Зеркало колодца

– Ну да, ну да. Девочка, – задумчиво повторила Мария Васильевна. Она снова качала на руках вновь запелёнатого ребёнка, как-то растерянно глядя на Леонида Фёдоровича. Молчало и дитя, не мигая, рассматривая женщину своими осоловевшими от недавнего кормления, цвета пасмурного неба глазками.

– Мария… – Егор, стоя у двери, переступал с ноги на ногу. И всё так же, по привычке, мял несчастную шапку. По всему – горел нетерпением уйти, если бы не его болезненная застенчивость. – Я уж пойду на берег, поискать бы надо родителей-то, а?

– Да, да, Егор, – рассеянно ответила та. – Конечно. Хотя, постой, – она обернулась к фельдшеру. – Леонид, тебе бы сходить с Егором. Мало ли отыщете кого, да помощь твоя потребуется.

– Я непременно иду. Егор, жди. Вместе пойдём, – мужчина прошёл в предбанник, торопливо оделся и, схватив саквояж, открыл дверь.

– Да брось ты портфель свой, – почти шёпотом «прикрикнула» на него Мария Васильевна. – На кой ладан тяжесть этакую с собой таскать по берегу? Возвернёшься ещё.

– Ты права, Маша, – согласился фельдшер, недоумевая, отчего сам до того не додумался. Он поставил саквояж на пол и, сев на корточки, стал рыться в нём, что-то перекладывая оттуда себе в карман. Посчитав, что взял всё, что может потребоваться, если море смилостивится и решит не оставлять младенца сиротой, Леонид Фёдорович встал, открыл дверь и вышел в сени.

Егор поспешил за ним. Даже сквозь закрытую дверь предбанника слышно было, как резко, наотмашь хлопнула от ветра дверь уличная – так иной раз человек от неожиданности или обиды резко захлопывает рот.

Мария Васильевна подошла к столу, бережно положила в корзину младенца и устало присела на скамью.

«Не равён час снова кормить его, а молоко последнее было. Кабы знать наперёд…»

– Галуш.

– Ну что, мам?

– За молоком к Карпухе сбегай, ребёнку кушать надо. Да Поля возьми с собой. Негоже одной по такой погоде под гору ходить.

– Ребёнку… Ребёнку, – эхом повторила девочка. – А имя дать ему не хотите?

– Дадим. И вообще, что ты такое говоришь? Найдём родителей. Они же где-то есть. Ну не может ребёнок, да ещё такая кроха, без родителей! – женщина тяжело вздохнула.

– Всё, давайте бегите. И бидон не забудьте. Вон, за печкой, справа. Скажите Карпухе: рассчитаюсь с ним позже. Некогда мне сейчас.

– Мама! – воскликнула было Галя и тут же спохватилась, переходя на шёпот. – А ежели дед отлучился куда?

– Знаю я его. В такую-то непогоду он носу за порог не высунет.

– А нам, значит, можно в такую погоду, да? – продолжала недовольствовать девочка.

– Кому-то надо за молоком сходить, Галуша, – Мария Васильевна хотела ещё что-то сказать, но махнула рукой, указывая детям на дверь. – Всё. Бегите.

Девочка, всем недовольная, бурча, проклиная неудобные ей обстоятельства, обмоталась шарфом, накинула фуфайку, поверх неё плащ и, одновременно борясь с пуговицами, вставила ноги в резиновые сапоги на пару размеров больше требуемого. Гремя бидоном и на ходу нахлобучив на голову шапку, выскочила из дома. Хлопнула дверь. Следом, одевшись, безропотно, всегда во всём послушный, вышел и Поль, в отличие от подруги обойдясь с дверью куда более милосердно.

«Ну что за ребёнок…» – посетовав на дочь, хозяйка избы села и уставилась на корзинку.

Подумалось о надобности колыбельки, о том, что рукам и другие дела есть. Думалось много ещё чего, но всё больше тревожного, сродни ненастью за окном. Наконец, сложив на столе руки, она опустила на них голову и незаметно для себя забылась сном.

