Осколки Розенгейма. Интервью, воспоминания, письма

ПЕСНЬ ОБ УТЕРЯННОЙ РОДИНЕ

ИСПОВЕДЬ ЭММЫ

Когда моего отца Иоганиеса Вернер, маму Маргариту Вернер, бабушку по отцу Маргариту Вернер и двух моих сестренок Эмму и Амалию насильственно выселили в Сибирь 9 сентября 1941 года, меня еще не было на свете. С ними была сестра моего отца Эмма и ее муж Бенедикт Сайферт.

Выдержка из алфавитной карточки, подтверждающая выселение из АССР Немцев Поволжья по Указу Президиума Верховного Совета СССС от 28 августа 1941 года:

1. Вернер Иоганиес Иосиф. 1907 г. Рожд. – немец, с. Реммлер Унтервальденского кантона, колхозник

2. Вернер Маргарита Ник. 1913 г. рож. жена

3. Вернер Эмма Иоганиес. 1938 г. рож. дочь

4. Вернер Амалия Иоганиес. 1940 г. рож. дочь

5. Вернер Маргарита Михаил. 1878 г. рож. мать

Эш. 750

Время отправки 09.09.1941 год – Новосибирск.

До выселения все они проживали в селе Реммлер, ныне Подлесное, Унтервальденского кантона Саратовской области. Местом их поселения стала далекая деревня Еланка Михайловского района Новосибирской области.

Нашим людям, в том числе и моим родным, по прибытию деваться было совершенно некуда. Они спешно начали сооружать шалаши, чтобы хоть как-то укрыться от холода. Местное население было настроено враждебно против несчастных прибывших.

Оно и понятно, ведь с одной стороны шла война не на жизнь, а на смерть, и ни с кем иным, как с немцами. Люди теряли своих близких, получали похоронки. Уже возвращались раненые и искалеченные в боях близкие и родные, которые сражались и умирали на фронтах за свою Родину.

С другой стороны, мы ведь тоже были немцами, но по воле судьбы мы являлись соотечественниками. Наши предки два с лишним века трудились вместе с остальным народом на благо России и в одночасье оказались злейшим врагом для русского населения. Почему? Виной тому была наша национальность.

В течение ноября и декабря от переохлаждения умерли две мои маленькие сестренки – четырехлетняя Эмма и двухлетняя Амалия. Страх и горе бедных родных описать невозможно. Родившегося в семье Эммы Сайферт сына Михаэля ожидала та же участь, что и моих сестренок. Тетя Эмма со своим мужем Бенедиктом ютилась точно в таком же шалаше, как и мои родные. Зимы в те военные годы были особенно лютыми. Как рассказывали впоследствии очевидцы, нашим маленьким немецким детям не оставалось никаких шансов на выживание.

12 января 1942 года родилась я, Вернер Эмма Иоганиесовна, названная в честь замерзшей сестренки, несчастное, изгнанное существо, которое должно было родиться в благополучной и обеспеченной крестьянской немецкой семье на Волге, но по злой воле родилась в Новосибирской области в шалаше. Однако по воле Бога я должна была остаться в живых, так как к моменту моего появления в тот жестокий мир мои родители раздобыли железную печурку, которая и называлась «железка». В нее закладывали дрова и бересту, и она мигом нагревалась. Таким образом моя маленькая жизнь была спасена.

Война с германским фашизмом была в самом разгаре. Через короткое время меня крестили. За священника была моя бабушка Маргарита. Крестили прямо в шалаше, так как церкви не только католической, но и православной не было вблизи Еланки. Совершенный обряд моего крещения был вынужденным (Nottaufe). Мои близкие боялись, что меня может постичь та же участь, что и моих сестер. Они сами, как могли, окрестили меня в католическую веру, поскольку сами были католиками.

Это был печальнейший Божий обряд, но я всегда верю, что именно он оказывал мне покровительство и поддержку. В самых сложных ситуациях благодаря ему я находила выход из тяжелого положения. Мать Мария стала моей заступницей перед Богом.

