновение проступало в холодном воздухе тонкими, почти невидимыми струйками пара.

Тело затекло так сильно, что любая попытка пошевелиться вызывала тупую, ноющую боль. Шея онемела, спина казалась чужой и одеревеневшей. Вздрогнув от очередного приступа холода, путник плотнее закрыл горло шарфом, зафиксировав его воротником куртки. Сжав ладони в кулаки, он поднёс их к лицу, пытаясь согреть пальцы своим дыханием.

Мужчина потянулся к дверной ручке, снял с неё замотанный кабель и навалился на дверь плечом. Петли жалобно взвизгнули, пропуская внутрь сырой, пахнущий пеплом воздух. Схватив рюкзак, он выбрался наружу.

Тишина. Вокруг царила тяжёлая, мёртвая тишина раннего часа. Мужчина постоял немного, разминая плечи и слушая сухой хруст собственных суставов.

Затем он достал флягу. Встряхнул её возле уха — всплеск был коротким и пугающе лёгким. Он отвинтил крышку и сделал единственный глоток, экономно смачивая пересохшее горло. Воды оставалось совсем на дне, буквально на пару раз.

Перед тем как двинуться дальше, он бросил короткий взгляд за горизонт, словно пытаясь по размытым очертаниям оценить, сколько километров ему предстоит пройти сегодня.

Путник закинул рюкзак на плечи и зашагал по самому краю асфальта. Он шёл не торопясь, почти прогулочным шагом, то и дело оглядываясь по сторонам, будто пытался найти в этом уродстве крупицы былой красоты или просто запомнить путь.

Ландшафт вокруг медленно, но неуклонно менялся. Открытые, выжженные поля сменялись полосами серого, мёртвого леса, где деревья стояли голыми скелетами, переплетаясь сухими ветвями. Дорога здесь казалась особенно заброшенной: вдоль обочин, словно павшие великаны, застыли покосившиеся столбы электропередач. Оборванные провода длинными стальными змеями свисали до самой земли, мерно покачиваясь и тихо позвякивая на ветру о бетонные опоры. Кое-где дорогу преграждали рухнувшие стволы, чьи корни взломали асфальт, превратив ровную некогда полосу в полосу препятствий.

Вскоре по правую сторону, за густой стеной леса, в сизой дымке начала проступать массивная каменистая гора. Её скалистые вершины терялись в низких тучах, добавляя пейзажу суровой, холодной величественности.

Мужчина проводил гору долгим взглядом, пока стена деревьев не начала постепенно редеть. Дорога сделала пологий изгиб, огибая подножие холма, и в этой низине, зажатой между склонами, внезапно проступили угловатые очертания невысоких строений. Это было небольшое поселение — пара улиц, тесно прижатых к магистрали, которые теперь казались лишь скоплением надгробий былой жизни.

Глядя на эти серые руины, путник почувствовал, как в груди снова шевельнулась слабая, почти болезненная надежда. Горло, иссушенное долгим путём, требовало влаги, а пустой желудок отозвался знакомым спазмом. Мужчина свернул с разбитой трассы и направился к первым домам, движимый призрачным шансом: найти в этих брошенных стенах хоть каплю чистой воды или хотя бы забытую банку консервов.