Что Леонид Фёдорович с Егором, что немногим позже Галя с Полем, привычные к лихим замашкам морской вольницы, стойко сопротивляясь ударам ветра и придерживая руками капюшоны плащей, смотря себе в ноги, шли по осклизившейся верхней дороге.

Дорога эта пологими, неторопливыми волнами вилась поверху, не рискуя скатываться по крутому осыпчатому склону, и только немногим дальше, покинув самую макушку горы, решалась наискось, с хитрецой съехать вниз.

Здесь, на просторе нижнего плато, двое мужчин направились к причалу, задумав идти от него вдоль берега в противоположные стороны, пока не встретятся, обойдя таким образом весь остров.

Чуть рассветлело. Могло подуматься, стихия вняла чаяниям островитян и перевела свой гнев с островка на небеса, рвя в клочки, а затем и расшвыривая по сторонам тёмную облачную ткань. Однако осторожное солнце предпочитало поглядывать на этот чумной край мира одним глазом, и то сильно щурясь. Море ещё гомонило, но всё больше набегавшими издали волнами. Те, рождённые в ярости дальних просторов, подобно загнанным лошадям, несли на гребнях пенистые шапки, а вкатываясь в берега острова, оставляли их, обтирая свои воды о береговой песок, и, если обнаруживали камень, охотно отдавали ему причудливой формы и рыжины пенное украшение.

Галя и Поль, в отличие от мужчин, миновав спуск, свернули влево и, подгоняемые бегущим с юга ветром, шли к одиноко стоящей Карпухиной избёнке. Тот пребывал в благостной безмятежности, лёжа на кровати и почитывая очередную книгу. Молока у старика не оказалось, и, выслушав детей, дивясь, и охая, он засобирался в хлев, резонно рассчитывая, что уж на младенца, пусть и человеческого, мать-корова молока всяк сыщет в своих «утробях». Карпуха слыл любителем переиначивать даже самые обыкновенные слова.

Первыми вернулись мужчины. Аккуратно затворили дверь, стараясь не шуметь, сняли плащи, стянули с ног сапоги. И хоть делали они всё тихо, хозяйка проснулась, подняла голову, схватилась за корзинку и, зачем-то достав из неё тихо пищащего младенца, принялась укачивать, ожидающе глядя на мужчин.

– Не нашли мы никого. Хоть малость и засветлелось, да поди угляди всё, особенно если меж валунов. Мы с Егором разделились: я по берегу вправо пошёл, а он влево. Как могли высматривали, – отчитался Леонид Фёдорович.

Егор молчал.

– Ну а ты, Егор? Молчишь-то что?

– Да что говорить? Леонид уж сказал всё – нет никого. А ежели намерение у тебя есть, так мы позже, как вконец разъяснится, снова сходим. Только вот, Мария, скажу тебе, как вижу: никого мы не найдём. Один он… ну, то бишь девчушка эта, одна она, – подумав чуть, смущаясь кажущейся своей бестолковости или вины несовершённой, кашлянул и, глядя в пол, сказал. – Имя бы дали какое. Негоже... – замолк.

– Не спеши, Егор, имя давать ребёнку чужому. Отыщутся родители его. Дитя, как ты себе представляешь, одно по морю? Нет! Не могло так быть… – интонации последних слов женщины были нетвёрдыми. Она стала понимать это немногим раньше. Надежда ещё была, но всё больше призрачная.

– Попрошу я тебя, Егор, лучше придумай люльку какую. Неразумно это – младенца беспрестанно на руках качать. А как сделать мне что потребуется, а то и отлучиться?

– Это я завсегда! – живо обрадовался маячник. – Мигом сооружу! А то как не соорудить-то? Эка невидаль, – руки его, жадные до дела, беспокойные, уже горели в лихорадочном предвкушении. Мужчина принялся нервно потирать и без того раскрасневшиеся от тепла щёки, зачем-то ущипнул себя за мочку правого уха, скривил болезненную гримасу, потёр снизу вверх нос, взбучивая подвижный, как у ежа, кончик, и засуетился, торопясь успеть – не опередил бы кто, не отнял бы праздника его рукам.