Через три месяца после моего рождения отца Иоганиеса, дядю Бенедикта и тетю Эмму забрали в трудармию. Все мужское население тогдашнего СССР, не имевшие бронь, было на фронте. Уже к концу осени 1941 года армия была почти полностью «очищена» от лиц немецкой национальности, за исключением немногих, сумевших это скрыть и продолжавших героически сражаться с германским фашизмом.

Снятые с фронта военные и мобилизованные по всей стране сограждане немецкой национальности сразу направлялись в трудармию, а это шахты, лесоповал, рудники, нефтеразработки, строительство и т. д. Наших людей заставляли жить под гнетом зла и насилия везде, где бы им не приходилось находиться, будь то в деревнях, заводах, лагерях. Нам, детям, было не легче. Где бы мы ни попадались местному населению на глаза, нас автоматически награждали нелицеприятными эпитетами, о которых нетрудно догадаться.

Мой отец Иоганиес Вернер попал в Кемеровскую область на шахтерскую кухню, где работа не прекращалась круглые сутки, чтобы после тяжелой смены был готов завтрак, обед и ужин. Муж тети Эммы, Бенедикт Сайферт, попал по распределению на лесоповал, так как он имел более крепкое телосложение. Тетя Эмма попала в Сызрань на укладку нефтяных труб при нефтеразработке.

Моя бабушка Маргарита Михайловна, моя мама Маргарита и я, трехмесячное создание, остались в Еланке в нашем шалаше. С приходом весны маму Маргариту Николаевну деревенская власть определила работать на колхозную ферму. В основном там содержали коров, свиней и быков. Ей приходилось выполнять различные работы. При подготовке к зиме пришлось утеплять скотные дворы. Для этого использовали солому, навоз и глину, которую месили ногами.

Таким образом она работала до тех пор, пока не простыла и не слегла, застудив себе почки. Медицинской помощи ей никто не оказывал. Мама стала отекать и ее болезнь дошла до такой стадии, что она не влезала в свою одежду. Она нужна была России как рабочая лошадь, а когда заболела, то про нее никто и не вспомнил. 28 марта 1943 года в возрасте 29 лет моя мама Маргарита Николаевна Вернер, урожденная Дорнхоф, умерла от нефрита почек. Гроб ей делать было некому и ее хоронили завернутую в одеяло. Сердобольные женщины из русских, работавших вместе на ферме, разрыли могилу, где были похоронены две ее дочери, и положили туда маму.

В год и два месяца осталась я без мамы. Отец в то трагическое время был в трудармии. Единственным родным человеком была моя бабушка, которой в ту пору исполнилось уже шестьдесят пять лет. По причине ее возраста и маленького телосложения на колхозные работы ее не посылали, и она взяла всю ответственность за меня на свои хрупкие плечи.

Мы по-прежнему жили с ней все в том же шалаше. У нас не было никаких средств к существованию. Бабушке приходилось садить меня в мешочек за спиной и ходить от двора ко двору из одной деревни в другую пешком и просить милостыню.

В трех километрах от Еланки находилось село Балман, где также жили семьи высланных немцев с Волги, в том числе и из села Реммлер. Это были Горнуг Людвина с сыновьями Михаэлем, Александром и падчерицей Франциской, Моор Розалия с сыном Корнелием и дочерью Катериной, Шмельцер Амалия с сыном Ахимом и дочерью Марией. К ним-то и ходила за помощью моя бабушка со мной в мешочке за плечами. Люди и сами жили в бедности, не имея лишнего куска, однако делились, чем могли.

Постепенно люди приобретали более-менее сносное жилье, огороды и хозяйство. Ведь мудрая пословица так и гласит: «На одном месте и голый пенек обрастает». Как бы там ни было, люди от доброй души и божеской милости оставляли нас часто на ночлег, а в дорогу давали немного еды.

Доходили мы иногда и до деревни Сергиевка, расположенной за двадцать с лишним километров от Еланки. Там тоже проживали наши земляки с Поволжья. К примеру семья Шнейдер – мать Эмма, сыновья Генрих и Густав, дочери Ирма и Гильда. В этой семье мы были частыми гостями, оставаясь на ночь. Еще в этой семье проживала моя будущая не родная мать со своим сыном Фридрихом, которая несколько лет спустя станет женой моего вернувшегося с трудармии отца. Это Эмилия Генриховна Шнейдер, урожденная Меель. Мужья Эммы и Эмилии были родные братья и находились, начиная с 1942 года, в трудармии.

Мой отец долгое время не знал о смерти моей мамы. Мама умела писать и владела русским языком. Когда переписка прекратилась, отец написал письмо бабушке. Она была малограмотная и попросила кого-то из земляков сообщить сыну о смерти его жены Маргариты. Из письма он понял, что умерли все, и он прекратил переписку.

Бабушка, ожидая от сына известия, совсем стала терять веру и надежду на выживание вместе со мной, беспомощным ребенком на руках. В то лихое для нас время сельская управа в Еланке несколько раз вызывала мою бабушку и предлагала отдать меня в детский дом, находившийся в селе Балман. Она наотрез отказывалась от этого предложения, объясняя, что пусть ребенок лучше умрет на ее руках и вместе с ней. Тогда ее сын Иоганиес будет знать, что искать больше некого. Она снова попросила написать письмо сыну с объяснением, что мы с бабушкой живы и находимся в очень бедственном положении, и что его жена Маргарита умерла.

Узнав о нашем бедственном положении из полученного письма, отец начал собирать из своего скудного трудармейского пайка все, что мог. Его товарищи по лагерю помогали ему, чем могли. Среди них был и Фридрих Шнейдер, муж Эмилии, которая впоследствии станет моей мачехой. Таким образом отец спасал нас с бабушкой от голодной смерти.

Русская женщина по имени Маруся, у которой была дочь Шура, а муж к тому времени уже погиб на фронте, сжалившись, предложила нам с бабушкой перебраться к ним. У ней была избенка и небольшое подворье, что имело большое значение в то лихолетье. Было лето, и бабушка решила немного повременить.

Моя бедная бабушка Маргарита Михайловна спасала меня от смерти каждый день и час, каждую минуту и секунду своим примером самопожертвования. Сколько раз она отрывала от себя последний кусочек еды, чтобы я, съев его вечером, не плакала ночью от голода, а спокойно спала своим детским сном в ее теплых объятиях. Если утром на завтрак нечего было есть, она вновь садила меня в мешок-рюкзачок и мы отправлялись от двора ко двору, от села к селу. Побирались не потому, что она и мои родители были плохими людьми, а из-за горькой военной нужды, которую навязал нам проклятый Гитлер. Говорят, что старожилы и их дети по прошествии семидесяти лет все еще вспоминают о странной женщине с ребенком в мешочке за спиной, появлявшуюся в их деревнях и просящую милостыню.

Сколько сирот осталось без родителей по причине ужасной войны? А как проклинали нас неповинных, несчастных людей, по горькой воле судьбы относящихся по рождению к немецкой национальности? Сколько наших соотечественников-немцев, мобилизованных в трудармию, самоотверженно трудились везде, где так нужны были руки, выполняющие самые тяжелые работы – на шахтах, лесоповалах, заводах, нефтеразработках, строительстве?

В то беспросветное, тяжелое время их матери, жены, дети в далекой, холодной Сибири, Казахстане, дальнем Севере, лишенные материальных благ, ущемленные в правах, были брошены на произвол судьбы. Униженные трудармецы тяжело переживали о своих семьях и в бессонные ночи задавали себе один и тот же вопрос – живы ли еще они? Иные отдавали Богу душу, так никогда и не узнав, что стало с семьей. Много семей, которым не довелось и уже не доведется узнать, в каких лагерях встретились с вечностью их родные отцы, мужья, братья.

Благодаря стараниям и заботам бабушки я стала понемногу прибавлять в весе. Ей становилось все трудней носить меня с собой и просить милостыню. Ближе к осени она приняла предложение Маруси, и мы поселились у ней в избенке. Одному Богу известно, сколько горючих слез пролила моя бабушка за все время наших невзгод, какими молитвами просила за нас двоих, горемычных, заступничества, покровительства и помощи у святой богородицы Марии и ее сына Иисуса Христа. Возможно, поэтому Господь Бог оставил нас в живых после всех наших мытарств. «Нет худа без добра» – гласит русская пословица.