– Инструмент в сенях, под лестницей на чердаке. Там и досочки разные есть, – увидев реакцию Егора, обрадовано уточнила Мария Васильевна.

– Знаю уж я, – махнул рукой тот. – Мне не впервой ремонт у тебя ладить. А уж коли не найду чего, так и к себе сбегать – не семь вёрст.

Хлопнула уличная дверь. Слышно было, как вздохнули сени, следом распахнулась дверь предбанника и теперь подталкивала в спины продрогших детей.

– Держи, мам, – девочка, увидев на руках матери младенца, поставила бидон на пол. Что она, что Поль фыркали, без всякого толка утирая мокрыми рукавами плащей лица. – Ветрюга-то! А? Как дунул кто и забыл перестать...

– Тише ты! Угомонись! Дитя спит, – женщина осадила дочку, а затем, глядя на смешно утирающихся детей, кивнула в сторону печи, одним своим боком греющей предбанник, и добавила уже с улыбкой. – Снимайте плащи и возьмите полотенца вытереться по-человечески, – дождавшись, когда дети разденутся и вытрут сырые от мороси лица, распорядилась. – Галуша, пошуруди уголья, пора молоко кипятить. Малышка того и гляди заголодает.

– Я уж пойду, Мария, – фельдшер накинул капюшон плаща на голову. – Да только… – он обернулся и виновато посмотрел на хозяйку. – Боюсь я: сколько нам не ходи – не найдём мы никого. Как бы не случилось, что потонули родители. Шторм ведь.

– Поостерегся бы говорить такое, Лёня, – укорила его женщина, и покачав головой махнула рукой. – Иди уж. Да, и вот ещё что: подумала я тут, шторм как стихнет, на землю сходить надо, народ поспрашивать. Это уж ежели не найдём никого.

– Тут я с тобой согласен. Да. Так и сделаем.

Егор тем временем усердно работал, явно испытывая радость от того, что нашлось занятие его неспокойным рукам.

Вскипячённое молоко остывало. До того ушедший в горницу Поль тихонько показался на пороге кухни.

Девочка, сделав всё, что ей велели, сидела тут же, любопытничала. То глядя на мать, укачивающую младенца, то привставая со скамьи и заглядывая в личико укутанного ребёнка, то с интересом наблюдая за работой Егора, она, тем не менее, заметила друга и, усмехнувшись, подмигнула.

– Умеешь ты людей озадачивать. Мама моя, вон, так и думает о том, что ты сказал.

Поль в ответ пожал плечами и с интересом наблюдал за маячником. Стараясь не путаться под ногами, он, всегда тихий и спокойный, часто погружённый в свои думы, некоторое время сидел в горнице и листал так полюбившийся ему атлас, где каждая страница, помимо красочного рисунка, повествовала о дивных морях и землях, раскинувшихся бескрайними просторами за никогда недосягаемой линией горизонта. Погрузившись в удивительный мир атласа, мальчик не слышал происходящего в избе.

– Чего там?

– Да Егор... Мама применение нашла рукам его.

– Никак, люльку Саше делает? – догадался мальчик.

– Кому? А, ну да. Саше… – загадочно закончила Галя.

– Я точно знаю. Её зовут Сашей. Просто поверь.

Девочка обеспокоенно глянула на друга. Неожиданно улыбнулась и подмигнула ему.

– Мама как раз имя выдумывает. Напомнить не хочешь?

– Иди ты! – рассердился тот.

– Что расшумелись? – женщина, бережно держа в одной руке младенца, другой взяла со стола бутылочку. – Шепчетесь громче, чем если бы кричали! Есть садитесь, а после до Леонида Фёдоровича сбегайте. Может, помощь какая им с Марфой Ивановной нужна.