Пребывание у Маруси запомнилось мне несколькими эпизодами. Помню, как мы сидели за столом и из большой чашки ели свежесваренную картошку. От нее шел такой аппетитный пар и вкусный запах. Потом мы с Шурой начинали играть. Бабушка оставляла меня с Марусей и Шурой, а сама по-прежнему ходила по дворам и просила подаяния. То, что ей давали сердобольные люди, она делила теперь на нас четверых и таким образом вносила нашу долю за проживание у них. Маруся и Шура, несмотря ни на что, были к нам добры. Мы были благодарны им за это.

Как только я начала говорить, бабушка стала учить меня утренним и вечерним благодарственным молитвам к Богу Отцу, Сыну и Святому Духу, а также к Святой Богородице Марии. Эти молитвы я, трехлетний ребенок знала, как таблицу умножения. Наверное, поэтому нам оказал Бог свою милость на выживание через Ангела Хранителя, которому завещали мой ушедший в трудармию отец, умирающая двадцатидевятилетняя мама и бабушкины молитвы и старания.

Главное состояло в том, что как бы нас не оскверняли немецко-фашистским клеймом, моя бабушка Маргарита Михайловна своим беззаветным примером терпения доказала, что мы, российские немцы, также страдаем из-за войны с Германией и никакой опасности для России не представляем. Всему приходит конец, пришел он и четырехлетней кровопролитной войне, в которой я потеряла маму и двух сестер.

По окончании войны жизнь в одночасье не улучшилась. Бабушка все также была вынуждена ходить и побираться, хотя иногда получала посылки от своего сына Иоганиеса, который по-прежнему находился, как и другие трудармейцы, в лагере. Посылки и письма отец адресовал на нашу односельчанку с Реммлера, Амалию Шмельцер.

Мне хотелось уже познавать окрестности деревни. Однажды бабушка хотела меня наказать за то, что мы с Шурой пошли на речку. Маруся с Шурой заступились за меня, а вторая дала слово не водить меня больше на реку. Бабушка заплакала и сказала, что я могла утонуть, добавив при этом еще, что скоро приедет папа. Я не знала, кто такой папа, так как в моей жизни до четырех лет я его еще не встречала. У меня, слава Богу, была моя самая любимая на свете бабушка, и я к этому привыкла.

Однажды зимой мой папа Иоганиес Вернер появился перед моими глазами. Я еще не знала, какую роль он будет исполнять в моей жизни, но я видела, что моя бабушка наконец-то была весела и довольна. Поэтому и мне передалось это чувство – я радовалась вместе со всеми. Кроме того, он приласкал меня и дал мне конфетки, которые я до того момента даже не пробовала. Поблагодарив Марусю за гостеприимство, мы перекочевали в наш шалаш.

Отец вскоре устроился в Еланке работать на маслозаводе и при содействии односельчан с Реммлера купил в Балмане небольшую избенку и перевез нас с бабушкой туда.

БАЛМАН

В Балмане была небольшая потребкооперация, состоящая из магазина, пекарни и скотного двора, в котором находилось несколько быков. В пекарне работала женщина-пекарь, в магазине – продавщица Наталья, а на скотном дворе стал работать мой отец. Потребкооперацией заправлял заготовитель. В обязанность отца входил уход за скотом и выполнение всех работ, которые он ему поручал. Он выписывал, к примеру, ему квитанцию с перечнем товаров и продуктов, которые необходимо было доставить в магазин и пекарню из районного села Чумаково в Балман. Доставка из леса дров для отопления конторы, магазина и пекарни также входила в обязанности отца. Со всеми порученными работами он справлялся хорошо. Он считался рабоче-служащим. За работу он получал каждый месяц зарплату и имел право покупать одну булку хлеба в день и другие необходимые товары.