– Мам, – подавляя смешок, хмыкнула Галя, – помощь-то какая от нас может быть?

– Не перечь, – строгим голосом продолжала Мария Васильевна, – а коли не пригодитесь, всё равно сидеть вам тут нечего.

– Ладно, ладно, – вздохнула девочка. – Садись, Поль, поедим, а затем пойдём к дяде Лёне. Я тебе покажу, какую красоту мы с тётей Марфой вышиваем.

Притихшие дети быстро поели, собрались и вскоре ушли.

– Эта… Мария… Испытывай давай, готова уж, – Егор, в попытках скрыть свою застенчивость, невольно сорвался на развязный тон.

Женщина давно уже привыкла к этой особенности маячника и потому не осуждала его, но задело иное:

– Уж ты говори, да не заговаривайся! Где ж это возможно, чтоб я на ребёнке грудном испытания всяческие проводила?

– Не серчайте, родимая. Не об том я, что сломается. Но клади уж да скажи по совести: нравится зыбка али как?

– Ладно тебе, Егор, не всерьёз я, – та почувствовала укор совести, видя огорчение мастера. – За ребёночка волнуюсь, потому и сорвалась, – и с усмешкой повторила. – Зыбка. Это ж надо слово такое выдумать.

Тот виновато улыбался:

– Подумалось мне так.

Подойдя к колыбели, женщина уложила в неё младенца и аккуратно, с опаской качнула.

– Ох! Ну молодец! – улыбнулась она маячнику. – Изъясняешься иной раз коряво, но руки у тебя золотые, – и, сказав это, качнула ещё и ещё. – А как качается зыбка твоя эта! Ни звука. Ни скрипа. Спасибо тебе, Егорушка.

– Ну, так пойду уж я, эта, до маяка пойду. Может, и к Леониду загляну. Глядишь, сподоблюсь ему в чём.

– Нет. Стой. Покормить мне тебя надо, а потом и пойдёшь. Стой же ты, шельмец! Говорят тебе! – Мария Васильевна шёпотом прикрикнула на мужчину, глядя, как тот пытается второпях покинуть её дом. – Оставь ты сапоги свои уже! Да за стол садись. Не евши-то со вчерашнего дня небось?

В поставленном на стол чугунке оказались грибы с картофелем. Кусок хлеба и спинка сёмги дополняли горячее.

Егор, поборов застенчивость, ел, резкими движениями погружая ложку в миску, и торопливо, пошмыгивая носом, чавкал. Подобрав последние крошки, обтёр рот ладонью и, крякнув, сказал:

– Ну, хозяюшка, благодарствую! И дело мне нашла, и накормила. Я вот что понимаю: снаряжать нам карбас пора. В ближние дни распогодится. Идти надо на землю. Разузнать…

– Откуда знаешь, что погода хорошая будет? – оборвала его на полуслове женщина.

– Да как не знать? Вчерась облака дивно ходили по горизонту, вот и знаю.

– Это кто ж надоумил тебя облака разглядывать? Карпуха небось? – Мария Васильевна усмехнулась и, наклонив голову вправо, посмотрела на собеседника.

Тот покраснел:

– Ну, он… – и, чуть помолчав, продолжил, – он дельно гово́рит. Не ошибается. Уж сколько раз вера была словам его. И всяк раз учит меня, мол: «Смотри, так-то и так-то – к шторму это, завтрева к вечеру волна подымется», или: «Ишь как белуха идёт! За косяком сельди, к берегу, значит, и сельдь к берегу, а это значит то-то и то-то…»

– Ну, про то, – имея в виду последнее, прокомментировала женщина, – мы и без старика знаем. А про облака впервые слышу.

– А зря, что впервые. Не ошибся ни разу он. Знает дело, – защищал старого приятеля маячник. Он уже оделся и топтался возле двери, желая поскорее уйти, но не решался о том сказать. – Я это… Пора и честь знать. Благодарствую. Пойду я.

– Да иди уж, – с усмешкой ответила хозяйка.

Егор ушёл. Дитя, недавно кормленное, чуть слышно посапывало в колыбельке. Марии пора было собираться в дорогу.

Вернулись дети, теперь с Антошей, и все трое шумно шептались.

– Тише вы, окаянные! – сев на скамью, женщина строго глянула на притихших детей. Убедившись, что те смотрят на неё, продолжила. – Хоть и немного мне на вас сорванцов надежды, но выбирать не приходится, я завтра с утра раннего отлучусь, на день-другой. На землю мне надо по делам неотлучным, а потому слушайте внимательно: будьте дома, не проказничайте и на берег одни не ходите.

– Хм… А вдруг ребёночек проснётся, что делать-то? – спросила Галя.

– Ребёночка я Марфе Ивановне оставлю. Там ему пригляд хороший будет. А сейчас, пока я ужин готовлю, посидите в горнице, книжки почитайте, да не шумите. Как покормлю вас, домой идите, и больше никаких шатаний по острову, – последние слова Мария Васильевна обращала к двум мальчикам.

Те, переглянувшись, кивнули.

Жили оба – и Поль, и Антон – в приёмных семьях. Много лет назад два семейства, тогда полных, с детьми, переселились с таёжного берега на остров, разом поставили две крепкие избы и занялись промыслом морской травы. Впоследствии дети выросли и пожелали вернуться в тайгу, а родители, ещё не вступившие в возраст старческой немощи и хворей, продолжали добывать траву да ставили сети.

Тогда-то, по зимней поре и пришла на остров Лизавета, и не одна – с охотником, коего повсеместно именовали Медведем, и принесли они с собой два куля. Один из них беспрестанно пищал. Зайдя в первую из нижних изб, положил Медведь по указке Лизаветы обе ноши на стол, и старуха, указав на принесённое своим костлявым перстом, заявила хозяевам, что вручает им под совесть и сострадание две нарождённые души и настоятельно просит вскормить и взрастить их в тепле домашних очагов, семейного внимания и любви.

На вопросы собравшихся по случаю столь интересного визита, что за младенцы да откуда взялись, старуха отвечать не посчитала нужным, в чём оставалась верной себе, и, не присев даже за стол, вскорости удалилась, а с нею и её верный друг – охотник.

С тех пор и росли мальчишки в семьях. И даже строгая в вопросах воспитания Мария Васильевна ни слова укора сказать не могла – ни о приёмных родителях, ни о детях.

В тот день заявления на остров Лизавета, показав на кулёк тихий, повелела назвать младенца Полем – именем, что звучало в краях поморских диковинно. А кивнув, с явным неудовольствием на лице, на исходившего писклявым криком младенца, пробурчала, чтобы сами придумали имя, потому как от шума такого у неё ломит голову, а через это ничего на ум не приходит.

***

Солнце свинцовым шаром вкатывалось на небосвод. Карбас шёл против обыкновения тяжело. Как и обещал Егор, свято веря словам своего приятеля Карпухи, до того расшалившееся штормом море угомонилось и теперь лишь лениво знобило. Ветер гнал к острову пологую, широкими дюнами волну против хода, отчего до ближайшего берега тайги шли в два раза дольше обычного.

Идти дальней дорогой по морю до самой деревушки по ещё шаловливой, бурунящей после шторма воде островитяне не рискнули. А потому пошли прямой дорогой через салму до ближнего таёжного берега, где и оставили лодку. Теперь Марии Васильевне с корзинкой черники для старой Лизаветы, Леониду Фёдоровичу со своим саквояжем да Егору с заплечным мешком, вспотевшему и уставшему больше других, предстояло пройти долгий путь по петляющей миль двадцать вдоль берега, раскисшей от частых дождей дороге.