Наша жизнь стала потихоньку налаживаться. Моя бабушка больше не побиралась, а занималась домашними делами и приглядывала за мной. К весне у нас во дворе появилась корова, курочки и поросенок. Когда наступило лето, вместе с отцом пришла женщина с мальчиком примерно моего возраста. Бабушка подвела меня к ним и сказала, что они теперь будут жить у нас. Она пояснила, что я должна буду эту женщину называть мамой, поскольку моя мама умерла. В силу возраста это было для меня непостижимо и непонятно. У меня ведь была моя самая любимая и дорогая бабушка. В моем сознании и сердце она занимала первое место и имела высший авторитет. У меня язык не поворачивался называть незнакомую женщину непривычным для меня словом «мама». И позже, как ни уговаривали бабушка с отцом, которого я также не могла называть папой, так и при всем моем уважении к тете Эмилии никогда не могла называть ее мамой. Это было для меня непосильно. Еще долгое время предпринимались попытки привить мне родственные чувства. Мне показывали серьги, принадлежавшие моей умершей маме Маргарите Николаевне, объясняя, что она не может вернуться ко мне. Но пересилить себя я не смогла.

Мой сводный брат Фридрих тоже не называл моего отца папой. Так и росли мы с ним полусиротами. Наши маленькие души были травмированы с самого рождения, и если Фридрих жался к своей маме, то я только к своей бабушке.

Мой отец познакомился с мужем Эмилии, Фридрихом Шнейдер, еще в трудармии, где им пришлось нести тяжелое бремя войны. Фридрих тяжело заболел и просил Иоганиеса разыскать его жену и сына в случае его гибели и помочь. Если, конечно, сам останется жив. Мой отец обещал, что если посчастливится вернуться, то непременно наведается в Сергиевку, проведает его семью и по силе возможности постарается помочь.

Возвратившись из трударми, отец разыскал по описанию Фридриха семью его брата Генриха, где и проживала Эмилия с сыном. Так Иоганиес познакомился со своей будущей женой. По роду деятельности Иоганиесу часто приходилось бывать проездом через Сергиевку. Он останавливался в семье Шнейдер передохнуть, а иногда, припозднившись, оставался с ночевой. В таких поездках у него и пришло простое решение объединить с Эмилией их оставшиеся семьи.

Посоветовавшись со своей матерью, он при следующей поездке в Чумаково сделал Эмилии официальное предложение. Так у меня и Фридриха появились отец и мать. Мы восприняли это событие молча. Да и мой отец и Эмилия не могли в одночасье вытравить насильно прерванные чувства к своим любимым. Их души были травмированы. Между детьми и между родителями чувствовалась дистанция. Вероятно, надеялись, что стерпится – слюбится.

Через год у наших родителей родилась совместная дочь Мария, еще через год Амалия, которая не дожив до года, умерла от коклюша. Мария, будучи в возрасте трех лет, сильно обгорела и умерла. Мы с Фридрихом вновь остались вдвоем у родителей. Жизнь шла своим чередом дальше.

Однажды я была в магазине, который находился напротив нашего дома и где наша мать работала техничкой, и при выходе столкнулась с соседским мальчиком, который был значительно больше меня. Он накинулся на меня с кулаками и криком «Ах ты, фашистское отродье!» и погнался за мной. Я от страха бросилась домой, но он меня догнал и со всей силы толкнул. Со всего маху я упала на землю и по инерции пропахала лицом и головой землю. Сделав свое дело, мальчишка убежал. Окровавленная, с ревом я кинулась к бабушке. Увидев меня такой, она расплакалась и стала оказывать мне помощь. Я просила бабушку не плакать, потому что в этот миг слезы моей бабушки ранили мою маленькую душу больше моей собственной физической боли.

Родители с сочувствием вздыхали, но они были такими же бесправными, как и я, и не могли ничего сделать. Почему? За что я, девочка шести лет, должна была терпеть это оскорбительное клеймо фашизма и такую травлю, которая едва не стоила мне жизни? Раны мои постепенно заживали, только на голове остались пожизненно два шрама с правой стороны и с левой возле уха. Одно пятно размером с пятак, где волосы никогда больше не росли. Я вынуждена была всю жизнь прикрывать это место. Позже я спрашивала бабушку, почему этот мальчик был на меня так зол и почему он меня так называл? Бабушка меня успокоила и со вздохом сказала, что я должна гордиться тем, что я немецкая девочка, а то, что он про меня сказал – это неправда. Слова бабушки были для меня превыше всего, поэтому я успокоилась.