Уже в закатных сумерках все трое вышли на редколесье, скоро сменившееся пустошью. Поговаривали, мол, в незапамятные времена служила эта пустошь взлётным полем для самолётов, а теперь, ненадобная и заброшенная, поросла высокой травой да редким кустарником. Пройдя чуть стороной селение, путники направились к порожистой, затейной крутыми изворотами речке Нерпе. Начиналась речка в заповедных глубинах тайги и, долго странствуя по чащобам, вырывалась на простор. Игриво, с ласковым щебетанием она пробегала вдоль селения, затем вдоль пустоши и с охотою отдавалась морю.

На берегу, в стороне от селения, уже у самого устья, в зарослях вереска стояла привязанная к шесту лодка. На противоположном берегу одиноко ютилась изба, с виду ветхая, лачуга лачугой, однако добротная, с тёплым нутром и вызывающая опаску не только у селян, но и у таёжного зверя. В избе этой и проживала свою долгую жизнь интересующая путников Лизавета – ведьма знатная по всей тайге, в какой конец ни зайти. Остановившись за шаг до крыльца старухиного жилища, путники замешкались.

– Свеча горит в окне, – прервала долгое молчание Мария Васильевна, затем со вздохом добавила. – Хорошо бы, чтоб в настроении была, – и первой поднялась на крыльцо, занеся руку. Постучать женщина не успела. Дверь открылась тихо и, как сказал бы в таком случае Карпуха, «без сучка, без задоринки». Ступив одной ногой из тёмных сеней, хозяйка избы угрюмо посмотрела на гостей.

– Лизавета, мы к тебе пришли. Пустишь?

– Как не пустить, коль ждала я вас, – недовольно проворчала старуха, махнув рукой, мол, проходите и, шаркая ногами, удалилась в темноту сеней. Отворив дверь в предбанник, взяла свечу, там стоящую, и, озаряя светом её пламени, с неудовольствием посматривала на входящих. – Ну, чё стоите? Проходите. Не топчитеся попусту, – голос её был скрипучим, медленным.

– Это тебе, Лизавета, – Мария Васильевна, держа перед собой корзинку с черникой, приподняла её, – гостинец.

– Гостинец они мне принесли, – передразнивая женщину, та неожиданно резко выхватила из её рук подношение и живо исчезла в избе.

Женщина обернулась к своим путникам и пожала плечами, показывая этим жестом своё ставшее уже привычным восприятие столь непростого Лизаветиного характера.

– Вот и пойми её, – негромко усмехнулся Леонид Фёдорович, – то скрипит похлеще телеги старой, то летит стрелой.

– И нас поджидала. Не иначе как. Откель бы ей только знать? – вставил Егор и следом усмехнулся, проведя пальцем по низу носа.

– Пойдёмте уже. Негоже расстраивать её, – Мария Васильевна открыла дверь и вошла в предбанник, следом за ней вошли и мужчины.

Не успели приехавшие раздеться, как из горницы показалась Лизавета. Держась одной рукой за спину, она всем видом показывала старческую немощность. Буркнув пару слов благодарности за гостинец, провела островитян на кухню и усадила за стол. Села и сама, благо тот был уже накрыт. Когда успела и что знала об их визите – ни слова не сказала.

– Лиза, – видя, как та держалась за спину, участливо заговорил Леонид Фёдорович, – я мази принёс от ревматических болей. Да и глянуть надо общее твоё самочувствие…

Но договорить ему Лизавета не дала.

– Вот ещё, – она презрительно скривила рот, – мазилки свои принёс. Ты думаешь, у меня такого добра нет? Я как-никак в снадобьях посильнее тебя буду. Ты, Лёня, лучше за своими присматривай. Вот где твои умения нужны.

– Как знаешь, – вздохнул фельдшер.

Сидя за столом, Леонид Фёдорович в который уже раз задумался о невероятной живучести Лизаветы. Сколько он помнил себя, старуха всегда – что во времена его детства, что, вот, сейчас – была одной и той же. И всегда она то скрипела, с трудом переставляя ноги, а то вдруг выказывала молодецкую прыть, и не через силу, а с этакой лёгкостью, с удалью. И эти её руки – быстрые, покрытые старческими пятнами, сухие. И хваткие пальцы. А лицо? Всегда одно лицо – живое, морщинистое. И глаза – уже выцветшие, но всё ещё зоркие. Да и почему – всё ещё? И зубы все свои. Такое никаким колдовством не сделать. Да и нет такого, чтобы ведьма, пусть даже самая сильная, сама на себя наколдовывала. У этого племени табу на применение своих сил к себе же.

Угощала Лизавета своих гостей картошкой, запечённой с мясом, и пирожками с зелёным луком и яйцом, видно, что прямо из печи. И так как сама она не ела, пришлось им выслушивать слёзные старческие причитания обо всём, в особенности сетования на ставшую негодной память, да что навещают её, больную, редко.

К чему она весь этот спектакль разыгрывала? Может, от общения малого, может, прикидывалась немощной, может, цену набивала какую.

– Вот и вы по нужде пришли, а чтоб просто навестить – и не кажетесь, – наполняя миску Егора горячим, бубнила хозяйка. – А ведь я ждала вас. Вчерась ещё ждала.

– Баба Лиза, так чай, море неспокойно через день, а то и неделями, – оправдывалась Мария Васильевна. – Трудно добраться до тебя. Вот и вправду что нужда заставила.

– Ну, раз и впрямь нужда, – бабка усмехнулась, – докладывай, не держи время.

– Да ты, Лизавета, небось, и сама всё знаешь? – вопросом или утвердительно, предполагая правоту догадки, проговорила женщина.

– Может, и знаю чаво, да об том ли речь? – хитро щурилась Лизавета.

Мария Васильевна вздохнула, удивляясь чудачествам старухи.

– Ты скажи нам, без прелюдий: был ли здесь у кого ребёнок, младенец? Рожал ли кто? Аль из другого места откуда, а здесь мимоходом? Девочку мы нашли, крохотную совсем, штормом прибило, в корзинке.

– Ну, а дальше-то что? Приняли девчушку? Обогрели? Молока дали? Рассказывай дальше.

– Больше сказать мне нечего. По самому началу берег обошли. Как угомонилось ненастье – обошли ещё. Нет никого на острове. В корзинке – одеяльце и нет никакой записки. Имени не знаем.

– А как назвать думаете?

– Удивляешь ты меня, баб Лиз. Родителей найти надо. Мать! А имя они и так знают своему ребёнку.

– Не знают они имени. Да и нет у ребёнка родителей никаких. Я сама, руками своими корзинку ту сплела да морю отдала, а уж после, вне моих глаз, блуждающая душа в корзинке объявилась, там и обрела естество человеческое и пожеланием сугубо самоличным у берега островка вашего оказалася. А что касаемо имени, так я лишь гадать могу, а вот кто точно знает, так это мальчонка. Его и спроси.

Леонид Фёдорович и Егор крякнули от удивления.

– Невероятные вещи говоришь ты, Лизавета. Ох, невероятные. Словно знаешь что да скрываешь от нас.

– Скрываю. Что врать-то? Рано знать кому об том, о чём известно мне. Ну? – неожиданно и напористо произнесла старуха. – Уж есть имя-то? Звучало? И осерчала ты, услышав его, отмела как ненужное, не ко времени. Ну? – наседала она.

Мария Васильевна опустила голову. Было видно, что испытывает она вину и понимает неодобрение со стороны Лизаветы.

– Звучало имя. Но как-то странно всё это. Необычно как-то.

– Из странных вещей выстраивается сей благодатный мир. Море пресное – не море, а так – водица. Запомни это, дорогая, – учительским тоном произнесла бабка.

Женщина кивнула в ответ на эти слова, показывая своё согласие.

– Поль, ну, ты, баб Лиз, знаешь мальца того. Сама нам его подбросила на воспитание…

– Отчего не знаю? Знаю.

– Так вот, он сказал – Александрой ту девочку зовут.

– Ну а ты не поверила… – вопросом, а может утвердительно заключила старуха.