Дома у нас была большая русская печка, на которой спали мы с Фридрихом и бабушка. На ней было тепло и уютно. В ней готовили, еду, грели воду для стирки, купания и других нужд. За домом был огород на, котором сажали картошку, капусту, тыкву, морковь, свеклу, лук, чеснок и бобы. В конце огорода росла конопля, которую после созревания родители сушили, молотили, жарили, и мы все с удовольствием ее ели. Подсолнухи после созревания тоже обмолачивались, сушились и, при желании, жарились.

Зимой у нас в доме появлялся теленок, который нам с Фридрихом очень нравился и к тому же появлялась дополнительная обязанность ухода за ним. В нашей семье наблюдалось медленное сближение. Иногда к нам приезжал дядя Генрих из Сергиевки с сыном Густавом и дочками Ирмой и Гильдой. В их семье тоже появилась маленькая Мария. Мы все вместе играли в лапту на нашем огороде, пока на нем еще ничего не росло. Иногда и наш отец брал меня и Фридриха с собой и оставлял у дяди Генриха в Сергиевке до своего возвращения из Чумаково. Это время мы проводили очень весело.

Наши родители были работящими, много горя перетерпевшими и ко всему привычными людьми. Они выполняли любую работу с немецкой аккуратностью. Отца все называли на русский манер Иваном Осиповичем, мать – Эмилией Андреевной. Так как они оба считались рабоче-служащими, то получали две зарплаты. В колхозе в то время работали за трудодни, то есть за «палочки».

Бабушка приглядывала за мной и Фридрихом. Нам сравнялось по семь лет, и мы были вписаны в школьный список первоклассников. Мать сшила нам из мешковины сумочки. Моя сумка была с вышивкой, чтобы мы их не попутали. Одев новую одежду, мы 1 сентября 1949 года пошли в школу. Фридриха, помня о моем печальном происшествии, стали называть русским именем Федя, которое он и носил до своей кончины. С нами учились и детдомовские дети, который позднее перевели в Чумаково. Там были и немецкие дети, с которыми первый год мы держались вместе. Потом я их часто вспоминала, глядя на большое, красивое здание, которое было отдано под зернохранилище, а затем под клуб.

Вскоре я сблизилась с Катей Моор, мама которой работала уборщицей в нашей семилетней Балманской школе. Мы держались особняком. С русскими детьми держали дистанцию из боязни, что они нас будут называть враждебным эпитетами – немцы, фашисты, гитлеровцы и т. д. Мы разительно от них отличались и это отталкивало нас друг от друга. Даже не все учителя были к нам доброжелательно расположены. Еще больно отзывались в душах людей последствия войны. Они не могли, а некоторые и не хотели понять, что мы также теряли своих близких, терпели нужду, к тому же враждебность и горе. Для них мы были чужие, а попросту говоря – немцы, и это нас разделяло. Постепенно наш первый школьный год закончился. Я перешла во второй класс, а Федя остался на второй год в первом. На его успеваемости сказались знания русского языка, ведь в семье по-прежнему говорили на немецком.

На жителей села накладывался подворный налог. Каждое хозяйство за год сдавало определенное количество молока, яиц. Каждый имел книжечку, в которую приемщик вносил количество сданных продуктов под роспись. Например, взамен сданного молока мы получали обезжиренное молоко, так называемый «обрат», который наша мать проквашивала, и мы ели его по вечерам с хлебом.

Небольшая часть молока оставалась дома, мать собирала сливки из кринок в трехлитровую бутыль, пока она не наполнялась почти до верху. Эта бутыль всегда хранилась в погребе. Потом мы с Федей по очереди трясли эту бутыль, пока сливки не превращались в масло. Иногда мать вытапливала его и приправляла им обед. По утрам нам мазали маслом кусочек хлеба, который мы ели с самодельным кофе. Также охотно мы пили сыворотку, называемую еще «пахтой». Все было аккуратно и с немецкой основательностью рассчитано.

Летом мать сажала пару курочек на яички и у нас появлялись маленькие цыплятки. Когда они вырастали, молоденьких курочек оставляли, петушков и старых курочек определяли на лапшу, которую мать делала сама. Ее варили, когда кто-нибудь из семьи прибаливал или к празднику. Если кто-то приезжал в гости, то мать пекла вкусные кухен или плюшки. Белую муку родителям выдавали, как рабоче-служащим, к праздникам.